Роберт М. Вегнер 
Восток – Запад

Сказания Меекханского пограничья – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=21992184
«Вегнер, Роберт М. Сказания Меекханского пограничья. Восток – Запад»: АСТ; Москва; 2020
ISBN 978-5-17-120286-6
Аннотация

Восток Меекханской империи – край неспокойный. Здесь пролегает граница с побежденным, но не сломленным государством воинственных кочевников, здесь во множестве встречаются Урочища, проклятые места, где можно столкнуться с невероятными чудовищами. Здесь вольный отряд генерала Ласкольника, что когда-то принес империи победу над кочевниками, продолжает нести службу и бороться против угроз – явных и тайных.
А угрозами Восток богат. Как богат и тайнами. А на Западе стоит город-государство Понкее-Ла, где растет влияние нового культа бога войны Реагвира, чья сила излечивает немощных и дарует зрение слепцам. Молодой вор Альтсин оказывается втянут в интригу, связанную с похищением главной реликвии культа, – меча, что по легенде принадлежал самому Реагвиру.
Альтсин еще не знает, какие зловещие тайны ему откроются, не знает, каким невыносимо тяжелым может быть божественное благословение, а главное, какой страшной окажется правда о том, кем являются боги на самом деле.

Роберт М. Вегнер
Сказания Меекханского пограничья. Восток – Запад

Robert M. Wegner
OPOWIESCI Z MEEKHANSKIEGO POGRANICZA.
WSCHOD – ZACHOD
Публикуется с разрешения автора, издательства Powergraph и при содействии Владимира Аренева и Сергея Легезы
Copyright © 2010 by Robert M. Wegner
Copyright © 2010 by Powergraph
© Сергей Легеза, 2016, перевод
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2016
Copyright © 2015 for the map of Meekhan by Jolanta Dybowska
© ООО «Издательство АСТ», 2019

Восток. Стрела и ветер

И станешь ты стеною

Постоялый двор «Вендор» стоял на восточной окраине поселения. И хотя Лифрев был не каким-то там местечком, а большим, насчитывавшим более двух тысяч жителей, городом, что лежал на торговом пути между Меекханской империей и землями под властью се-кохландийских племен, все равно казалось, что «Вендор» попал сюда совсем из другого мира.
Прежде всего из-за его размеров. Само подворье было большим квадратом со стороной ярдов в шестьдесят, а северный и южный концы его подпирались двумя конюшнями, где могло одновременно разместиться более двухсот лошадей. С западной же стороны вставало основное здание.
Основное здание…
Было оно трехэтажным, что уже редкость в этих землях. К тому же построили его из кирпича, а не из серого песчаника, как большинство домов в городе, да еще покрыли красной черепицей, а такому могла позавидовать даже ратуша.
На этом, впрочем, красота постоялого двора и заканчивалась. Стены его были в три фута толщиной и скалились щелями окон, высоких, но настолько узких, что и ребенок не проскользнул бы внутрь, к тому же закрывались они солидными, окованными металлом ставнями. Двери также не были просто украшением: толщиной в три пальца, низкие, проклепанные железными гвоздями и посаженные на петли шире мужской ладони, они подошли бы скорее для замковой стены, а не для гостеприимного постоялого двора.
Легко можно было представить себе, как в несколько мгновений дом превращается из приветливого к путникам места отдыха в огрызающуюся во все стороны стрелами крепость.
И, пожалуй, именно поэтому он прекрасно подходил пограничному городку и этим неспокойным временам.
Было уже порядком за полночь, когда на тракте застучали копыта десятка-другого коней. Несмотря на позднее время, многие из гостей еще не ложились, одно из окон-бойниц вдруг осветилось, кто-то крикнул, и вокруг вскипело внезапное движение.
Наружу высыпали люди, слуги и сонные конюхи побежали к животным, успокаивая их, помогая сойти всадникам. За слугами из постоялого двора принялись выходить гости, покатился гул разговоров.
– Серый Волк…
– Старый Войдас говорил ему, чтобы подождал…
– Ласкольник – это тот, кто поймал…
– Пару дней как он отправился в дикие поля за а’кеером гердоонцев.
– Ну, гляньте-ка, добрые люди…
– А и потрепали их, видать, стычка изрядная случилась.
– Вон, носит волчью…
– На лошадей смотри, Авент, на лошадей.
И вправду, как люди, так и кони выглядели погано. У одного из всадников голова обернута тряпкой, другой бросался в глаза порыжелой повязкой, кое-как затянутой на бедре, у кого-то еще рука на простой перевязи. На всех заметны следы схватки: порубленные панцири, треснувшие щиты и погнутые шлемы. Но куда важнее было то, как они сидели в седлах: сгорбленные, пошатывающиеся из стороны в сторону, чуть не засыпающие на конских хребтах. А когда друг за другом начали они наконец-то спускаться на землю, то некоторое время покачивались на трясущихся ногах, не зная толком, что делать.
Еще хуже выглядели кони. Загнанные, худые, со сбитой шерстью и запавшими боками, они стояли, неловко раскорячившись, свесив головы и тяжело дыша. Картина беды и отчаяния.
На подворье появился владелец «Вендора», старый Бетт.
– Быстрее, ламаги ! Лошадей в конюшни, расседлать, вытереть, расчесать, наполнить кормушки и поилки. Людей внутрь! Что, господин генерал, тяжелый день?
Мужчина, к которому он обращался, как раз сходил с сивого жеребца. На человеке был простой военный шлем со стрелкой-наносником, кавалерийская кольчуга, черные кожаные штаны и серая епанча – столько можно было рассмотреть в свете факела. Человек небрежно махнул трактирщику и сразу направился к стоящему чуть поодаль коню. В изукрашенном серебром седле, склонившись и обняв конскую шею, сидел молодой парень. Мужчина ухватил его за плечо и осторожно потянул вниз. Парень внезапно дернулся, заорал дурным голосом и обмяк. Из-под почерневшей повязки на его животе потекла кровь.
– Кайлеан!
Ближайший из всадников соскочил с седла и подбежал. Девушка. Одевалась она на мужской манер: шерстяные штаны, льняная рубаха, сапоги до колен – ничего странного в этой части мира, где женщины часто помогали мужчинам в перегоне стад и иных трудах, что требовали верховой езды. Но на рубаху ее была наброшена кольчуга с короткими рукавами, из-под нее высовывался край набивного колета, а широкий, мастерски сплетенный пояс оттягивала сабля. А это уже был отнюдь не привычный вид даже для местных женщин.
Девушка подхватила раненого за ноги, и вместе они внесли его на постоялый двор.
Военный бесцеремонно сдвинул кружки и миски с ближайшего стола. Осторожно положили парня на испятнанные вином и соусом доски.
Двое купцов, дремлющих оперев головы на сплетенные руки, вскочили с мест.
– Вы чего?! Чего… – затянул пьяным фальцетом тот, что помоложе.
Мужчина проигнорировал его, все внимание сосредоточив на раненом. Его спутница подошла к купцам и принялась что-то шептать, держа ладонь на рукояти сабли. По мере того как она говорила, боевой дух, казалось, покидал пьяниц, а потом оба они, бормоча извинения, поплелись в другой угол комнаты.
Офицер снял шлем, открывая взглядам седую челку, некоторое время осторожно осматривал раненого. Тяжело вздохнул и повернулся, ища взглядом своих людей.
– Бендарей, Рюта, Дагена, передайте остальным. Управятся в конюшне, вьюки – внутрь. Раненых сразу наверх. И пусть кто-нибудь позовет Аандурса.
Владелец постоялого двора уже стоял рядом:
– Слушаю, генерал.
– У него горячка, со вчера блюет кровью и желчью. – Офицер указал на парня. – Нам нужен медик, лучше всего Вайльхорн.
– За медиком я уже послал, но вот старый чародей… Хм… Нет его, пару дней как уехал в Верленн.
– Проклятие! Авейн не доживет до рассвета с такой раной в брюхе.
Берт покачал головой:
– Ничего не поделаем, генерал. Все в руке Владычицы. У меня три свободные комнаты наверху. Одну я уже приготовил для раненых.
– Буду благодарен. И одну – для женщин.
– Как обычно.
Девушка будто бы хотела что-то сказать.
– Не начинай снова, Кайлеан. В конюшнях нынче спит человек сорок возниц в подпитии.
– Ничего бы с нами не случилось.
– С вами нет – а с ними? И чего ты до сих пор здесь торчишь? Кажется, у твоего коня проблемы с передней ногою. И только ты сумеешь это чудовище расседлать, не будучи покусанной и стоптанной. Управься с ним и промой настоем из ромашки. Жаль такое славное животное.
Мгновение они мерили друг друга взглядом, серые глаза мужчины и зеленые – девушки. Наконец она гневно фыркнула, развернулась, метя воздух темно-русой косичкой, и вышла.

* * *

Утром она проснулась последней. Открыла глаза и некоторое время таращилась в беленый потолок, стараясь вспомнить подробности последних дней. Воспоминания были размытыми, неясными, наполненными жаром сражений, свистом ветра в ушах, стуком копыт идущих галопом коней и звоном скрещивающихся сабель. А закончилось все долгим, отчаянным бегством да погоней, сидящей на загривке. Она непроизвольно дотронулась до повязки, стягивавшей ее левое плечо. Одеревеневшие мышцы болели сильнее раны.
Подъем казался дурной идеей, но со двора доносились звуки суеты, а остальные три женщины, с которыми она делила комнату, уже успели выйти.
Она тяжело вздохнула и, проклиная ноющие мышцы, сползла с кровати. В углу нашла миску и кувшин с водой. Умыла лицо, заплела косицу и собрала разбросанные части одежды. С предыдущего вечера она помнила только, что была так измучена, что стягивала их, мечтая о постели. Втиснулась тогда между Леей и Дагеной и уснула, прежде чем обе прекратили ругаться.
Поколебавшись, она отбросила пропотевшие вещи в угол и вытащила из вьюков чистые. Зеленая рубаха, синий кафтанчик, темно-синие штаны, свежие онучи. Когда она наконец натянула высокие сапоги и перепоясалась саблей, почувствовала себя куда лучше.
Кошмары предыдущих дней побледнели.
Она услыхала стук когтей по полу, и из темного угла появился пес. Зверь был палевым, похожим на степного волка, но больше и массивней. В холке он доходил ей до середины бедра, а мощные челюсти, казалось, предназначались для дробления костей.
– Привет, Бердеф… – Она присела и почесала его за ухом. – Я уже боялась, что ты не сумеешь нас догнать. Хорошо, что ты вернулся, но не крутись здесь, особенно около конюшен. Кони этого не любят.
Пес заворчал и отошел в угол. Потоптался там по кругу и свернулся на полу.
– Ну ладно, если хочешь, то можешь остаться и здесь. Я иду в конюшни.
И вышла.

* * *

На подворье было людно. В «Вендоре», кроме ее отряда, стояли еще и купцы, идущие с караваном в Тенкор, несколько странствующих торговцев-нищебродов, пара фокусников, группка пастухов и порядком иного люда – невесть каких занятий. В эту пору те, кто уже успел протрезветь или же, к досаде Бетта, не упился в прошлый вечер, суетились по всему двору. Караван – десяток тяжелых, крытых полотном фургонов, в каждый из которых впряжена была четверка лошадей, – собирался в путь. Предводитель его, красный с лица и со злостью в глазах, матерился, будто сотня сапожников, ясно давая понять, что именно он сотворит со своими возницами, ежели те тотчас не пустятся в дорогу.
– Сейчас же! – надрывался он, размахивая руками. – Слышите, недостойные и плевка козьи ублюдки?! Сейчас же!!
Фургоны неторопливо покидали подворье с эскортом двадцати вооруженных до зубов всадников.
Нескольких она узнала. Чаардан Веторма.
Она свистнула в два пальца и помахала последней двойке. Те поприветствовали ее в ответ, не пытаясь перекрикивать царящий здесь бедлам.
Сам Веторм, в седле, чуть склонившись, как раз разговаривал с Ласкольником. Командира она узнала, главным образом, по седой шевелюре. Одетый по-праздничному, гладко выбритый, выглядел он так, словно несколько последних дней провел, вылеживая под пуховой периной.
Наконец Веторм кивнул, улыбнулся, пожал Ласкольнику руку и погнал вслед каравану.
Кха-дар неспешно подошел к ней:
– Доброго дня, Кайлеан. Как спалось?
– Доброго дня, кха-дар. Не знаю, не помню. Не слышала даже храпа Леи. Что там у старого злодея?
– У Веторма? Сама видишь, трудится нынче, предоставляя эскорт для караванов немветских купцов. Платят порядком, дают еду и процент от прибыли. К тому же – скучная работа, словно кишки в масле.
– Хотелось бы и мне порой так поскучать. Без обид, кха-дар.
Тот чуть улыбнулся.
– Я тебя прекрасно понимаю, девушка. Но… служить людям, которые и дня не провели под голым небом, но говорят тебе, куда ехать, как быстро, с кем биться – и даже когда слезать с коня? Ну, скажи-ка сама.
Он демонстративно передернулся.
– Я проведал твоего коня. Выглядит лучше, но ногу я осмотреть не сумел, скотинка даже на меня зубами щелкает. Тебе бы с ним поговорить, объяснить, кто здесь командует.
– Я пытаюсь, кха-дар, пытаюсь каждый день, но он все еще считает, что пуп вселенной – это кони.
Он улыбнулся и отправился по своим делам. Кайлеан же пошла к хозяйственным пристройкам.
В конюшне было пусто. Торин приветствовал ее благодушным пофыркиванием. Она погрозила ему пальцем:
– Ты снова ведешь себя словно дикарь. Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не пытался кусать людей из нашего чаардана?
Он фыркнул снова, чуть менее благодушно.
– Никаких «но», – ласково похлопала она его по стройной шее. – Последние три дня ты был молодцом. Я тобой горжусь.
Он игриво толкнул ее башкой, едва не опрокинув.
– Да тихо ты… – Она склонилась над его обмотанной полотном бабкой. – Лучше покажи ногу.
Опухоль явно спала. Мазь творила чудеса.
– Ну, сегодня ты еще бегать не станешь, а вот через день-другой начнем прогулки.
Она проверила, полны ли ясли овса и есть ли в поилке свежая вода. Все было в наилучшем порядке.
Выходя, она снова столкнулась с командиром. На этот раз рассмотрела его куда внимательней: кавалерийские штаны, сапоги из лучшей телячьей кожи, темно-красный бархатный кафтан, из-под которого отсвечивала белизна рубахи. Кафтан затянут тяжелым, посеребренным поясом, на котором, как видно для контраста, висел длинный прямой меч в простеньких ножнах.
– Сватаешься, кха-дар?
Он отогнал ее взмахом руки.
– Иду к гендорийцу торговаться за тех лошадок, что мы отбили. Это ведь был его табун. Старый хитрец попытается откупиться сеном. А по дороге у меня еще одно дело.
– Ага. До полудня есть что делать? Я бы проведала семью.
– Иди, – бросил он коротко. – Скажи Анд’эверсу, что будет работа для кузнеца.
– Скажу…
Внезапно она приметила, как из противоположной конюшни выходит Кошкодур, ведя сивого коня с уздой, украшенной серебром, и снаряженного будто в дорогу. Даже меч и щит приторочены к седлу. Два других коня стояли рядом. Трое верховых с черными лентами, вплетенными в гривы. Она сдержала стон.
– Авейн?
– Да, дочка. Сегодня ночью.
Где-то внутри нее отозвался стыд. Один из ее друзей умирал, а она спала как ни в чем не бывало. Даже не попрощалась с ним.
– Он не приходил в себя. – Казалось, Ласкольник читал ее мысли.
– Кха-дар, – заколебалась она, – может, в амрех  пойду я? Будет порядком слез и криков. Люди ведут себя иначе, когда рядом женщина.
Он покачал головой, стараясь не смотреть ей в глаза.
– Нет, дочка. Тут командую я, и это мой камень. Не свалю его на чужие плечи.
Она еще раз глянула на сивого коня.
– Сольвен был последним сыном вдовы травника. Теперь она осталась одна. Я ее знаю. Позволь мне пойти хотя бы к ней.
Он внимательно посмотрел на нее.
– Ты и вправду хочешь этого?
Она выдержала его взгляд.
– Нет, кхе-дар, не хочу. Но я знаю его мать, Вейру, и будет лучше, если именно я верну его домой.
Он медленно расслабился:
– Хорошо, Кайлеан. Ступай.
Она взяла у Кошкодура поводья сивки и, оглаживая коня по ноздрям, шепнула:
– Пойдем, путник, пора домой.
И в тот же самый миг она словно исчезла. Люди рядом с ней опускали глаза, делая вид, что у них есть более важные занятия где-то на уровне роста мелкой домашней скотинки. Неправильно таращиться, когда душа мертвеца возвращается домой.
Кайлеан по той же причине не садилась на коня. Место в седле предназначалось для воина, павшего в битве. Во вьюках лежала изрядная часть их последней добычи. Вместе с оружием, упряжью, седлом и конем она представляла собой немалое богатство.
Но шла Кайлеан с этим к женщине, последний сын которой теперь стал пищей для воронов в степи.
Амрех  – это воистину тяжелый камень.
Она прошла центром города, образованным перекрестком двух главных улиц. Никто ее не цеплял, никто не приветствовал, хотя многих она знала. Да и сама она делала вид, что здесь она – чужая.
Амрех  – это камень, который до́лжно нести в одиночестве.
Прежде чем она добралась до места, Кайлеан уже поняла, что будет непросто.
Вдова травника дожидалась ее перед домом. В редеющие седые волосы она вплела черные ленты. Знала.
На расстоянии десятка шагов стояла толпа зевак. Старую Вейру не слишком-то любили. Она считалась ведьмой и отравительницей. Большинство явились, чтобы упиться ее болью.
Кайлеан подошла прямо к вдове. Подала ей поводья:
– Я привела его домой, матушка Вейра.
Черные глаза глядели на нее с хмурой одержимостью:
– Привела? А мне кажется, что мой Сольвен лежит где-то в травах с черной стрелой в сердце и что вороны выклевали ему глаза.
Кайлеан резко вздохнула. Потом, согласно обычаю, повторила:
– Я привела его домой. Погиб он смертью воина.
Смех старухи был страшен:
– Смертью воина? Меня не обманешь, девушка. Я знаю, как оно было. Мне это снилось. Буря в степи, ночь, вихрь и дождь. Молнии на небе и на земле, безумная гонка через море трав. Ржанье лошадей, свист стрел и лязг клинков. Я чувствовала его страх, страх моего маленького сыночка, и его стыд из-за этого страха. Я ощущала его отвагу и глупую, безумную надежду на то, что он – выживет.
Одинокая слезинка скатилась по морщинистой щеке.
– Я чувствовала стрелу, которая ударила его в грудь, вместе с ним я падала с коня – и умерла там, в степи, в дожде, в грязи и битвенной кипели.
Черные глаза вспыхнули ненавистью.
– Потому не говори мне, что привела его домой! Ты оставила его там, в грязи, ты и этот ублюдок Проклятых, Ласкольник!
Кайлеан прикрыла глаза. Этот камень оказался тяжелее, чем она думала.
– Такая судьба, – прошептала она.
– Судьба?! Судьба!! Его судьбу ткал Серый Волк с того момента, как Сольвен присоединился к вашему чаардану. Но и судьба Ласкольника вскоре исполнится. Слышишь? Исполнится. Смерть идет к нему, смерть в дожде, и в буре, и в свете молний. Мне снилось это в прошлую ночь. Берегись, Кайлеан, потому что я видела и тебя. Ты ехала на жеребце, черном, словно ночь, а следом шли огонь и дым. В руке ты держала саблю, доспех твой был из костей и перьев, а на лице – кровь. И ты пела, а слова песни стали черными птицами, что летели пировать на мертвецах. Берегись, Кайлеан.
Толпа замерла. Известно было, что травница иной раз пророчествует. Несколько женщин сложили пальцы в знаки, отгоняющие зло. Кайлеан в третий раз протянула ей поводья.
– Я привела его домой, – было странно, но голос ее не дрожал. – Примешь ли его душу или мне придется угнать его в степь?
Морщинистая ладонь приняла повод. И внезапно из вдовы вытекла вся суровость и гнев. Она покачнулась и – когда бы не вожжи – упала бы на землю.
– Приветствую тебя дома, – прошептала она едва слышно. – Приветствую тебя дома, сыночек.
Она повернула залитое слезами лицо к девушке.
– Почему?! – Голос ее ломался и дрожал. – Почему, Кайлеан? Почему именно он? Почему не кто-то другой? Почему не я?
Она выкрикнула этот последний вопрос прямо в небеса. Кайлеан приобняла ее.
– Не знаю, матушка Вейра. Я всего лишь глупая девушка. Знаю немного. Такая судьба.
Старуха понемногу начала успокаиваться:
– Судьба, говоришь. Пусть будет судьба.
Она неловко высвободилась из объятий.
– Благодарю, что ты привела его домой, Кайлеан. Его душа благодарна, – добавила она традиционные слова.
Слыша топот копыт, девушка повернулась.
– Кайлеан! – Лея выглядела так, словно проскакала десять миль. – Все к «Вендору». Молнии под городом!

* * *

В «Вендоре» было людно. Постоялый двор напоминал осиное гнездо, в которое ткнули палкой. На подворье топталось с полсотни коней, между ними суетились люди. Кайлеан прикинула, что их число превышает сто. Все вооружены. Большинство – кричали.
– Две сотни, говорю тебе, две сотни – как нечего делать.
– Дуришь!
– Они встали под городом средь бела дня! Не посмели бы, окажись их меньше.
– Так ты небось так перепугался, что у тебя в глазах двоится.
– Что-о-о?! Что ты сказал?!
– Говорю вам, битва грядет. Не может же быть, чтобы се-кохландийцы въезжали сюда просто так.
– А Ласкольник? Что он сказал?
– Да кто ж его разберет! Но, насколько я знаю Серого Волка, он им спуску не даст.
Она оглянулась через плечо, чтобы проверить, кто это там признается в таком товариществе с ее командиром. Этого парня в грязном кафтане она видела впервые в жизни.
Она пожала плечами.
Подошла к трем мужчинам, что занимались осмотром и правкой оружия. Те были из чаардана Веторма.
– Уже вернулись? – спросила она. – Быстро же вы.
Самый старший, которого звали Галкой, гневно скривился.
– Мы едва за город выехали, как появились Молнии. На глаз – с пять дюжин. Проехали в сотне шагов от нас, но я все равно видел, как их гляделки горят от мысли о добыче. Тьфу! – Он сплюнул на землю. – Проводник нашего каравана аж обосрался от страха и приказал поворачивать. И пока мы здесь сидим, до тех пор и грошики пропадают, потому как купцы платят от перевезенного товара, а не от времени.
– Кайлеан, а верно, что вас именно Молнии потрепали?
Вопрос задал самый невысокий из них, с ногами кривыми, словно коромысло. Она не сумела вспомнить его имя.
– Еще неизвестно, кто кого потрепал, – буркнула она в ответ.
– Зато известно, чей чаардан прибыл на постоялый двор ночью – окровавленный и на загнанных лошадях.
– Знаешь ли… Грел, – вспомнила она его имя. – У нас за спиной далекая дорога была.
Галка усмехнулся в усы.
– Ты нам здесь, девушка, голову-то не морочь. Куда вас старик гонял?
– За Авенфель, – сказала она чуть менее уверенно, чем хотела, надеясь на кое-какую реакцию.
И не ошиблась. Вся троица аж подпрыгнула.
– Сто миль? – просопел Грел. – Всего лишь с тридцатью людьми? Ласкольник что, ошалел вконец? Туда бы и полка было мало.
Она гордо выпрямилась:
– Полка было бы мало, а вот Серый Волк пошел и вернулся. Гердоонцы десять дней назад перешли границу, сожгли три дворища, прихватили табун лошадей, потрепали военный разъезд и снова сбежали за реку. Вы наверняка о том слышали. Да только наш кха-дар отправился следом. И теперь пятая часть их не сунется больше сюда никогда.
Галка покивал:
– Я слыхал об этом отряде. Говорят, было в нем с сотню лошадок.
Она усмехнулась:
– Меньше шестидесяти. У людей от страха всегда двоится в глазах.
– И что было потом?
– После того как они сбежали за границу, разделились на три группы. Первая пошла на юг, на пастбища, увела коней. Мы накрыли их ночью, когда они встали лагерем. Не знали, что кто-то идет по их следу, к тому же упились награбленным вином, а потому мы взяли их, словно детей, во сне. И кха-дар отослал четверых, чтобы отогнали табун назад.
– Значит, дальше отправились всего двадцать пять?
Кайлеан не стала комментировать.
– Вторая группа направилась к Чарех-Дир, шли тяжело от награбленного добра, словно князья какие. Говорю вам – столько всего везли! Ковры, гобелены, ткани, посуду, чаши, оружие. И все – взятое в дворянских и купеческих поместьях. Даже жалко было оставлять.
Они покивали: мол, что-что, а это они понимают прекрасно.
– Вы до всех добрались?
– Почти. – Кайлеан позволила себе легкий вздох. – У них были уставшие кони, груженные сверх всякой меры, а к тому же им не хотелось драться, потому они сразу же бросились врассыпную. Как видно, всякий надеялся, что именно ему удастся сбежать с добычей. Мы их выбили, – она огляделась: вокруг начала собираться толпа, – легче легкого. Но у одного был такой сивый жеребчик. Эх, скажу я вам, что за конь. Когда перешел на рысь, мой Торин едва поспевал за ним. А потом тот кочевник обрезал вьюки – и мы с Торином словно остановились. Я послала стрелу, но промазала. Сукин сын сбежал.
– Как видно, не то ему на роду написано, – проворчал кто-то за ее спиной.
– Погоди. – Галку рассказ явно увлек. – Получается, вы все то добро вывалили на землю?
– Не оставалось времени, чтобы брать все. Кроме того, согласно закону, все, что мы нашли, прошлый владелец может выкупить за четвертую часть стоимости. Жаль было коней нагружать.
Люди Веторма только усмехнулись.
– Потому мы и взяли лишь то, у чего нет хозяина, – только деньги – и отправились дальше. Тогда-то и начались наши проблемы. Из Чарех-Дир за нами послали погоню, и мы отошли на север. Кха-дар прекрасно знал, что делает: как раз грянула буря, и погоня двинулась на запад, думая, что мы рванули к границе. А мы бочком, бочком, втихую, и добрались до остатков гердоонского а’кеера за две мили перед их стойбищем, подле Аггар-Дум. Мы стоптали их, разогнали пасущиеся табуны и только тогда повернули на запад.
Она замолчала, не зная, что еще можно добавить. Некоторое время стояла тишина.
– Так кто ж вас порезал? – не выдержал Грел.
Она криво усмехнулась.
– Ну как – кто? Молнии.
– Ха! Я же говорил!
– Не напрягайся, Грел, – последний из людей Веторма толкнул его в плечо. – Понятно, что Серый Волк не дал бы потрепать себя кому ни попадя. Сколько их было?
– Сотня. Наткнулись мы на них ночью, и, пожалуй, они столь же сильно удивились, как мы. Мы прорвались, но они пошли по следам. Два дня сидели у нас на загривке.
Галка покивал:
– Наездники Бури. Так далеко на западе. Йавенир редко высылает свою гвардию в эту сторону. Это может означать проблемы. Ласкольник сообщил кому следует?
– Да. Гонцы отправлены в Верлен и Берегонт.
– Это хорошо. Плохо, когда Молнии показываются между разделенными кланами. Может, они готовят серьезный налет?
Она пожала плечами:
– Может. А может, Йавенир послал их, чтобы напомнили строптивым вождям, что это он – Отец Войны?
– Может, и так. – Грел усмехнулся. – Ну хоть что-то хорошее выяснилось из вашего лазанья где не просят. Хорошо быть своевременно предупрежденным. Думаешь, это те же, с которыми вы схлестнулись?
– Ты их видел вблизи? – ответила она вопросом на вопрос.
– Почти как тебя.
– Были побиты?
– Нет.
– Ну тогда это не наши. У тех, с которыми мы столкнулись, щиты треснувшие, а кольчуги в дырах.
– И это хорошо, потому как, – Галка повысил голос, – какое-нибудь дурачье того и гляди начало б гавкать на Серого Волка, что-де его вина, что, мол, он привел за собой Молний.
Кайлеан посмотрела через плечо. Несколько человек пыталось раствориться в толпе. Узнала она старого Вырру и одного из сыновей шорника, которого Ласкольник в прошлом месяце не принял в чаардан. Ну понятно.
– А где мой кха-дар? И ваш?
Галка фыркнул:
– Как это где? Сидят в трактире и совещаются – с бургомистром, Гендориком и парой других купцов. Да с половиной города в придачу. Истинная ярмарка, раздери их.
Она попрощалась кивком и двинулась к постоялому двору.
Внутри было побольше народу, чем она ожидала. Три длинных стола поставили посредине главного зала. Заседали за ними важнейшие из мещан. Остальные толпились под стенами, прислушиваясь и вставляя собственные, часто оскорбительные, замечания.
Когда она вошла, как раз говорил бургомистр адк-Верхоф. Из-за одышки он то и дело прерывался и отирал потное лицо льняной тряпкой:
– …и потому я вам говорю, люди, что нет причин для беспокойства. И уж точно нет причин вооружаться и готовить какие-то там военные экспедиции. Это всего лишь…
– Это же Молнии! – заорал из угла какой-то горлопан. – Ублюдки Шейрена! Надобно их перерезать, пока они не перерезали нас!
– Ве-е-ерно!!
Толпа подхватила идею навести порядок, словно речь шла о том, чтобы выдуть пару бочек дармового пива.
– Смерть мерзавцам!
– Спустить с них шкуру!
– Стоптать их!
– Ежели не армия, то мы!
– Итак…
Кайлеан принялась проталкиваться к пятачку за спиной Ласкольника, где стояли остальные из ее чаардана.
Кха-дар сидел рядом с бургомистром. Он как раз неторопливо поднялся и обозрел все вокруг. Куда падал его взгляд, крикуны затихали.
– Вижу, ты, Кадех, скор в драке, – воткнул он взор в самого горластого сторонника наведения порядка. – А твоя собственная жена каждый день дает тебе в морду так, что аж шум стоит.
Несколько человек засмеялось, он утихомирил их взмахом руки.
– Впрочем, как я погляжу, таких, как ты, здесь вдосталь. Но когда се-кохландийцы копьями снимут вас с седла – быстренько поменяете решение. Это не группка бандитов, которые выбрались грабить и убивать. Проклятие, это же гвардия Йавенира, Отца Войны всех племен. Они не ходят за добычей, потому что и так со всякого похода имеют свою долю. Думаю, бургомистр совершенно прав. Это наверняка посольство.
Он сел. Встал старый Кеверс, владелец самых больших в городе торговых складов.
– Посольство или нет, – проскрипел он паскудно, – а должно нам соблюдать осторожность. С ними никогда ничего не известно.
– Именно! – крикнули на этот раз из темного угла. – Может, они шпионить пришли?
По залу пронесся неприятный шум.
– Я уже говорил вам, что это могут оказаться послы. – Бургомистр пытался перекричать нарастающую бурю. – И нам нужно принять их как послов. Возможно, они направляются к князю дер-Авдару, и худо нам придется, ежели по дороге они столкнутся с какими проблемами.
Последнее замечание подействовало. Шум стих. Князь Фергус-дер-Авдар владел огромными поместьями и был правой рукой императора в провинции. Тяжелой правой рукою. Мало кто в здравом уме пожелал бы с ним задираться.
– И потому я говорю: ждать. Продадим им все, чего потребуют, и смотрите мне, чтобы без обдираловки. – Бургомистр выразительно глянул на сидящего поодаль Кеверса. – Может, из этого посольства получится что хорошее для города и окрестностей.
– Не только для города и окрестностей, но и для славы Владычицы Степей и ее Детей. А также для выгоды всех правых, богобоязненных людей на этой земле.
На этот раз от тишины зазвенело в ушах. Все взгляды устремились к молодому мужчине, который воздвигся в углу.
– Кто ты? – спросил адк-Верхоф.
Мужчина исполнил дворцовый поклон, метя пыль полою широкого плаща. Поклон этот в переполненной людьми, пропахшей потом комнате казался издевкой.
– Аредон-хеа-Цирен, к вашим услугам. Квард’келл, Меч Правды, Третий Клинок Владычицы Степей в храме Милосердия и Справедливости в Йерф.
Тишина сделалась еще глубже, на миг показалось, что никто не знает, как поступить. Первым среагировал Ласкольник, слегка поклонился и сказал:
– Обычно Ловчие Лааль Сероволосой обладают чем-то бо́льшим, чем просто слова, в доказательство того, кто они такие.
– Конечно.
Чужак улыбнулся, одной рукою извлек из-за ворота медальон, а второй отбросил плащ на плечо. Рукоять меча блеснула серебром, и показалось, что черные и красные знаки, украшавшие ножны, слегка раскалились.
Кайлеан глянула на Ласкольника. Эта демонстрация, похоже, не произвела на него впечатления. Генерал махнул ладонью:
– Могу я взглянуть на медальон? И на письмо?
Мужчина подошел к лавке, вытаскивая из-за пояса сложенную залакированную карточку. Кха-дар склонился, внимательно осмотрел висящий на шее пришлеца медальон, на котором изображено было лицо молодой женщины, окруженное мчащимися лошадьми, сломал печать и развернул бумагу. Наконец кивнул, удовлетворенный.
– Ловчий, – сказал он громко. – От храма в Йерф – длинная дорога.
– Увы, в эти неспокойные времена нам приходится идти туда, где мы нужны, и служить там, где возрастает угроза зла. – Мужчина говорил таким тоном, что не понять было, цитирует он символ веры или просто издевается.
Кайлеан присмотрелась к нему внимательней. Молодой, светлые волосы, голубые глаза – был бы даже симпатичным, если бы не слишком большой нос и ироническая гримаса, приклеившаяся к губам. Под плащом он носил голубой кафтан, украшенный серебряной нитью, зеленую рубаху и темные штаны, по последней моде заправленные до колен в высокие кавалерийские сапоги. На руках – перчатки. Выглядел как фат, а не как представитель вооруженной руки сильнейшего из храмов восточных провинций.
Ловчий спрятал медальон под кафтан и повернулся к толпе:
– Именем Храма и Владычицы Степей, под угрозой проклятия я запрещаю любые провокации против Наездников Бури, любые враждебные жесты. Се-кохландийцы останутся здесь самое большее до вечера. Они никому не причинят вреда. А теперь, – он повысил голос, – я хотел бы поговорить лично с бургомистром, генералом Ласкольником и капитаном Ветормом. Если они посчитают потом, что надо, добрые люди, поделиться услышанными от меня вестями с вами, то наверняка так и поступят.
Комната начала пустеть. Кайлеан в этот момент замешательства проскользнула лестницей наверх, в свою комнату, желая воспользоваться ее маленькой тайной.
В комнате не было никого, не считая пса, который, похоже, с самого утра не двигался с места.
– Тихо, – шепнула она. – Оставайся.
Она отодвинула лежащий на полу толстый мат и легла на доски. Приложила глаз к самой большой щели. Принялась подсматривать.
В комнате остались только четверо. Бургомистр, Ласкольник, Веторм и Ловчий. Некоторое время все молчали, внимательно переглядываясь.
– Итак? – начал Веторм, скрещивая руки на груди. – Как понимаю, ты как-то связан с прибытием Молний? В чем там дело?
– Отче, – ласково поправил пришлец.
– Что?
– Отче. Так надлежит обращаться к воину Святого Ордена Владычицы Степей, когда он исполняет свои обязанности. Знаю, не похож, однако я – монах ордена Ар-Квард’келл, а это что-то да значит для всякого честного и набожного человека в империи.
Веторм слегка наклонился, оперся о лавку.
– Честные и набожные люди в этой провинции империи, – процедил он, – приветствуют се-кохландийцев стрелами да саблями. Те, кто так не поступает, весьма подозрительны.
Кайлеан глядела сверху, а потому могла лишь вообразить издевательскую ухмылку, искривившую лицо Ловчего.
– Честные и мудрые люди, – сказал тот, – умеют видеть несколько дальше расстояния сабельного удара и даже дальше, чем летит стрела из лука. Потому стараются видеть больше и больше понимать. Остальным следовало бы слушать их решения и делать вид – хотя бы делать вид, – что они понимают хоть что-то из происходящего вокруг.
Ладони Веторма сжались в кулаки. Ласкольник положил ему руку на плечо:
– Прежде чем вы оба начнете ставить под сомнение честь своих матерей, давайте выслушаем, что желает сказать нам отче хеа-Цирен, – произнес он спокойно.
Монах вытащил из-под плаща кожаный футляр:
– Прежде чем я начну, скажу лишь, что дело это не имеет ничего общего с последним рейдом генерала Ласкольника на территорию се-кохландийцев, – вздохнул он тяжело. – Нынче ночью я надеюсь завершить следствие, что началось больше года назад.
– Завершить с помощью Молний? – В голосе Ласкольника не удавалось прочесть ничего, кроме искреннего интереса. – Разве у Храма нет собственных отрядов?
– У Храма Владычицы Степей есть собственные отряды. Согласно императорским законам – числом четыреста сорок шесть солдат. А еще – тридцать три брата ордена Ар-Квард’келл, оружной руки иерархов. Но этого маловато для наших нужд.
Веторм фыркнул:
– Да, вы спите и видите ту власть, что была лет триста тому, во времена Микохерна, когда Храм имел восемнадцать тысяч головорезов, готовых сорваться с места по одному кивку, и когда вы и вправду правили на Востоке. Снова хотелось бы вам, чтобы люди падали ниц перед жрецами и целовали их обувку, а?
– Это старые дела… – вмешался бургомистр, пытаясь снять напряжение.
– Старые и – что важнее – не имеющие ничего общего с нашим делом, – заметил Ласкольник. – Зачем вам нужны Молнии? И почему – они, а, например, не какой-нибудь из наших отрядов?
Ловчий пожал плечами:
– Потому что дело это переступает границы и различия между народами. Молнии – это ведь не просто гвардия Йавенира, это еще и военная рука Владыки Бурь по ту сторону границы. До определенной степени они – наше отражение, их задача – стоять между людьми и силами зла.
– Как услышу о силах зла, – проворчал Веторм, – сразу перед глазами возникают сто тысяч кочевников, что свалились нам на голову тридцать лет назад. Горящие города и села, колья и распятия, небо, затянутое дымом, и земля, растоптанная после прохода се-кохландийских а’кееров. А во главе той орды, монах, шли именно Наездники Бури. Вот что для меня – силы зла.
– Я в этом не сомневаюсь, капитан. Не сомневаюсь, что военному, как вы, есть дело лишь до марширующих армий, войн между царствами и драк в корчмах. – Ловчий произнес это негромко и медленно, но тоном таким, что воздух, казалось, вскипел. – Потому как для меня нет большой разницы между бандой дуболомов, лупящих друг дружку сломанными лавками в грязной заблеванной избе, и бандой дуболомов, лупящих друг дружку железом где-нибудь в поле. Число их в этом случае – дело второстепенное. Я, капитан, смотрю на мир как на поле битвы между Светом и Тьмой. Между нашей Владычицей, ее Матерью и Семейством – и демонами с той стороны Мрака, Нежеланными и всеми их ублюдками. Со времен Войн Богов миновало три с половиной тысячи лет, и почти все успели позабыть, из-за чего они велись. Не из-за границ, не из-за того, кто кому станет платить подати и кому – целовать обувку. Человек другого человека может пленить, ограбить, даже убить, но Нежеланный способен сделать так, что ты и твои дети перестанете быть людьми, уничтожить вас так, как если бы вы никогда не рождались, отобрать любую надежду, вырвать вам душу и подтереть ею зад. Потому тех, кто кланяется Нежеланным, кто тянется сквозь Мрак в поисках Силы и мощи, я стану преследовать с помощью любых доступных мне средств. И горе тому, кто попытается встать у меня на пути.
Кайлеан, лежа на полу, мысленно выругалась. Проклятие, проклятие, проклятие. Болтает словно какой-то…
– Трехнутый фанатик, – снова отозвался пришлец. Она легко представила себе его усмешку. – Вы ведь именно так и подумали, верно?
И, не дожидаясь ответа, он продолжил:
– Я предпочитаю начинать разговор именно так, чтоб не увязнуть в теологических дискуссиях – для этого нет времени. Не стану вдаваться и в подробности насчет того, правдива ли речь, которой я вас огорошил, или нет: многие готовы верить моим словам, другие насмехаются, их дело. Остальное же – предельно просто. Мы вот уже год выслеживаем банду Помётников, которые пробираются туда и назад через границу. Порой месяц-полтора сидят у нас, потом – у них, потом снова у нас, и так по кругу. Когда петля начинает сжиматься с одной стороны границы – они сбегают на другую, а мы, Ловчие, лишь однажды зашли в погоне на восточный берег реки. Брат рех-Дерон вместе с тридцатью солдатами наткнулся на одно из племен и вернулся с уполовиненным отрядом. Именно поэтому вот уж месяц как мы установили контакт со Вторым Щитом Молний, их командиром на западе степей, и договорились о совместном преследовании. И петля затягивается вновь. И на этот раз – не только на одной стороне. Какие-то вопросы?
– Говоришь, банда Помётников… отче, – проворчал Веторм, – и отчего же до сих пор я ничего о ней не слышал?
– Да слышали вы, слышали, – ласково отвечал Ловчий. – Восемь месяцев тому назад резня на верленском тракте, тот маленький купеческий караван, что истребили до последнего человека. Новое Леф, малое сельцо, едва-едва десять домов, нынче там лишь руины. Полгода не прошло с того нападения. Поместье барона кер-Хитенна, ограбленное и сожженное, пастухи в Навесх, что погибли пару месяцев тому. Продолжать?
– Я помню бо́льшую часть этих происшествий. – Ласкольник поднялся с лавки и на миг исчез из поля зрения Кайлеан. – Все говорили, что это дело рук кочевников, следы вели на ту сторону границы. Вина?
Где-то сбоку звякнули металлические кубки.
– Охотно. – Монах принялся открывать футляр.
Бургомистр, до сей поры молчавший, вынул из рукава новый платок и отер лоб. Материал моментально пропитался потом.
– Помётники, – прошептал бургомистр. – Помётники ведь почитают Нежеланных и приносят им в жертву людей. Верно?
– Именно. – Ловчий кивнул.
– Они призывают демонов и тварей из-за грани миров, используют злую магию.
– Неаспектированную магию, бургомистр. Они не черпают Силу из безопасных для человечества Источников, не ходят Тропами, но тянутся ниже, к магии духов, к Силам, что дремлют на грани Мрака или за ним. – Ловчий вынул из футляра несколько пергаментных свитков и развернул их на лавке. – Даже аспектированная магия, берущая начало в источниках Силы, что считаются безопасными, горазда изменять человеческий разум, мутить его, ввергать в безумие. Именно поэтому маги и чародеи, обучаясь годами, несколько первых лет учатся лишь как этому противостоять. О неаспектированных чарах мы не ведаем почти ничего. Великий Кодекс в окончательном виде возник лишь лет триста назад, а составление его заняло четверть века. И сделано это не затем, чтобы владеющие аспектированной магией чародеи не могли иметь конкурентов, но потому, что иные разновидности чар всегда – повторяю, всегда – рушат человеческий разум, а частенько – и тело. Ахеры на севере используют магию духов, но они – не люди, в странах вне империи частенько маги, а то и целые гильдии пытаются освоить запрещенное знание. И это всегда заканчивается дурно. Впрочем, здесь, на Востоке, все тоже…
К столу подступил Ласкольник, держа четыре кубка и оловянный кувшин.
– О, прекрасно. – Монах забрал у него кубки и придавил ими уголки самого большого из пергаментов. – Это карта ближайших окрестностей.
Пергамент цвел красками. Кайлеан различила Амерту, главным образом, потому, что обозначалась она яркой синевой и знаком «вода».
– Вы правы, генерал, говоря, что все те нападения Помётников приписывали кочевникам. Они так действуют, путают следы, обманывают, наводят подозрение на других. Чем сильнее полыхает граница, тем лучше для них. Может, вас заинтересуют сведения, что когда они нападали на се-кохландийцев, то следы всегда указывали на один из наших отрядов или один из многочисленных свободных чаарданов. Чем больше между нами и кочевниками ненависти, тем лучше.
Он склонился над картой, и Кайлеан потеряла его из поля зрения.
– С сегодняшнего дня начинается большая облава на эту банду. С нашей стороны в ней принимают участие все стражники, каких мог послать Храм Владычицы Степей, и семеро Ловчих. Со стороны се-кохландийцев – триста Наездников Бури и несколько жереберов средней руки. Потому-то, генерал, вы наткнулись на Молний так далеко на юго-западе степей. Они не искали вас – всего лишь пытались захлопнуть ловушку. Какие-то вопросы?
– Отчего они здесь, а не по свою сторону границы – и где наши?
– По их сторону границы, конечно же, – фыркнул Ловчий. – Ночью наша старательно спланированная операция пошла кувырком, все перемешалось. Эта банда насчитывает где-то десяток Помётников, и несколько из них владеют сильными чарами. Они водили нас за нос: не стану скрывать, что им почти удалось ускользнуть. Отряд Молний в последний миг перешел границу, отрезая им дорогу в глубь империи. Сейчас мы точно знаем, где они находятся, и я надеюсь, что завтра утром мы с ними покончим.
– Лишь утром? – Веторм не скрывал сомнений.
Ловчий пожал плечами:
– Наверняка не ранее. Эта банда укрылась здесь, – он щелкнул пальцем по пятнышку на карте. – В Урочище.
Ласкольник кашлянул:
– Не знаю почему, но, едва увидев эту карту, чего-то подобного я и ожидал.
– А я – нет, – рявкнул Веторм. – Никто не переживет ночь в Урочище, потому нет смысла волноваться. Молнии могут возвращаться.
– Еще одна мудрость из уст капитана Веторма, – хеа-Цирен выпрямился, – что на самом деле лишь глупость. Урочища на местах битв разбросаны как по всей империи, так и за ее границами. Самое известное и большое – это Багряные холмы к югу от Старого Меекхана. То, что лежит к югу от города, настолько маленькое, что его даже не всегда отмечают в книгах магических гильдий.
Он налил в кубок вино, ополоснул горло и продолжил:
– Если спросите об Урочищах у чародеев, то услышите, что это места с исключительно активными Источниками Силы, как аспектированными, так и дикими. Скажут вам, что твари там появляются вследствие действия именно этих диких Источников. Они опишут Урочища как нечто занимающее место в естественном порядке вещей. – Он издал странный звук, наполовину фырканье – наполовину смех, и разразился сухим, свистящим кашлем. – Простите, – ни один из собравшихся за столом мужчин даже не вздрогнул. – Слишком долгая ночь на мокрой земле и в седле. Хе-хе, слуга Владычицы Степей, а ото сна в траве у меня ломит кости и кашель рвет грудь. – Он снова вернулся к рассказу: – Духовенство же, жрецы и монахи поведают вам, что Урочища – видимый след присутствия Нежеланных в нашем мире, остатки Войн Богов. Что это места, которые могут оказаться вратами в иные пространства, в иные… части Всевещности. Как правило, это места, где во времена Войн Богов велись крупные стычки или сражения с использованием невообразимых для нас Сил. В Урочищах боги либо Нежеланные сошли на землю в полной либо почти полной форме – и изменили ее.
– Нам это известно. – Ласкольник снял с пергамента один из кубков и тоже налил себе вина. – Мы живем подле Урочища, что лежит всего в трех милях к югу, – и только потому, что до сих пор оттуда ничего не вылезло. И одна из выгод – то, что с той стороны мы можем не опасаться нападения кочевников. Однако ты не ответил на вопрос Веторма. Почему ты полагаешь, что Помётники переживут проведенную в нем ночь?
Кайлеан усмехнулась сама себе. Ее кха-дар не слишком-то любил длинные переговоры и начинал испытывать нетерпение.
Ловчий вынул из футляра еще одну карту, чуть бо́льшую. Указал на голубую линию, что вилась через середину листа:
– Здесь – река Амерта. Граница между империей и се-кохландийцами. Это пятнышко у западного края – Урочище, что зовется Диким лугом, слабо активное и слабо известное. Еще одно пятно, по прямой – каких-то сорок миль, это Проклятие Гертисса, потом – Кровавый лес, Урочище, известное и вызывающее страх. Следующее – ваше, которое даже не получило собственного имени.
Сверху Кайлеан видела только руки Ловчего, что двигались от одного пятнышка к другому.
– За рекой, в степях – еще одно, известное до прибытия племен се-кохландийцев как Пустой Смех – хм, у местных кочевников было странное чувство юмора. Следующее Урочище находится вот здесь, подле Грель-Ренн, се-кохландийцы зовут его Дрег-оннен, Темное Место. Последнее из отмеченных на карте – это славное – или, скорее, бесславное – Ленрисс.
Указанные им места располагались на карте на прямой линии.
– Как видите, расстояния между ними почти одинаковы, да и большинство Урочищ – на прямой. Будь у нас карта побольше, вы бы поняли, что линия эта, – палец Ловчего скользнул по цепочке темных пятен, – кончается милях в пятидесяти на восток большим Урочищем, называемым Леннетр Оверт. Оно настолько велико, что никто не знает его истинных размеров. Говорит ли вам о чем-нибудь это название?
– Леннетр Оверт на языке даврийских племен означает Смерть Оверта или Падение Оверта. – Ласкольник медленно поставил кубок на стол. – Даврийцы говорят, что это имя они переняли от племен, которые ушли с тех земель на восток почти пятьсот лет назад. Верят, что там погиб Оверт, сын…
– Он не был ни сыном, ни дочерью и звался не Оверт, – произнес сурово Аредон-хеа-Цирен. – Истинного названия – поскольку это не имя – мы не знаем. Оверт являлся некой разновидностью тварей, которых нет в нашем мире, а с парой Нежеланных единила его не только близость крови, но и близость душ и разума. Был он скорее инструментом, эманацией, нежели сознающей себя, независимой сущностью. Но обладал силами обоих своих творцов, что заставило Повелителя Бурь… – Он раскашлялся снова.
– Галлега, – подсказал бургомистр, и лысина его тут же зарумянилась.
– Нам ведомы имена Великой Родни, – проворчал Веторм. – И нам ведомы легенды времен Войн Богов.
– Легенды? – Ловчий наконец-то успокоил свистящее дыхание и выпрямился. – Спроси живущих на западе лендорцев, поговори с шаманами ахеров, отъедь на тысячу миль к югу и встреться со скрывающими лица иссарами. Все они были здесь, когда боги ходили по земле. Они расскажут тебе истории, после которых остаток жизни ты проведешь, затаившись в темной башне и воя по ночам от страха. В этих местах три с половиной тысячи лет тому Владыка Бурь померялся силой с Овертом. Оба прибыли преисполненные мощью. Владыка Бурь собрал в едином месте всех своих авендери, сошел из собственного царства и объявился миру лично. Оверт зачерпнул от Силы своих творцов и прибыл как четырехрукая тварь со звериною головою. Руки дотягивались до небес, в шаге одном было десяток миль, а стопы выбивали в земле кратеры. Бились они от рассвета до заката, а вечером Оверт развернулся и бросился наутек, истекая кровью из многочисленных ран. Пробежал несколько сотен миль и далеко на востоке пал от удара божьего копья. Здесь, на этой карте, обозначены места, где кровь Нежеланного окропила землю. Это и есть Урочища. А Помётники – уже не совсем люди, они слишком далеко потянулись сквозь Мрак, и ничто им в тех местах не угрожает. Еще какие-то вопросы?
Тишина.
– Один.
– Слушаю, генерал Ласкольник.
– Чего ты от нас ожидаешь?

* * *

Не следовало ему об этом спрашивать, подумалось Кайлеан вечером того же дня. Хотя наверняка все равно ничего не изменилось бы – поскольку Аредон-хеа-Цирен как Ловчий Владычицы Лааль имел право заставить их отряд принять участие в миссии, цель которой было уничтожение банды Помётников. И все равно, лучше бы кха-дар не спрашивал. Поскольку именно приказ и стал ответом на вопрос, да еще и таким, какой не проигнорировать.
– Хочу, чтобы вы замкнули облаву с юга, – сказал тогда Ловчий. – Всего лишь замкнули облаву, я не прошу, чтобы вы еще и принимали участие в нападении – вам нет нужды въезжать в Урочище, этим займутся на рассвете отряды из Храма, которые к тому времени к нам присоединятся, и Молнии. Но в этом Урочище миля ширины и четыре – длины, и как раз с юга у нас нет никаких отрядов. Оттого я бы хотел… хм… Храм хотел бы, чтобы ваши чаарданы вместе со всеми желающими, которых сумеете набрать, уже сегодня выехали к Урочищу и заняли позицию вот здесь.
Он указал точку на карте.
– Завтра может выясниться, что нам не удалось убить их всех и что некоторые пытаются сбежать. Если из Урочища выедет кто-то не в цветах Храма или Наездников Бури… – Монах сделал многозначительную паузу: – Что ж, вы и сами знаете, что тогда делать.
Так вот они и оказались снова в степи. По прямой от Лифрева сюда было мили четыре, на самом же деле – не менее десяти, поскольку пришлось бы объезжать вытянутое Урочище. Чаардан Ласкольника насчитывал на этот момент восемнадцать человек, прочие – раненые – остались на постоялом дворе. Веторм привел двадцать два всадника, присоединились к ним и двадцать добровольцев – едва третья часть из тех, кто готов был встать на битву с Молниями. Когда же стало ясно, что дело будет не с се-кохландийцами, но с владеющими магией Помётниками, да еще и вблизи Урочища, большинство местных забияк потихоньку отправились по домам. И Кайлеан почти жалела, что не может поступить так же.
Ловчий поехал с ними. Даже Ласкольник выглядел удивленным его решением. Аредон-хеа-Цирен тогда криво усмехнулся и коснулся рукою груди:
– Мои легкие, а еще отец Сенрес, Первый Клинок, и Цеетрон-дег-Ланес, Второй Клинок Храма, решили, что я не стану принимать участие в нападении. Я назначен к городскому отряду вестовым, поскольку в Урочище от меня из-за болезни будет мало толку. Тамошние испарения выведут меня из сражения столь же уверенно, как удар меча. Но если случится, что некий Помётник выйдет оттуда на нас… – Он положил руку на меч. – Я не откажу себе в маленьком удовольствии.
Вот так шестьдесят всадников и Ловчий Владычицы Лааль и оказались на границе Урочища.
Они разбили лагерь на возвышенности, откуда открывался вид на все окрестности. Урочище раскинулось к северу от их стоянки и, честно сказать, не особо отличалось от остальной местности. Та просто-напросто плавно перетекала в неглубокую долинку, центр которой все время, сколько Кайлеан себя помнила, заполнял туман. Не было четкой границы, никакой вдруг появляющейся полосы увядшей травы или выжженной земли. Лишь туманные испарения здесь то и дело меняли свои формы, пульсируя в странном, непонятном ритме. Сегодня были они в поперечнике едва-едва несколько сотен футов – чтобы на следующий день разрастись на милю и заполнить всю котловину. За условную межу проклятой земли считали самую далекую границу испарений.
Кайлеан стояла у этой границы и смотрела на клубящийся туман. Он казался… нормальным. Бердеф подошел и потерся об ее ногу.
– А вот и ты, – пробормотала она рассеянно. – Что ты об этом думаешь?
Он тихонько заскулил, потом рявкнул.
– Да. Я тоже так считаю. – Она опустила руку и почесала его за ухом. – Может стать интересно.
Пес фыркнул и исчез в высокой траве. Кто-то приближался со стороны лагеря. Кошкодур. Блеснул улыбкой из-под желтых усов:
– Разговариваешь сама с собой, Кайлеан?
– Почти. Думаю вслух. Мы станем посылать патрули по флангам?
Он покачал головой:
– Нет. Монах утверждает, что почует всякого Помётника, который попытается выйти из Урочища. И мне кажется, что и старику не улыбается разделять силы. Что-то тут дурно попахивает, сдается мне.
– Не только тебе. Я говорила с девушками. Лея сказала, что у нее все время гусиная кожа, а Дагена увешала себя и лошадь таким числом амулетов, что они выглядят словно вырядившиеся на Праздник Лета. И мне кажется, что сегодня никто не ляжет спать.
– Что верно, то верно. Старик бродит кругами и бормочет себе под нос, а Ланс и Геронес едва не подрались. Да и у меня мурашки бегут по хребту. – Он сплюнул. – Проклятое Урочище. Мне и вправду хотелось бы, чтобы все оказалось проще: Молнии по ту сторону реки, ну и мы их бьем, а не выполняем роль невода, в который загоняют рыб. Увидишь, закончится тем, что нам придется еще осматривать их раны, держать за ручки и подтирать зады.
– Не дождутся, – усмехнулась она широко.
– Вот увидишь. – Он повернулся: – Привет, Даг.
С холма как раз спускалась Дагена. Ласкольник принял девушку в чаардан едва с месяц назад, а Кайлеан уже успела ее полюбить. Даг была из хеарисов, одного из местных племен, которое после нашествия се-кохландийцев не подчинилось им и нашло убежище на территории империи. Типичная представительница своего народа – высокая, темноволосая и смуглая, с чуть раскосыми глазами, – кожаную куртку и штаны она увешала птичьими перьями, костьми, мешочками, набитыми травами, подвесками из цветных камешков и раковин. При каждом шаге амулеты терлись друг о друга и постукивали.
– Признайся, ты ведь ограбила старую Бясу, да? – Кошкодур ткнул пальцем в один из мешочков и тотчас отдернул руку. Внутри что-то брякнуло.
– Нет. – Девушка усмехнулась, и они могли заметить, что все зубы у нее окрашены в зелень от жевания гнисса. – Я сама сделала. Бабка меня научила.
– Ага. Племенная магия. – Кайлеан покивала. – Говорят, она действенна, особенно в форме длинного амулета с оперением с одной стороны и куском железа – с другой. Амулет такой зовется стре-ла, и он в силах отогнать любое зло. Особенно если выстрелить его из хорошего лука. Кстати, наш набожный муж при виде тебя не впал в ярость? Только вчера он говорил об аспектированных чарах…
Кошкодур глянул на нее исподлобья:
– А ты откуда знаешь?
– У нас, девочек, свои тайны… – Дагена сверкнула зеленой улыбкой. – Не приставай. А что он еще говорил?
– Да всякое, жреческую чушь: Войны Богов, старые легенды, борьба добра и зла.
– Ага. Мне только интересно, отчего, если речь идет о битве добра и зла, жрецы сами так редко шевелят задом? Болтовня, болтовня, болтовня, а потом всегда: ступайте, дети, на бой с силами Мрака сами, потому как нам-то еще нужно в храме подмести…
– Вина напиться, – добавила Дагена.
– Девку от… – Кайлеан обернулась, почувствовав движение, – …отысповедать.
Кошкодур фыркнул:
– Чего это ты, Кайлеан? На самом-то деле…
– Отодрать? – Аредон-хеа-Цирен подошел беззвучно. – Как видите, не все жрецы проводят свою жизнь лишь в храмах, а если кто-то утверждает иное, то я с радостью, едва решим все проблемы здесь, встану на защиту чести Ловчих Владычицы Степей. – Он холодно улыбнулся и положил ладонь на рукоять меча.
Кошкодур отступил на шаг, прищурился.
– Не думаю, чтобы в этом была необходимость. – Кайлеан встала между ними. – Мне уже доводилось, монах, видывать такое: серьезный тон, грозное лицо, а через миг – издевка и смех.
– Я так и думал, что кто-то подслушивал наше совещание. С потолка то и дело сыпался какой-то мусор, а твой кха-дар делал все, чтобы отвлечь наше внимание от этого необычного явления.
– Мыши. И крысы, – кивнула она с невинным выражением. – Старый Берт никогда в этом не признается, но на его постоялом дворе крысюки – размером с поросят. И говорят, что порой постоялец может исчезнуть прямо из комнаты, а утром находят только несколько окровавленных тряпок.
– Точно. Потому-то мы и спим все в одной комнате. – Дагена энергично кивала, амулеты же ее шелестели и постукивали. – Всегда одна из нас на страже.
Ловчий смерил ее взглядом с головы до ног, но не стал комментировать ее слова. Кайлеан поставила за это ему огромный плюс.
– Ласкольник зовет вас всех на вершину холма. Хочет оговорить, как расставите костры и в какой очередности будете сторожить. И есть у него какие-то поручения на утро. – Ловчий пожал плечами. – Кажется, я опустился до роли вестового. Вы довольны?

* * *

Близилась полночь. Кайлеан в одиночестве сидела подле небольшого костерка, не в силах заснуть, несмотря на то что только завершила свою стражу. Вместо сна она таращилась на огонь, позволяя мыслям плыть собственным ленивым течением.
Из тьмы по ту сторону костра зажглись двое глазищ.
– Можешь выйти.
Бердеф появился в круге света и прилег на землю.
– Разнюхивал?
Он фыркнул и издал странный, подобный хохотку звук.
– А то. Вот и я думаю, что теряем время. Но завтра держи глаза открытыми.
Пес застриг ушами и вскочил на ноги. Тихонько заскулил и отступил задом во тьму.
Она услыхала шелест. Аредон стоял позади нее, с попоной в одной руке и с куском лепешки – в другой.
– Я могу присесть?
– Там, – указала она место по ту сторону костра.
Он без слова уселся, где сказано. Она же подбросила в костер немного хвороста. Затрещало, облако искр затанцевало в воздухе, темнота отступила, словно испугавшись, выплевывая в ответ облако новых теней. Пса нигде не было.
Она почувствовала, что монах присматривается к ней, подняла глаза – глядел он с обычной своей наглой ухмылочкой.
– Ты не слишком часто бываешь в степи?
Он казался удивленным, что она заговорила первой.
– Нет.
– И не знаешь здешних обычаев.
– Нет. Храм в Йерте далековато отсюда. Почти коренные земли империи.
– Мне должно ощущать себя словно дикарке с Пограничья? Запомни, монах, – здесь, на равнинах, если ты сидишь у чужого костра, то не гляди на его хозяина словно свинья на горящий хлев. За такое можно получить кнутом по морде или ножом под ребро. Только товарищи, друзья, побратимы из одного чаардана могут вести себя так свободно. Чужой у костра следит за своими поступками и всегда благодарен, что позволили ему у того огня присесть. Ты понял?
Он опустил взгляд:
– Да.
Она вытащила саблю и начала внимательно осматривать клинок, периодически проводя по нему оселком. Некоторое время слышно было лишь зловещее ззиип, ззиип, ззиип .
– Как становятся Квард’келлом?
Он едва не подавился коржом:
– П-п-п-прошу прощения?
– Как ты стал Ловчим? Тебе еще никогда не задавали такого вопроса?
Он странно усмехнулся:
– Однажды. Давным-давно.
– Ну и? Что ты ответил?
– Ничего. Это был жрец из Помётников. Я застрелил его из арбалета.
– Я арбалета не вижу, потому, полагаю, мне такая опасность не угрожает.
– Н-н-нет. – Он улыбнулся. – Ты всегда настолько непосредственна?
– Я воспитывалась в горах, росла в степи. Не было у меня возможности обучиться придворным манерам. А ты?
– Я – шестой сын барона дак-Поркара. Был у меня выбор: или армия, или орден. Но муштра, марши, постоянные учения и прочие прелести военной жизни как-то меня не привлекали, а потому жрец, который давно уж был прикормлен моим отцом, присоветовал ему отослать меня к Дерфанеру.
– Тому самому Дерфанеру?
– Именно. К Великому Ловчему Владычицы Степей. А он нашел для меня занятие по моим умениям.
Монах молчал несколько ударов сердца.
– Хотелось бы мне сказать, что сама Владычица Степей пришла ко мне и передала свое повеление, но истина выглядит так, что я предпочел это, – он коснулся рукояти меча, – каше из войскового котла.
Заметил, что она следит за ним, и послал ей ироническую ухмылку.
– Мы еще не стали товарищами?
– Это мой костер, монах. Ты сидишь здесь лишь потому, что от остальных очагов веет холодом.
– От этого тоже веет.
– Ты всегда можешь развести собственный.
Она отвела от него взгляд и вновь полностью сосредоточилась на сабле.
– Я тебе не нравлюсь.
Это был не вопрос.
– Людям не нравятся Ловчие. Тебя это удивляет?
– Нет, – вздохнул он. – Нисколько. Хотя я продолжаю удивляться, отчего это так.
Она вернулась к заточке сабли, проигнорировав издевку.
– Сказать по правде, Кайлеан, я не знаю. Отчего люди порой относятся к нам словно к Помётникам? Почему в той комнате, когда я сказал, кто я такой, мне показалось, что они охотней увидали бы а’кеер Молний под своими окнами, нежели меня?
Ззиип, ззиип  замерло. Она внимательно взглянула на собеседника: тот казался и правда заинтересованным в ответе.
– А что бы ты сделал, прикажи кха-дар тебе уносить ноги? Если бы он не захотел отправиться сюда?
– Ну… не знаю, не пришло мне это в голову…
– Не обманывай меня, монах. Что бы ты сделал?
Тот отвел взгляд:
– Храмовый суд. Или княжеский трибунал.
– Вот именно, – кивнула она. – Согласно Кодексу, ты можешь заставить нас принять участие в этой битве, даже если нам этого не захочется. Нет-нет, – добавила она быстро. – Мы тоже убиваем Помётников, едва только на них наткнемся. Но мы не любим людей, которые могут нам приказывать. Не для того ты вступаешь в вольный чаардан, чтобы потом принимать приказы невесть от кого.
– Вот уж спасибо.
– Не за что, монах. Тут – степи. Люди живут, как хотят, – и решают свои проблемы так, как хотят.
Ловчий кивнул:
– Именно поэтому ментор мой повторял, что в ста милях к западу от Амерты империя – всего лишь название. И всегда, когда он говорил так, кривился, словно от зубной боли.
Кайлеан пожала плечами.
– Тут – степи, – повторила она. – Милях в двадцати отсюда течет река, а за ней – се-кохландийцы. Полагаешь, кто-то станет здесь переживать из-за каких-то там запретов и приказов? Из-за какого-то там Кодекса или храмовых законов, если всякий день и ночь дом у тебя над головой может загореться? Человек спокойно едет навстречу, и вдруг – щелк, и пытается дышать горлом, пробитым стрелою. Маленькие девочки, выходя пасти гусей, берут с собой не вербовые ветки, а луки и дротики. Жрецам хочется, чтобы все было славно и красиво, словно в святых книгах. Бормочут они о Помётниках и о милости Владычицы, которую надобно еще заслужить. Но когда бандиты стреляют в твою семью, их рядом нету, – говорила она все быстрее, со все бо́льшим чувством. – Потому не рассказывай мне о каком-то там старике, что кривится при одной мысли о границе, потому что сидит он в городе, за стенами, спит под пуховой периной и знать не знает, каково оно – жить здесь, с кочевниками и бандитами под каждым кустом!
Ловчий приподнял руку в защищающемся жесте:
– Я ведь ничего не говорю, езжу вдоль границы достаточно долго, чтобы знать… реалии. Даже когда тут правил Храм, здешние места считались дикими и слабо цивилизованными. Масса полуоседлых кочевников и прочих племен. А когда пришел Меекхан – стало и того хуже. Меекханцы с запада, вессирийцы из-за гор, инуовы, лаферы, недобитки хеарисов и так далее. Всякий, кому тесно в родных землях, попадал сюда. И… Что тебя так смешит?
– Дурак, греющийся у огня, – сказала она, широко ощерившись. – О, Владычица, милосердная к убогим разумом… Ты и вправду ничего не понимаешь?
Мужчина смутился, явно обозленный.
– Я не верю, что ты слишком долго ездишь по степям, – продолжала она. – Иначе бы ты не говорил «когда здесь правил Храм» так свободно. Миновало триста лет со времени, когда империя поглотила земли Храма Лааль Сероволосой, но все равно остались здесь те, кто ярится от одного воспоминания о власти жрецов. И когда кто-то столь легко об этом говорит, то он просто напрашивается, чтобы ему подрезали подпругу.
– Не горло? – Ловчий был раздражен, на щеках его появился румянец.
Она усмехнулась еще шире:
– Подрезанная подпруга не кровавит, а когда на полном скаку седло съедет с конской спины, ты все равно не выживешь. Такое бывало. Не желаешь поспать?
Он зарумянился еще сильнее:
– Я не могу заснуть перед битвой. А ты?
– А я могу – разве что приходится ждать на краю Урочища, – скривилась она. – Не то чтобы приходилось мне делать такое слишком часто…
Некоторое время они молчали. Он всматривался в огонь, она выглаживала оселком кончик сабли.
– Тогда… – Он колебался. – Если простишь мне нескромный вопрос, что же ты здесь делаешь?
– Что я здесь делаю? А-а… в смысле, почему я гоняю по степям с саблей и луком в руках, вместо того чтобы где-то там вышивать белье для приданого? Я воспитывалась в горах, под Олекадами, выросла же здесь. Живу собственной жизнью и не тороплюсь рожать детишек какому-то вечно пьяному пастуху.
– Это мог бы быть вовсе не пастух.
– О, комплимент. И недурственный, – усмехнулась она. – В Йерте, похоже, вас учат не только размахивать священным мечом и бормотать экзорцизмы от имени Лааль Сероволосой.
Аредон казался возмущенным.
– Я не спешу, – проворчала она в пространство. – Я не… Нет, иначе. Если бы моя мать день за днем повторяла мне, что нужно выйти замуж и родить ей внуков, наверняка у меня их уже было бы двое, а то и четверо. Но удочерили меня фургонщики верданно, которые, полагаю, и сами не знали, как должны воспитывать… Научили меня махать саблей, позволили выбрать собственный путь, а он завел меня сюда, на границу Урочища и в компанию монаха, который не может уснуть и так мало знает о степях.
– А собственно, как… как…
– Как случилось, что меекханка чистой крови поселилась в верданнской кузнице?
– Да.
Кайлеан засмотрелась в огонь:
– Ты вспоминал что-то о борьбе добра и зла, монах, – начала она, помолчав. – Скажем так, мне тоже представилась возможность принять в ней участие, вот только зло – выиграло. Мое зло не было тварью из легендарных времен, отродьем Нежеланных. У моего зла наверняка имелись отцы и матери, друзья и любовницы. Оно родилось, училось плакать, смеяться, ходить, говорить, врать и ругаться. Наверняка носило оно имя и прозвище. Но это ничего не меняло.
Она прикрыла глаза.
– Я путешествовала с отцом, матерью и двумя братьями на юг. Собирались мы искать там счастья, лучшей судьбы. В горах мы держали небольшое государственное поле, выкармливали стадо коз, несколько овец. Помню, часто бывало холодно и голодно, а с юга, из степей, доходили слухи, что любой, кто поселится там, получит столько земли, сколько сумеет конно объехать за полдня. Оттого отец в конце одной из зим, когда пришлось нам есть хлеб из муки, приправленной желудями, собрал нас и отправился на юг. Как видно, можно быть меекханцем от деда-прадеда и мечтать поселиться меж варварами…
Она всматривалась в огонь, ища хоть какие-то эмоции, но эти воспоминания давно уж перестали причинять боль.
– Напали на нас бандиты. Не знаменитые, никакой там не Черный Хоссе или Вехир Убийца. Так, несколько головорезов, которые, полагаю, даже не надеялись на такое счастье. Мы как раз встали лагерем, когда они вынырнули из тьмы. Отец даже не успел потянуться за оружием – получил три стрелы. Братьев растоптали лошадьми. Мать пришпилили к земле копьем. Я… Я как раз отошла в кусты, по нужде. Смотрела на то, что происходит, присев с юбкой, поднятой чуть ли не до пупа. В задницу меня колола сухая травинка.
Лицо ее перекосила странная, страшная гримаса:
– Смешно, верно? Они убивали мою семью, а единственное, что я отчетливо помню, так это тот проклятущий стебелек, коловший мне зад. А они закончили быстро. Важны им были лишь деньги, кони и несколько наших ценных безделушек. Уехали они так же быстро, как и появились. Просто в ночь. А я… Я сидела там, в тех кустах, до самого рассвета. Потом я взяла лук, который они не нашли в темноте, и пошла за ними. Мне было тринадцать, и я думала лишь об одном. Найти их и убить. А они не спешили, ведь находились на своей земле… Владыки степи. Я их нашла днем позже, когда они собирались напасть на очередных путников. Не помню точно, что я сделала, они как раз въезжали в лагерь, а я начала кричать и стрелять. Вроде бы попала в предводителя разбойников, когда он собирался проткнуть копьем самого Анд’эверса. К луку у меня всегда был талант. Потом я потеряла сознание. Очнулась в фургоне. Так я и познакомилась с родом Калевенх.
– А твои дальние родственники?
– Никого нет – не здесь. Я с севера, и там остались какие-то тетушки и дядюшки, которые, как и мы, в конце зимы заправляли хлеб желудевой мукою, – скривилась она. – Наверняка обрадовались бы, свались им на голову девица-подросток, а с ней вместе – слово «приданое».
– Потому ты осталась с верданно?
– А что такого? – гневно вскинулась она: ей не понравился сам его тон, слишком много раз слышала полные фальшивой заботы слова, произнесенные подобным голосом. – Думаешь, мне было у них худо? Что я с утра до ночи управлялась по хозяйству за кусок хлеба и угол для сна, как пришлось бы мне жить, займись мной какая-нибудь «правильная» семья? Тогда моя жизнь наверняка закончилась бы лет в четырнадцать рождением внебрачного ублюдка, которого сострогал бы мне мой славный опекун. Верданно приняли меня и воспитали как собственную дочь. А когда я решила жить как мне хочется, дали мне благословение, саблю и хорошего коня.
– Но я ведь ничего такого не сказал… – Ловчий поднял ладонь в защитном жесте.
Кайлеан гневно фыркнула и снова принялась вглядываться в пламя:
– Слишком часто.
– Прошу прощения?
– Я слишком часто слыхала подобные слова. Ох, это то бедное дитя, которой приходится прислуживать грязнулям. Ах, это та сиротка, что управляется на кухне у дикарей. Ой-ей, что за стыд, меекханская девица вынуждена делать такие вещи. И так далее. Когда мы добрались до первого городка – это была полная дыра, кажется Гвирет, – тамошний бургомистр отобрал меня у Анд’эверса и отдал в «лучшие руки». Я сделалась служанкой у местного мясника. И новый мой опекун прилез ко мне в первую же ночь и начал меня лапать. В мои всего лишь тринадцать я была рослой и к тому же – ничьей. Потому-то он и думал, что может сделать со мной все, что захочет.
Она замолчала на миг, подтянула колени под подбородок, застыла так:
– Хуже всего, что и я так думала. Что я – ничья. Что у меня нет никого и ничего. На следующий день один из пареньков Анд’эверса, Дер’эко, случайно повстречал меня на улице, когда я шла на рынок. Я прорыдала всю ночь, а он сразу же это приметил. Почти силой затащил меня к тетушке Вее’ре, она же в несколько минут вытянула из меня все, что я обещала никогда и никому не рассказывать. Я выплакалась у нее на коленях, словно малое дитя. А потом я подняла взгляд и увидела выражение лица Анд’эверса. И Дер’эко, и Рук’герта, и Дет’мона. И внезапно я поняла, что больше я не ничья. Что я – их, а они – мои. В тот самый день кузнец в компании четырех сыновей проведал мясника. Не знаю, что ему сказали, но, едва только вышли, тот, бледный и трясущийся, побежал к бургомистру и отказался от опеки надо мной. А потом мы оттуда выехали и попали в Лифрев. Ну и история почти повторилась. Почти, поскольку в городе тогда стояла панцирная сотня, а командир ее, полковник Йасферд, знал Анд’эверса. И он настоял на том, чтобы меня не забирали у верданно. Однако сперва поговорил со мной, и окончательно, пожалуй, его убедила истерика, которую я устроила в ответ на предположение, что мной мог бы заняться кто-то еще.
– Истерику? Ты?
– Если можно так назвать бросание всего, что попадалось мне под руку, и словесный поток, состоящий в основном из брани, то – да.
– Ага. Хотелось бы мне это увидеть.
– Не хотелось бы. – Кайлеан улыбнулась. – Вот так я и осталась в кузнице. Они воспитали меня, как и остальных своих дочерей, а все они – честные девушки. Но наслушалась я разного. Местные, может, и не лезут в чужие дела, но даже тут меекханская девчонка, живущая у фургонщиков… раздражала. Прошла пара лет, прежде чем они приняли Анд’эверса и его семью, прежде чем закончились дурацкие придирки. Да что там говорить. Пару раз мне пришлось использовать другие аргументы, нежели врожденная вежливость и красота.
– Например, какие?
Она потянулась так, что хрупнуло в спине:
– А это уже, монах, совершенно другая история. Что-то еще? А то, пока я не сплю, мы можем поболтать.
– Ты не ответила на вопрос. Отчего именно вольный чаардан, наемный отряд рубак, связанных странными узами преданности и братства? Не могло же не быть иных путей.
– Преданности и братства, – фыркнула она. – Во дела. Интересно, кто придумал такую чушь. Ты хотя бы знаешь, что означает слово «чаардан»?
– Это с даврийского?
– Верно, как и «кха-дар». Чаардан означает – приблизительно – «воюющий род», а «кха-дар» – отец. Чаардан не наемный отряд рубак, это попросту семья. Вступить в чаардан – словно вступить в брак, со всем его добром и злом. Пока ты жив – тебя не оставят на поживу врагу, а если тебя искалечат – ты не умрешь с голоду, – усмехнулась она в пространство. – А если навлечешь на чаардан позор, не найдешь места, где сумеешь укрыться.
– Ты искала еще одну семью?
– Может, и так. Ну и, ясное дело, ко всему прочему есть Ласкольник.
Ловчий понимающе кивнул:
– Не удивляюсь. Не стань я слугой Владычицы Степей, отдал бы обе руки, чтобы с ним ездить. Генно Ласкольник, живая легенда, человек, который спас империю. До сих пор рассказывают тот анекдот, как он пришел к императору и сказал…
– «Ты, бер-Арленс, или как там тебя, достаточно ли любишь эту свою империю?» – проговорили они одновременно и одновременно ухмыльнулись друг другу.
– Именно. Ты знаешь, Кайлеан, что историю эту рассказывают во всех провинциях? И все раздумывают, с чего бы это генерал Ласкольник оставил карьеру в столице и вернулся в степи, чтоб вести жизнь командира малого чаардана? Офицер, некогда имевший в подчинении тридцатитысячную конную армию. Проклятие, офицер, который из ничего эту армию создал. Это благодаря ему меекханская конница стала тем, чем она является до сих пор.
– Я езжу с ним едва полгода, потому мы не настолько близки, чтоб он исповедовался мне, но как-то говорил, что ему надоело. Надоели интриги, сплетни, наговоры, постоянная драка за влияние при дворе. Сражения, в которые его постоянно пытались втянуть, хотя он этого совершенно не желал. В столице был он дикарем из далекой провинции, даже не меекханцем, а каким-то полукровкой от варварской матери и неизвестного отца. Тамошняя аристократия всегда смотрит на людей через призму их фамилии, рода и чистоты крови.
– Я это знаю. Моя мать – не меекханка, и, хотя род ее ничем не уступает другим, мне часто приходилось отвечать на придирки и презрение всяких «лучших меня». И чаще всего, чем меньше достигли в жизни они сами, тем больше подчеркивают важность и величие своих предков. – Ловчий потянулся за спину, подбросил в костер несколько веток, огонь выстрелил искрами, затанцевал весело. – Случалось пару раз, что мне приходилось применять в дискуссиях о величии и важности родов другие аргументы, нежели врожденная вежливость и красота.
Она не могла не улыбнуться.
Внезапно почувствовала, как напряжение покидает ее, а усталость всего вчерашнего дня начинает напоминать о себе. Она укуталась в попону и принялась моститься на земле:
– Лучше ложись спать. Придется быть на ногах еще до рассвета.
– Ага. Э-э-э… Кайлеан?
– Да, – пробормотала она сонно.
– Доброй ночи.
– Доброй ночи, монах.

* * *

Галоп.
Галоп сквозь самое Урочище, ночью, прямиком в туман, прямиком к встающему на горизонте красному зареву. Прямиком в смерть.
Пробудил ее крик, отчаянный, протяжный вой, рвущий ночной покой в клочья. Она оказалась на ногах, прежде чем открыла глаза. Сабля, выхваченная из ножен, замерла, приподнятая. Не было нападающих… как и Ловчего.
Она побежала в сторону, откуда доносился крик. Лея. Та сидела на земле, держалась за живот и плакала. Вокруг уже собирались люди. Ласкольник присел на корточки подле девушки, положив руку ей на лоб.
– Что случилось, Лея? – спросил ее тихо.
– Они умирают.
– Кто?
– Дас, Кренна… Все… Не сумели спрятаться, а теперь везде огонь. Они сгоря-а-а-ат!! – завыла она.
– Кто, Лея? Кто на них напал?
– Молнии… въехали в город ночью… при оружии… – Девушка всматривалась во тьму потерянным взглядом, по подбородку у нее текла слюна. – Поджигали и убивали всех. «Вендор», «Вендор» обороняется, но они не пытаются его захватить… убивают всех остальных.
Ласкольник встал. Лицо его было словно вырезано из камня:
– Где Ловчий?
– Взял коня и уехал. Где-то с час назад.
– Куда?
– Он не говорил, кха-дар.
– В седло!
Через минуту все сидели верхом. Ласкольник приподнялся в стременах и указал на север. На горизонте вставало багровое зарево.
– Молнии атаковали. Лифрев в огне. Нужно спешить. Кто едет со мной?
Кайлеан хотелось пожать плечами. Нужно спешить, значит, они поедут через Урочище. Интересно, найдется ли тот, кто не подчинится призыву Генно Ласкольника.
Не нашелся. Даже Веторм лишь кивнул и приказал своим людям занять место в строю.
Нужно было идти галопом, бок о бок, стремя в стремя. Шестидесяти всадникам это должно удасться.
Весь план полетел кувырком, едва лишь они въехали в туман Урочища. Несмотря на полную луну, видимость упала до нескольких шагов. Кайлеан держалась в правом ряду колонны, впереди находилась Дагена, слева – Кошкодур. Конь под Дагеной был едва видим, а назад Кайлеан не оглядывалась, полностью сосредоточившись на том, чтобы держать строй. Торин был недоволен, что она вытащила его из конюшни. Его нога то и дело давала о себе знать. Да и туман ему совершенно не нравился. Он выказывал злость, фыркал, пытаясь укусить коня Кошкодура. После третьей такой попытки она склонилась над конской шеей и рявкнула:
– Если сейчас же не перестанешь, то едва доберемся до города – я сделаю из тебя мерина! На игры нет времени.
Тетушка Вее’ра некогда утверждала, что подобная угроза подействует на любого самца. И, похоже, она была права.
И тогда справа от себя Кайлеан увидела тварь. В первый миг ей показалось, что та состоит из тумана – что это лишь обман зрения, форма, сотканная из потревоженной их отрядом мглы. Сквозь облик твари девушка видела траву и кусты, убегавшие назад. Потом тварь приблизилась двумя гигантскими прыжками, и Кайлеан рассмотрела ее в подробностях.
Тварь была подобна огромной, исхудавшей борзой, которую некто лишил хвоста, глаз, ушей и побрил наголо. Мышцы, покрытые сеточкой голубых вен, двигались под кожей, словно взбесившиеся от страха змеи, на голове не было не только глаз, но даже глазных впадин – ничего, гладкая кость черепа, переходящая в вытянутую морду. Тварь повернула голову в ее сторону, будто всматриваясь, и распахнула пасть. Полупрозрачные черные зубы, словно сделанные из обсидиана, блеснули в пародии на улыбку.
– Внима-а-ание! – донеслось от головы отряда. Но слишком поздно.
Вокруг разверзся ад.
Туман наполнился отчаянным конским ржанием и криками людей. Кайлеан не стала ждать нападения, чуть придержала коня и, когда пойманную врасплох тварь занесло вперед, взяла вправо, на полном скаку наехала на нее и ударила сверху. Сабля прошла сквозь бестию почти без сопротивления, словно порубленное тело состояло не из костей и мышц, а из хрящей и слизи. Торин стоптал нападавшего, прижав уши и со страхом хрипя. Наконец-то его что-то да испугало.
Отряд ушел врассыпную. Всадники пустили коней в галоп – как можно скорее, как можно дальше от бледных полупризрачных форм, что возникали из тумана и рвали тела обсидиановыми клыками. Кайлеан проскочила клубок из нескольких адских псов, сражавшихся за кусок чего-то, что миг назад наверняка было еще человеком. Две бестии оторвались от трупа, принялись заходить к ней с флангов, слева и справа, идеально чувствуя ритм своих движений, будто были зеркальным отражением друг друга.
«Ударят одновременно, – подумала она. – Один изобразит атаку, а второй стянет меня с седла. Только кто? Ну, кто первый, сучьи дети?!»
Из тумана слева, между Торином и тварью, вынырнул третий силуэт. Бердеф. Летел, вытянувшись над землею, желтое тело его почти сливалось с травой. Тварь отскочила, будто получив в бок сильный пинок. Бердеф рявкнул, а бестия, хоть и больше его, вызова не приняла. Приостановилась и растворилась в тумане.
Раздался звон тетивы, и тварь справа споткнулась, зарылась головой в землю и осталась позади.
Из тумана перед Торином вынырнули фигуры двух всадников. Кошкодур и Дагена. Перья, кости и камешки, из которых девушка изготовила свои амулеты, дергались на шнурках во все стороны, стучали друг о друга, клекотали и шелестели. Конь мужчины мчался вперед тяжелым неритмичным галопом, пятная землю темной, почти черной кровью. Она поравнялась с ним. Глянула в сторону, но Бердеф, конечно, уже исчез.
– Кайлеан! Уже близко, я слышу свисток Ласкольника! – Дагена на скаку накладывала на тетиву очередную стрелу.
Кошкодур не отзывался, склонясь над конской шеей, шептал что-то на ухо животному. Конь споткнулся раз, второй, клочья пены, летевшие с его морды, сделались красными. Кайлеан приблизилась.
– Перескакивай! Торин справится!
Две призрачные фигуры выскочили из тумана. Первая, сбитая стрелою, рухнула в прыжке и пропала во тьме, вторая высоко подпрыгнула, целясь клыками в шею Торину. Жеребец низко опустил голову и рванулся вперед, ударив тварь грудью.
И внезапно они выскочили из тумана. Тварь, выбитая из него, едва оказавшись в свете луны, завыла душераздирающе и кинулась назад. Кайлеан не успела больше ничего рассмотреть, галоп унес ее вперед.
Там, на фоне багрового зарева, вырисовывались фигуры всадников. Она охватила их взглядом. Около пятидесяти. Больше, чем она могла надеяться. Останавливались.
– Туман был всего-то с полмили в поперечнике, – Ласкольник подъехал к ним слева, – а твари эти напали, когда мы успели миновать половину дороги. Будь нынче тумана побольше…
Он мог не договаривать. Тогда никто бы не выбрался живым.
Кошкодур на кха-дара не глядел. Соскочил на землю, ухватился за поводья и прижал лицо к конской шее. Кайлеан теперь отчетливо рассмотрела бок его лошади. То, что раньше она приняла за кусок подрезанной подпруги, было длинным, овальным, поблескивающим. Кишка. Конь Кошкодура бежал четверть мили с распоротым брюхом. Всадник его теперь шептал ему что-то на ухо.
Потом резким движением вырвал из ножен на бедре длинный нож и всадил животному под переднюю ногу. Конь пал на колени, вздохнул совсем по-человечески и завалился набок. Задние ноги дернулись несколько раз и замерли.
Кошкодур медленно отер клинок о штаны.
– Я ездил с ним пять лет, – прохрипел он.
Кайлеан словно ударило то, как именно он это сказал: не «на нем», а «с ним».
– Кто, кха-дар? Кто это сделал?
– Узнаем, Сарден.
– Хорошо бы узнать поскорее.
От голоса этого по ее хребту поползли мурашки.
– Узнаем в Лифреве. Вскоре. Здесь четыре мили, Сарден, и хорошо бы тебе взять другого коня.
Отчего он так говорит? Медленно, спокойно, словно обращаясь к большому ребенку со взведенным арбалетом в руках.
Кошкодур покачал головой, неспешно вложил нож в ножны.
– Ни один конь меня сейчас не понесет, кха-дар. Не тот запах. А я не желаю ехать с железом в руке. Эту кровь нужно смывать иначе.
– Сарден…
– Не переживай о девушках, кха-дар. У каждой из них найдутся свои тайны. Ты хорошо выбрал.
Он двинулся вперед. По мере того как он удалялся, фигура его казалась…
– Кайлеан! – Ласкольник тряхнул ее за плечо. – Работа ждет.
Произошедшее он не прокомментировал ни единым словом.
– Ты и Дагена присоединитесь к чаардану Веторма. Он потерял больше людей. Здесь мы расстанемся. Вы поедете с востока, мы с запада. Старайтесь не разделяться в городе. Если боги позволят – встретимся на рынке. Вперед!

* * *

Старайтесь не разделяться. Легче сказать, чем сделать. Лифрев на самом деле был путаницей улочек и закоулков, втиснутых меж бестолково и на глазок выстроенными домами. Въехав на те улочки, не выходило двигаться иначе, чем гуськом. Не разделяться для конного отряда было заданием почти невыполнимым.
Когда они приблизились к городу, оказалось, что ситуация не настолько плоха, как могло показаться в первый момент. Пылали склады Кеверса и несколько расположенных на окраинах конюшен. Большинство домов стояли нерушимо. Серый песчаник, из которого строили их стены, горел с трудом.
Первые следы боя они приметили сразу по въезде в город. На улочке стоял конь. Боевой жеребец под се-кохландийским седлом, измазанным кровью. Лифрев умел кусать, и понадобилось бы что-то большее, чем несколько десятков Наездников Бури, чтобы вырвать ему зубы.
И именно это «что-то большее» они обнаружили некоторое время спустя. Чаардан Веторма уже распался на несколько групп, каждая из которых пыталась добраться до рынка собственным путем. Кайлеан и Дагена держались вместе, сопутствовали им трое местных добровольцев, которые безропотно приняли тот факт, что приказы им отдают какие-то девицы. Ведь те были из отряда самого Ласкольника.
Кайлеан знала город, провела в нем несколько последних лет и смогла бы проехать сквозь него с закрытыми глазами. Теперь ветер выдувал густой смолистый дым на улочки, ограничивая видимость до нескольких шагов, но дело было не только в этом. Ей казалось, что нечто произошло с пространством, с расстояниями. Улочка, которая и насчитывала-то несколько шагов, вела их на десятки ударов копыт вперед, чтобы внезапно закончиться слепой стеной. В Лифреве, который она помнила, такого места не существовало. Один из добровольцев охнул и тихонько выругался: после четверти часа блужданий по родному городу он был уже на полпути к панике.
– Вы двое! Налево! Посмотрите, свободна ли дорога. – Она не позволит им опустить руки, Ласкольник всегда повторял, что если неизвестно, что происходит, то по крайней мере нужно занять людей работой. – Даг, чувствуешь?
Черноволосая кивнула.
– Чары. Сильные. Как в Урочище, только другие. Кто-то пытается морочить нам голову. Амулеты ведут себя странно.
И правда, кости, перья и мешочки, которыми она увешала себя и коня, чуть покачивались, но в асинхронном ритме, как будто каждым из них играла другая пара маленьких ручек.
Внезапно раздалось дикое ржание, и из стены вывалился вспененный конь. Растолкал их лошадей и попытался перейти в карьер, но ноги у него отказали, он споткнулся раз и другой, зарылся ноздрями в землю. Всадник, выброшенный из седла, пролетел несколько ярдов и грохнулся на утоптанную дорогу. Мертвый. Молния. Из спины его торчали древки арбалетных стрел.
Стена сделалась прозрачной и растворилась в воздухе, словно темные испарения. Улочка выходила на небольшую, усыпанную песком площадку. Несколько факелов, воткнутых в стены ближайших домов, давали достаточно света, чтобы рассмотреть стоящего посредине площадки мужчину. Одетый как зажиточный купец, в зелень и гранат, он как раз склонялся над растянутым на земле телом. В правой руке он держал короткий прямой нож.
Лежавший на мокром от крови песке был молодым се-кохландийцем. Еще жил, хрипло дышал, пытаясь отползти на спине от возвышающейся над ним темной фигуры. На миг Кайлеан показалось, что она смотрит на некую картину, мифологическую сценку из времен Войны Богов, изображающую тварь Нежеланных, склонившуюся над жертвой.
Потому что мужчина, несмотря на приличные одежды, сверкающие сапоги, снежно-белые манжеты и воротник, не был человеком. Лицо взиравшего на лежащую фигуру казалось большим, опухшим, угловатым, будто кости черепа кто-то сломал и кое-как сложил заново. Кожа его металлически блестела, губы вздергивались, открывая зубы. Вместо носа виднелся второй рот, округлый, с игольчатыми красными клыками. Глаза выглядели так, словно их заливала смола.
Помётник. Мужчина был Помётником, который слишком глубоко погрузился во Мрак и был изменен. Увидав их, он поднял голову и улыбнулся. Обоими ртами.
Дагена вздернула коня на дыбы и первая выскочила на площадь. Помётник распрямился, чары заклубились вокруг него в темных, почти черных полосах и ударили в девушку.
Кайлеан в детстве любила играть с одуванчиками. Срывала целые пучки их и, дуя что было сил, рассеивала во все стороны маленькие семена. Это воспоминание мелькнуло перед ее глазами, когда чары ударили в Дагену. Одуванчик под порывом сильного ветра. Конь и девушка остановились в движении, висящие на них амулеты внезапно дернулись, будто подхваченные сильным порывом, а потом отлетели назад, за ними тянулись полосы дыма. Дагена вскрикнула лишь раз.
Кайлеан миновала подругу, копыта Торина погрузились в мягкий песок, но это его не замедлило, в два удара сердца он оказался подле чародея. Мужчина змеиным движением ушел с ее дороги, заходя слева. Она не пыталась ударить саблей, вырвала ногу из стремени и пнула его в грудь, вкладывая в удар массу и напор коня. Отдача едва не смахнула ее с седла, но оно того стоило. Помётник отлетел назад, словно в него ударили осадным тараном, грохнулся в стену ближайшей конюшни и сполз по ней, сдавленно застонав. Не опустился на землю – стрела с зелеными перьями свистнула мимо уха Кайлеан и пришпилила его к стене. Она же не стала ждать, что будет дальше, соскочила с седла и в глубоком выпаде рубанула горизонтально, чуть глубже, чем нужно, аж острие звякнуло о камень, – но это уже не имело значения. Голова Помётника улетела во тьму.
Оглянулась. Дагена как раз накладывала на тетиву следующую стрелу.
– Нет нужды, Даг.
– Есть, – прохрипела та. – Этот сукин сын едва меня не ослепил.
Лук брякнул снова. Они постояли минутку, тяжело дыша.
– Как ты?
– Словно получила в морду казанком кипящего масла. – Черноволосая осторожно дотронулась до щеки, зашипела. – Будут шрамы?
– Нет. Мордашка у тебя красная, но кроме этого – ничего. Племенная магия, верно?
– Бабка гордилась бы. – Дагена болезненно улыбнулась. – Если бы не амулеты, ободрал бы меня до кости.
– Если бы не твои амулеты, он прикончил бы нас обеих. Где остальные?
– Сбежали… наверное. Когда ты промчалась мимо, я вроде услышала топот за спиной, и кажется мне, что это они перепутали направление. – Дагена вынула из колчана еще одну стрелу. Кивнула: – А с ним что?
Се-кохландиец, вот же так его и разэтак, она совершенно о нем позабыла.
Кайлеан подошла к лежащему на земле всаднику. Тот тяжело, хрипло дышал. Когда он столкнулся с Помётником, волна чар, видимо, вышибла его из седла. Доспех его свисал клочьями и дымился, ноги казались сломанными. Простое оружие таких ран не оставляло.
Саблю в ножны она не вкладывала. Не стирала с нее кровь. Зачем дважды делать одну и ту же работу?
Должно быть, он прочел это по ее лицу, поскольку приподнялся на локте и миг-другой пытался выглядеть одновременно гордым и презрительным. Непростое дело, когда тебе семнадцать и ты истекаешь кровью на площади, покрытой лошадиными и коровьими лепешками.
– Вех крендлартсанн… треолинн… 
– Не напрягайся, парень. – Она подошла ближе и присела на корточки, видя с удовлетворением, как при слове «парень» щеки его заливает волна багреца. – Во-первых, Наездники Бури уже много лет обязаны знать меекханский хотя бы в той степени, чтобы суметь расспросить пленных. Во-вторых, ты ведь меня понимаешь, верно, парень?
Он не отвел взгляд, как она ожидала, и лишь слегка кивнул.
– Заканчивай, – рявкнул он.
– Охотно, но чуть позже. Сперва расскажешь мне, зачем вы напали с Помётниками на наш город.
Он немо ловил ртом воздух – как видно, ожидал всего, но только не подобного обвинения.
– Мы не нападали с веардехасс  на ваш город… мы нападали на них… На банду Помётников, которые свили себе здесь теплое гнездышко, и… и на их слуг. Ну давай, – он гордо глянул ей в глаза, – ну давай, ты… кавеннеа’фенн .
Кавеннеа’фенн , паршивая собака, что жрет трупы на поле битвы. Неплохо.
– Значит, я их слуга? – Кайлеан указала на пришпиленный к стене труп. – А голову я ему отрубила, потому что он мало мне платил?
Некоторое время он переводил взгляд с нее на труп.
– Но жрец… ваш жрец сказал, что это здесь. Сказал… что выманит из Лифрева воинов, и тогда мы и отряд Ловчих очистим город. Утром должно прибыть подкрепление, чтобы захватить постоялый двор.
– Какой жрец? – По хребту ее пробежала холодная дрожь.
– Ловчий, Аредон-хеа-Цирен.
Дагена выругалась. Кайлеан медленно выдохнула:
– Спокойно, Даг. А ты – говори. Ты из какого Крыла?
– Из… – Он колебался. – Из Красных Вепрей.
– Кто командует?
– Акелан Дану Кредо.
– Я слыхала о нем. Безумный Вепрь, верно?
– Да.
– И когда этот лже-Ловчий к вам приехал?
– Десять дней назад, был у него знак, меч Храма, жезл мира наших жереберов… Все.
– Что он вам рассказал? Нет, не говори, догадаюсь сама. Попотчевал вас историйкой о группе Помётников, что ходят туда-сюда через границу. Перечислил все жертвы, описал отвратительные обычаи и все такое прочее. Я права? И сказал еще, что у Храма Госпожи Лааль не хватает сил, чтобы самому окружить и выбить банду. Верно? Предложил совместную атаку.
Раненый кивнул.
– Что он еще говорил?
– Сказал, что банда захватила город. Что они правят здесь, словно князья… Что передавили уже большинство жителей и, пользуясь близостью проклятой земли, собираются начаровать сильное заклятие.
– И не показалось вам странным, что он велел вам встать под городом?
– Сказал… сказал, что усыпит бдительность Проклятых. Что они не догадаются, что мы желаем сделать, если сперва покажемся в небольшом количестве…
Ее обдало холодом.
– В небольшом? Так сколько вас здесь на самом деле?
– Полный боевой а’кеер. Сто тридцать шесть лошадей.
– Проклятие! Даг! Останься с ним, он может еще пригодиться. Я попытаюсь отыскать Ласкольника, нужно его предупредить.
– Погоди. – Дагена оторвала от конской узды продолговатую кость с несколькими привешенными к ней перьями, одну из немногих, которые еще у нее остались. – Возьми, может, пригодится.
Кайлеан повесила амулет на шею, впрыгнула в седло и, разворачивая коня, успела еще крикнуть:
– Перевяжи его, чтобы не умер. И будь настороже.
Она могла отдавать такие приказы. В конце концов, была в чаардане дольше.
Тот ночной галоп сквозь погруженный в хаос город долго еще оставался в ее памяти. Несколько раз она теряла дорогу в дыму и тьме, в нее выстрелили из арбалета, вероятно, кто-то из местных, позже она напоролась на трех кочевников, занятых вышибанием двери в один из домов.
Как таран они использовали старое корыто, выдолбленное из единого куска дерева: двое держали его спереди, один – сзади, и – бах, бах, бах – лупили в дверь. Петли скрипели, с косяка сыпалась пыль. Они услышали стук копыт, но не стали оборачиваться, и это оказалось ошибкой. Это не был кто-то из их отряда. Не снижая скорости, она проехала мимо кочевников, того, кто держал конец корыта, рубанула сверху, приподнявшись в стременах. Попала под углом, сразу над ключицей, сабля гладко вошла в рану и настолько же гладко вышла. Се-кохландиец странно булькнул, выпустил корыто и схватился за шею, пытаясь удержать струю яркой, пульсирующей крови, что летела во все стороны. Он упал на колени, медленно, будто совершая некий религиозный обряд, – уже мертвый, хотя и пытающийся еще сопротивляться. Не было смысла заниматься им дольше.
Ход коня унес ее дальше, и именно тогда нога подвела Торина. Жеребец громко заржал и резко остановился, почти вышибив ее из седла. Сильно хромая, он ступил пару шагов и, глядя на нее с упреком, остановился. Она соскочила на землю, повернулась к оставшимся двум се-кохландийцам. Бердеф, где же ты, когда ты так нужен? Мужчины уже успели отшвырнуть импровизированный таран и выйти из оцепенения.
Шли на нее медленно, слаженно, у обоих были тяжелые се-кохландийские сабли, что звались фаэгонами , и оба наверняка умели с ними управляться. Были выше, и каждый на вид весил чуть ли не вполовину больше ее. Когда поняли, что перед ними – женщина, на лицах их появились презрительные улыбки. Ей бы повернуться и сбежать, спрятаться от них в лабиринте улочек, только вот Торин не мог сдвинуться с места, а оставить коня врагу – все равно что бросить товарища по чаардану. Стыд и позор на всю жизнь.
Она не стала ждать, пока они зайдут с двух сторон, прыгнула к тому, что был слева, коротко схватилась с ним: верх, низ, верх, низ, поворачиваясь так, чтобы он на миг отгородил ее от своего товарища. Сабля его была тяжелее и чуть длиннее, и все же сперва казалось, что он слегка растерялся – два первых удара едва отбил, но третий парировал уже с легкостью, а после четвертого перешел в атаку. Рубанул, словно молния, широким, плоским ударом, который мог бы лишить ее головы и который, прими она его на острие, связал бы его оружие с ее саблей. Он был выше, а значит, сильнее и легко выиграл бы этот поединок.
Она присела, острие кочевника мелькнуло у нее над головой, сама же она ударила сильно и подло, в колено, там, где ноги его оберегала лишь толстая кожа, и сразу же, вскочив, толкнула его плечом под мышку, вложив в удар всю свою массу. Се-кохландиец взвыл и отдернул другую ногу, чтобы удержать равновесие, но подрубленное колено подогнулось, и он упал. Она отскочила в зону вне досягаемости его сабли и криво ухмыльнулась. Сучьи дети, не выйдет у вас по-легкому.
Теперь они остались один на один. Се-кохландиец уже не улыбался. Вынул из ножен на бедре длинный нож и двинулся к ней, согнувшись, убыстряя шаг, словно нападающий бык. Внезапно ночь прошил яростный рык, и из ближайшей улочки выскочила тварь с шерстью песочного цвета. Шестьсот фунтов клыков, когтей и мышц навалились на кочевника, а тот, ударенный сильной лапой, сложился пополам, захрипел, тварь же осела назад, умело, почти презрительно подрубила человека и, когда тот рухнул, склонилась и сомкнула зубы на его черепе. Кайлеан услыхала треск – и все закончилось.
Потом она могла лишь смотреть, как зверь поворачивается ко второму кочевнику, раненому, и прыгает. Это был не бой – это была казнь.
Зверь медленно обошел оба тела, покосился на Торина, тот отступил на шаг, но не сбежал, только заржал с вызовом, стукнув копытами в землю. В этот миг луна пробилась сквозь толщу дыма и осветила детали: был это вин-неро , полумифический степной лев, который, как говорили, сохранился лишь в самых дальних северо-восточных частях континента. Огромная желтая тварь, о которой говорили, что даже голодный горный медведь уступает ей дорогу. Лев присел и глянул Кайлеан прямо в глаза. Под черепом ее зазвучали чужие мысли.
Кайлеан – распознавание, подтверждение. Девушка-стадо. Конь-стадо. 
Миг паузы.
Иди, Кайлеан, иди, вождь. Скажи много людей-врагов. Скажи три человек-чудовище. Темный воздух, темные мысли. 
Люди-чудовища? Помётники!
– Помётники? Одного я недавно убила. – Голос ее не дрогнул, отчего она могла гордиться собою.
Казалось, что лев принюхивается.
Да. Правда. Плохой запах, Кайлеан, железо. Хорошая девушка. 
Он улыбнулся, но не пастью – передал ей эту улыбку прямо в голову.
Чудесно Пахнущая Трава горд, что Кайлеан-стадо. 
Чудесно Пахнущая Трава?
Кошкодур?
– Кошкодур?
Лев склонил голову, взглянул на нее внимательно.
Тайна, девушка-пес. Тайну не говорить. Тяжелый… Тяжелый разговор-мысль. Не время. Ты идти. Идти вождь. Предупредить. 
Ну ясное дело. А что же она, проклятущее проклятие, пытается сделать?
Она хотела ему это сказать, но лев повернулся и в два прыжка исчез в ближайшей улочке. Жаль, хорошо было бы иметь его рядом в такую ночь. Она улыбнулась абсурдности последней мысли. В такую ночь хорошо иметь рядом кого-нибудь из чаардана, пусть даже Двусущего, принимающего образ огромного льва.
Особенно, поправила она себя, Двусущего, принимающего облик огромного льва.
Она подошла к Торину и проводила его в ближайшую конюшню. Пинком выломала простенький засов и ввела коня внутрь:
– Стой здесь, будешь в безопасности. И тихо мне. Я вернусь позже.
Она вышла в ночь, пытаясь привести в порядок мысли. Дагена оказалась племенной ведьмой. Амулеты ее не были дешевыми побрякушками с рынка, над которыми жрецы могли разве что посмеяться. Сидела в тех амулетах собственная Сила, они сдержали волну чар Помётника. Еще с полсотни лет тому за использование неаспектированной племенной магии попадали в казематы, а то и сразу на плаху. Кошкодур был Двусущим, а на них в империи охотились со времен ее основания. До сих пор за каждого из них давали немалую награду. Лея? Лея пророчествовала, видела на расстоянии, таких, как она, уже не убивали, но сажали в башни, где до конца жизни поили маковым отваром. Знал ли Ласкольник? Глупый вопрос. Знал ли он и о ней? Эта мысль была такой неожиданной, что Кайлеан даже остановилась. Кха-дар всегда подбирал своих людей согласно непонятной системе. Отказывал самым крутым забиякам – в пользу кого? Девушки, воспитанной верданно?
Потом. Потом будет время, чтобы над этим подумать. Она зашагала быстрее. Нужно было многое успеть.

* * *

Она шла, ориентируясь на звуки битвы, которые то и дело возникали во тьме впереди. Казалось, что чаарданы Ласкольника и Веторма наконец-то нашли врага. Се-кохландийцы, похоже, не ожидали, что защитники вернутся так быстро. Рассыпавшиеся по городу кочевники не могли использовать численное преимущество, и оно стремительно таяло, поскольку и Лифрев быстро пришел в себя и ощерил в ночь клыки. За несколько минут Кайлеан обнаружила четыре се-кохландийских коня и семь трупов. Все погибли от стрел и арбалетов. Безумному Вепрю стоило бы задать себе вопрос, каким чудом не слишком-то большой город сумел уцелеть так близко от границы, всего-то в двадцати милях от реки, отделяющей империю от степей, да к тому же без стены или даже простой городьбы.
Ему стоило бы также спросить себя, откуда берется этот серый песчаник, из которого выстроено большинство домов в Лифреве.
Кайлеан надоело блуждать впотьмах. Пока все Помётники не будут убиты – или пока не сбегут, – чары продолжат мутить разум и сбивать с пути. К тому же пешком у нее оставались слишком малые шансы быстро найти чаардан. Она подошла к ближайшему дому. Дверь была отворена настежь, внутри оказалось пусто, все обитатели исчезли.
Отворив люк, она спустилась в подвал, освещая себе дорогу факелом, зажженным от углей в очаге. Двери, укрытые в стене, было непросто обнаружить, разве что кто-то знал, что он должен искать.
Она стукнула три раза, потом раз и еще два. Самые простые шифры – самые лучшие.
За дверьми что-то зашуршало.
– Кто?
– Кайлеан, чаардан Ласкольника.
Отворилось маленькое оконце. Блеснули глаза.
– Это ты, Маленха? – спросила она. – Оставили тебя одного, а сами пошли развлекаться, да?
– Я проиграл спор.
Маленха, средний сын шорника, не выглядел радостным. Он отворил дверь и отступил в боковую нишу, чтобы она могла пройти.
– Куда хочешь попасть, Кайлеан?
– В Вендор. Дорога свободна?
– Красный коридор. В голубом баррикады, пара Молний попыталась туда войти.
– Спасибо.
В Лифреве имелись свои тайны. Как раз такие, о каких не говорят всем подряд. Когда двести лет назад закладывали город, еще до того, как за рекой возникло сильное царство се-кохландийцев, первые обитатели Лифрева обнаружили, что под тонким слоем почвы находится мягкий, простой в добыче и обработке песчаник. Под каждым домом молниеносно выросли разветвленные подвалы, которые вскоре оказались соединены сетью туннелей. Благодаря этому удавалось довольно быстро добраться до любого места, и шагу не ступив по поверхности. Туннели были длинными, запутанными, а подвалы – многоуровневыми, самые глубокие уходили футов на семьдесят вниз. Внутри находились запасы воды и пищи, оружия, одежды и лекарств. Всего несколько человек могли бы защищать узкие переходы, их соединяющие, хоть от целой армии.
Кайлеан знала, что кочевникам удалось перебить часть жителей исключительно благодаря неожиданности. Оставшиеся теперь мстили, мстили бесчестно и неблагородно, но согласно с древними традициями тех, кому мешают спать бандиты. Луками и арбалетами в спину, коварными ударами из-за угла, шнуром, протянутым на высоте головы всадника. Небольшие группы, человека в три-четыре, проходили коридорами от подвала к подвалу. Тактика была простой и проверенной: войти в пустой дом, притаиться, дать залп по проезжающим налетчикам и отступить. Если отряд, попавший под обстрел, бросался штурмовать дом, вышибать двери, то зачастую получал еще один залп из соседнего здания. Если нападавшие обнаруживали проход в туннели, то узкий коридор, несколько каменных блоков, поставленных как баррикады, и пара-тройка арбалетчиков чаще всего оказывались непреодолимым препятствием.
Ласкольник некогда сказал, что захват сети подземных туннелей превосходит возможности полка имперской пехоты. А он знал, что говорит.
Она бежала коридором, стены которого на равных расстояниях были отмечены красной краской. Несколько раз она спускалась на более низкие уровни, несколько раз ей приходилось подниматься по лесенкам. Она миновала ряд больших помещений, пустых, поскольку старики, женщины и дети схоронились в самых глубоких подвалах, а мужчины охотились на се-кохландийцев в другой части города. Дорога в «Вендор» заняла у нее едва ли несколько минут.
Парень, охраняющий вход в подземелье, аж подпрыгнул, когда она выскочила на него из-за поворота.
– Спокойно, это я, Кайлеан.
Он улыбнулся, пристыженный, и опустил тесак:
– Ласкольник вернулся?
– Да, он где-то в городе. – Времени на разговор у нее не было. – Впустишь или дать тебе в лоб?
Он отворил дверку, ведущую в подвалы, и отступил.
Постоялый двор был подготовлен к обороне. Двери закрыты и усилены несколькими окованными железом балками, окна на первом этаже, и так узкие, дополнительно перегорожены железными прутьями. Лавки, столы, деревянные стулья – все, что могло загореться от вброшенного в окно, например, горшка с зажженным маслом, вынесли в подвалы. Пол присыпали песком.
У каждого окна стояло по двое стрелков: один с луком, второй с арбалетом. Она узнала нескольких из людей старого Бетта, скольких-то горожан и пару приезжих. Как видно, многие решили довериться толстым стенам, а не подземным коридорам.
Приветствовал ее сам владелец постоялого двора.
– Наконец-то, – проворчал он, словно уже час как дожидался, пока Кайлеан выйдет из подвала. – Где Ласкольник?
Кажется, всем хотелось задать тот же вопрос.
– Где-то в городе. Хочешь к нему присоединиться? – Она ткнула его пальцем в кожаный доспех, обтягивающий мощный живот. – Гляди, в дверях не застрянь.
Он коротко рассмеялся, совсем не обидившись, и махнул рукою в сторону кухни:
– Там найдутся и пошире. – Он сделался серьезен. – Я бы вышел, Кайлеан, будь там только Молнии. Но… смотри.
Указал на помещенный над косяком оберег, который выглядел раскалившимся.
– И так вот с самого начала. Когда я ставил здесь «Вендор», отдал за этот а’верт  кучу денег, но теперь нисколько не жалею. Что там происходит?
– Точно не знаю… Молнии пытались сюда прорваться?
Он кивнул:
– В самом начале. Хотели ворваться с наскока, но Ласкольник перед отъездом приказал, чтобы мы особенно остерегались этой ночью. Ну и все кончилось тем, что они оставили на подворье несколько трупов и отошли в глубь города. Где остальной чаардан?
– Охотится, разве не слышишь? Проклятие, я-то надеялась, что найду его здесь или хотя бы узнаю, где он.
– Дурные вести?
– Их больше, чем мы думали, тут – полный боевой а’кеер.
– Об этом не беспокойся, я сразу после первой атаки уразумел, что их больше сотни, и туннелями послал весть дальше. Если твой кха-дар установил контакт хоть с кем-то в подземельях, то уже знает об этом.
– Добрая весть, Аандурс, – вздохнула она с облегчением. – Куда как добрая. Выпустишь меня?
Он глядел на нее несколько ударов сердца.
– Это нелучшая ночь для прогулок, девушка, ты одна, и никто худого слова не скажет, ежели ты останешься.
– Знаю. А ты бы остался?
Он махнул рукою в сторону кухни:
– Рядом с большой дверью есть окно, сквозь которое ты наверняка протиснешься. Так будет быстрее.
– Спасибо, хозяин.
Он криво ухмыльнулся.
– Ты устыдила меня, девушка. Устыдила, и я теперь чувствую себя старым трусом.
Она отмахнулась:
– Твой двор, твои гости, твои обязательства.
И исчезла в кухне.

* * *

Вокруг «Вендора», казалось, магия не действовала, и Кайлеан могла здесь двигаться с завязанными глазами. Шла она быстро, держась поближе к домам, пробираясь от тени к тени. Ветер отнес дым от горящих складов в глубь города и разогнал тучи на небе, а потому было достаточно светло. Ей не следовало позволять застать себя врасплох.
Волна колдовства ударила Кайлеан в бок и прижала к стене. Она почувствовала словно ее шваркнула огромная вонючая лапа чудовища, которое всю жизнь таилось в ямах с трупами и дерьмом. Колдовство останавливало дыхание, пыталось проникнуть ей в рот, нос, уши. Оно воняло и вызывало тошноту, а там, где оно касалось обнаженной кожи, плоть деревенела и горела одновременно. Но оно ее не убило. Амулет, который она получила от Дагены, начал дымиться и скворчать, а потом разлетелся во вспышке. Магическая атака утихла.
– Ну-ну, я так и думал, сестра. Умеешь противостоять Силе. Мои поздравления.
Из-за двери соседнего дома вынырнул Ловчий. Выглядел он как-то странно, было его больше , словно одно пространство занимали два разных существа. Казалось, что он хромает то на одну, то на другую ногу, будто при каждом шаге менялась их длина. И еще ей казалось, что само тело монаха движется не совсем в согласии с его желаниями. Словно ему приходилось с ним сражаться. Он поворачивал голову во все стороны резкими, птичьими движениями, однако ни на миг не сводил взгляда с Кайлеан.
Он широко улыбнулся, а у нее ослабли колени.
– Я знаю, кто ты, сестра. Знаю, какие у тебя желания. Могу помочь их успокоить. Мы можем… быть вместе… Кайлеан.
Внезапная трансформация – и вот он уже снова стал собой, Аредоном-хеа-Циреном, Третьим Клинком Владычицы Степей, Ловчим. С ироничной ухмылочкой и слишком длинным носом.
Она отлепила спину от стены, уверенно встала на широко расставленных ногах и выставила вперед саблю:
– Не подходи.
– Как пожелаешь. – Он остановился в десяти шагах от нее. – Я обратил на тебя внимание, когда ты вела через подворье коня с черными лентами в гриве. А позже, в Урочище, мы разговаривали, помнишь? Тебя окружает аура смерти, неуловимая и пугающая, она появляется и исчезает, ты пытаешься ее скрыть, и это умно, но я тебя чувствую. Пограничье, постоянные мелкие стычки – прекрасное место для кого-то вроде тебя, но без наставничества ты потеряешься и, скорее всего, погибнешь. Я хочу тебе помочь, Кайлеан.
Он протянул руку в приглашающем, без малого братском жесте. Что ему нужно?
Она сместилась влево, в сторону улочки. Чувствовала близящееся из центра города дуновение.
– Думаешь, так легко тебе все удастся? – прохрипела она. – Твой план провалился, эти глупые кочевники, которых ты обдурил, сейчас гибнут. Как и твои товарищи. Не нужно было нападать на мой город, Помётник.
Он скривился, словно титул этот его оскорблял:
– Провалился? Боевой а’кеер Наездников Бури, гвардии Отца Войны, беспричинно нападает на меекханский город. Империя такого не спустит. И вскоре полки имперской конницы отправятся в степи, чтобы ответить на эту атаку. Граница вспыхнет ясным пламенем. Будет много крови, Кайлеан. Очень много крови, – облизнулся он.
Ветер прибыл как раз вовремя. Ударил ее в спину и молниеносно наполнил улочку дымом и пылью. На миг враг потерял ее из виду.
Кайлеан кинулась влево, ворвалась в ближайший заулок и помчалась, словно за ней гналась стая демонов. Что ж, если в рассказах о Помётниках не было преувеличений, это могло оказаться правдой.
– Возвращайся, слышишь! Возвращайся сюда, ведьма!!!
Ведьма?! Ведьма?
Она притормозила.
– Возвраща-а-а-айся!
Она задрожала – столько в этом крике было ненависти.
– Я убью их, слышишь, Кайлеан?! Убью их всех!!! Анд’эверса и остальных. Весь этот фургонщицкий выводок, который помогал тебе скрываться!
Она сжала ладонь на рукояти сабли. Сильно. До боли. А он продолжал кричать:
– Они будут гореть! Я приведу сюда больше братьев, вышлю тварей из Урочища и разожгу огонь, который очистит город. А первые на костер попадут верданно. А прежде чем подпалю дрова, прикажу вынуть им кляпы. Чтобы ты слышала, как они кричат, ведьма! А потом будет Ласкольник. И другие. Все, кого ты любишь. Слышишь, маленькая ведьма?! Слышишь?!!
Она двинулась назад и через минуту вышла из заулка за его спиной. Видела, как он поворачивается по кругу, ослепленный дымом, размахивает во все стороны мечом, кричит и ругается.
Она подняла саблю для удара.
– Не кричи, монах. Я слышу.
Он отскочил, мгновенно выставив защиту. Она заглянула ему в глаза и задрожала снова.
– Значит, – голос его скрипел, словно камни, – я догадался верно. Ты…
– Я не та, за кого ты меня принимаешь.
– Нет? – Он мигом успокоился. – Я чую в тебе ауру, древнюю и мощную. Чую Силу. Твоя Сила, у которой явный привкус смерти, она дикая, первобытная… Ты маскируешься, но она все равно видна, если знаешь, куда смотреть. Мы сидели вечером в ста шагах от границы Урочища, и я ощущал ее в тебе. Владей ты аспектированной магией, тебе пришлось бы упиться вином до потери сознания, чтобы не сойти с ума. А значит, Сила твоя из тех, за которые отправляют на костер. Проклятая и нежеланная.
Он рассмеялся.
– Аспектированная магия. Предписанные Источники. Некогда я свято верил, что это единственный путь для людей, путь, благословенный богами. Я истово охотился на тех, кто осмеливался нырнуть глубже. Да, Кайлеан, глубже, потому что аспектированная магия – словно масляное пятно на поверхности океана. Радужно переливается, обещает многое, но это лишь тончайшая пленка, под которой… – он принялся судорожно жестикулировать, – под которой – всё, истинная Сила, истинная мощь, дорога к… божественности… ко всему, что только ни пожелаешь.
Кайлеан его не прерывала. Пусть говорит, пусть чванится: пока он здесь, не сможет кружить по городу и нападать на людей ее чаардана.
– Скажи мне, – вмешалась она, когда он на миг замолчал. – Скажи мне, когда ты перешел на другую сторону? Когда сделался Помётником?
Ловчий улыбнулся широко и искренне. Переложил меч в левую руку, а с правой принялся зубами стягивать перчатку. Только теперь Кайлеан вспомнила, что никогда не видела его без перчаток – ни разу. Он поднял голую руку и медленно повернул ее, чтоб она могла к ней присмотреться. Это была женская ладонь, тонкая, холеная, с ногтями, украшенными рисунками цветов. Ладонь молодой дворянки.
– Видишь, – прошептал он. – Моя и не моя. Я получил от Владык нечто, в чем отказала мне Владычица Степей. Шанс на нормальную жизнь. Кеннея, моя невеста, она… не знала, не верила, до самого конца не верила, что я это сделаю. Но теперь-то мы вместе, ближе, чем когда бы то ни было. И будем вместе до самого конца времен.
Он взглянул на нее с безумным выражением на лице.
– Знаешь, что ладонь эта не стареет? И не меняется? Она постоянно такова, как в тот миг, когда я отрубил ее. А она кричала, как же сильно, как сильно она кричала. Люблю тебя, кричала, люблю тебя. Помни об этом, Ар. Помни-и-и-и!!!
Он издал безумный вой, выбрасывая руку вверх.
Кайлеан решила, что с нее хватит. Прыгнула к нему, словно выстреленная из катапульты, и нанесла широкий горизонтальный удар, должный лишить его головы. Он держал меч в левой, глаза его оставались прикрыты, он вопил, и вопль его несся из самой глубины несчастной души. Должно было получиться.
Он отбил удар – совершенно без усилия, почти презрительно. Кайлеан непроизвольно встала в защиту, но он не стал контратаковать, только отступил и снова улыбнулся. Она успела уже возненавидеть его улыбочку.
– Я потерял обе руки на службе у Храма. – Он атаковал небрежно, почти нехотя, и сила удара едва не выбила саблю из ее руки. – Рубанули меня обычной, набитой на рукоять, косой. А они не сумели ничего с этим поделать. Не хотели с этим ничего поделать! Будь я сыном графа или князя, тогда нашли бы средства, заклинания, Силу. Но для шестого сына какого-то там пограничного барона? Прости, парень, наша Владычица подвергает тебя испытанию. Выдержи его с честью!
Два следующих удара заставили Кайлеан отступить на шаг. Третий она даже не пыталась парировать, чувствуя, что не справится, отскочила от Помётника, разорвала дистанцию. Он медленно, шаг за шагом, ступал вслед:
– Скажи-ка мне, Кайлеан, много ли чести в том, чтобы просить старого слугу стянуть с тебя штаны, когда ты хочешь высраться, а потом – подтереть тебе зад? Много ли чести, когда кормит тебя слепой, беззубый старикан, дующий на твою ложку и украшающий каждый кусок капелькой слюны? Знаешь ли, каково оно, когда укусит тебя комар, а ты не можешь почесаться? И когда все смотрят на тебя как на мебель? Твои старые друзья первые дни заходят, сочувствуют, утешают, обещают помочь. А через пару месяцев отводят глаза и, повстречав тебя, переходят на другую сторону двора.
Он совершил движение столь быстрое, что фигура его превратилась в смазанную полосу, и внезапно вырос над Кайлеан, словно грозовая туча. Непонятно, когда перебросил меч в правую руку и осыпал девушку градом ударов. Она отступала, парируя, всегда в последний миг, на волос уклонялась, чувствуя, что следующий удар может быть последним. Через минуту она уперлась спиной в стену. Он загнал ее куда хотел, и не осталось куда бежать.
Приблизил лицо к ее лицу, ощерился дико, дыхание его смердело гнилью:
– Я просил всего лишь об одной, Кайлеан, я просил ее только об одной руке. Все равно, правой или левой. Жрецы Владык обещали, что ничего с нами не случится. Но она не хотела, говорила, что мы справимся, что она меня не бросит. Что все будет хорошо. – В глазах его загорелось безумие. – Но хорошо не было бы, я видел это в ее взгляде. Она боялась, Кайлеан… боялась этого и хотела уйти. Она этого не говорила, но я знал. Потому я завлек ее в потаенное место и забрал обе руки. Она умерла там, истекла кровью, крича, что любит меня и чтобы я об этом помнил. Что мы всегда будем вместе. Сумеешь ли… Сумеешь ли понять это, ведьма?
Кайлеан почувствовала прикосновение на уровне колена. Не было нужды смотреть вниз. Бердеф наконец-то появился.
– Нет, Помётник, не сумею.
Она потянулась ко псу. Разумом. Волей. Желанием глубоким и истинным. Он не сопротивлялся, воссоединясь с нею весьма охотно.
Мир вокруг не изменился, он остался, как был, серо-черным. Изменилось то, как она начала слышать и ощущать запахи. Звуки появились вокруг нее, словно фон, которым до сего момента был вой ветра и далекое рычание пламени, внезапно утих. Конечно, они остались где-то там, далеко, но бо́льшая часть ее сознания едва воспринимала их. На первый план вышли короткие, обрывочные отзвуки, далекий звон оружия, обрезанный на половине крик, бряканье тетивы, ржание коней. Город сражался. Это хорошо. И запахи. Пот, страх, кровь, дерьмо. Запахи из глубины города. Раззявленная могила, рана, покрытая червями, трупы детей, гниющие где-то в полях, твари из Урочища в своем истинном, полном облике. Запах Помётника. Он стоял слишком близко.
– Не сумею, – повторила она.
Уперла левую руку в его грудь, пусть даже все в ней восставало против этого прикосновения, и толкнула. Всей своей силой и силой, которую мог ей пожертвовать некогда весивший сто пятьдесят фунтов полукровка пастушьей собаки и волка. Бердеф.
Его дух.
Бывший жрец отлетел шагов на пять. На лице его замерло выражение неземного удивления, и на долю мгновения он выглядел почти комично.
Она добралась до него одним гигантским прыжком – и внезапно уже ему пришлось отступать. Кайлеан ударила – сверху, сверху, потом низко, в ноги, вышла из-под его контратаки молниеносным уворотом и широким режущим движением проехалась ему по груди. Он сумел отшатнуться, она едва оцарапала его, но и этого хватило, чтобы ночь разодрало безумное рычание. Кровь его была черной и смердела, словно… словно кровь трупа. Кайлеан подскочила к нему снова и осыпала градом ударов. Вдохновлял ее собственный страх, отчаяние, ярость и гнев. Силу и быстроту ей давал дух большого пса. Была в ней его выносливость, энергия, звериные рефлексы и инстинкты. Немного нашлось бы среди людей фехтовальщиков, которые сумели бы в такую минуту выстоять против нее.
Только вот он не был человеком. Не до конца. Перед Кайлеан предстал ходячий труп с руками его невесты, которые Сила Проклятых соединила с его телом. Из раны, что Кайлеан ему нанесла, вытекала не только кровь. Внезапно его окружили темные ленты, именно в ране берущие начало, волна чар понеслась в сторону девушки, заставляя ее молниеносно уклоняться. Она перекатилась через плечо, но, прежде чем успела встать на ноги, из темного облака вынырнула тварь. Казалась она выше и шире, нежели миг назад, кожа блестела, словно ее натянули на слишком большой скелет, а голову словно разбил чей-то удар, один глаз был явно выше, нос превратился в дыру, окруженную схожими с пиявкам щупальцами, губы иссохли, открывая треугольные острые зубы. Когда тварь бежала, казалось, что на ногах ее есть лишний сустав между коленом и стопой.
Именно столько Кайлеан и успела заметить. Когда бы не дух пса, наверняка окаменела бы от ужаса и была бы разрублена первым ударом. Она же отреагировала инстинктивно, встала в защиту, сократила дистанцию, оттолкнулась от него плечом и отскочила в сторону. Ловчий, казалось, состоял из кусков железа, обтянутых заскорузлой кожей.
А его скорость. Ох, его скорость! Только теперь она поняла, что раньше он старался оставить ее в живых. Не показал все, на что способен, а может, был в силах сделать это лишь в таком вот виде, но уж когда он его принял…
Он легко отбил первую ее контратаку и напал сам. Казалось, что было у него два, а то и четыре меча, удары обрушивались, словно лавина, один за другим, без перерыва, без мига передышки. Сражался он без особой утонченности – справа, слева, верх, низ, и снова, и снова. Все быстрее и быстрее, напирая на нее, словно взявшая разгон панцирная пехота. Это не могло затянуться надолго.
Он остановился на полушаге, с мечом, поднятым для очередного удара. Она использовала это мгновение, чтобы отскочить и перевести дыхание.
– Дух пса… В тебе дух пса… или волка.
Некоторое время казалось, что он пытается что-то вспомнить.
– Ланн’ховен , – прошипел он. – Ты Ланн’ховен , Ловец Душ. Связываешь и приводишь к послушанию духов людей и животных, черпаешь их Силу и мощь. Ты опасней любого чародея, сестра, намного опасней, а Сила твоя десятикратно проклята в Меекхане, где стоит противу нее и Великий Кодекс, и все религии. Тот, кто может оставить при себе чужую душу, не отыщет покоя ни в одном уголке империи.
Она увидела его лицо и задрожала.
– Сила, Кайлеан. Невообразимая Сила. Вот чего ты можешь достичь. Обычный чародей или даже боевой маг перед тобой – словно дитя. И ты ведь именно этого и жаждешь, девушка, верно? Жаждешь поглощать души, черпать из них силу, умения, быть властительницей в собственном мирке. И года не пройдет, как заимеешь ты их при себе десятки, после – сотни. Наисильнейшие мира этого падут пред тобою на колени и станут молить о милосердии. А ты им его дашь… или нет. Поскольку править будет лишь твоя воля.
Он опустил оружие.
– Ну, Кайлеан, дух одного пса – это ничто. Ты можешь получить души всех обитателей этого вшивого городка и всех се-кохландийцев, которые сейчас здесь гибнут. Для начала. Будешь их госпожой и властительницей. Отплатишь им за все обиды и унижения. Никто и слова злого не скажет о меекханской сиротке и фургонщиках. Никто даже помыслить не посмеет ничего дурного, ибо я научу тебя следить за такими мыслями и отвечать на них. – Он заглянул ей в глаза, два бездонных колодца минуту пытались выпить ее душу. – Одно слово, Кайлеан, и закончим этот поединок, чтобы отправиться в ночь на охоту.
Она глубоко вздохнула и тоже опустила оружие.
– Когда напали бандиты, – начала она, – у нас было четыре пса. Трех убили сразу, четвертого стоптали и оставили со сломанным хребтом. Звали его Бердеф. Был он наполовину овчаркой – наполовину волком и… моим другом. Отец повторял, что такой пес ни в ком не признает хозяина, но если увидит в тебе друга, то ты не найдешь лучшей опоры в жизни. Я плакала, когда взяла камень, чтобы… оборвать его страдания.
Помётник улыбнулся.
– Я не могла, Помётник… не могла этого сделать. Я была одна посреди степей, только что убили мою семью, а я намеревалась лишить жизни последнего из ее членов. Я боялась, плакала, сопливая, словно малое дитя, и просила моего пса, чтобы он остался со мною… чтобы не покидал меня одну… потому что я не справлюсь. – Кайлеан смотрела, как улыбка твари исчезает, как та начинает понемногу понимать. – И знаешь что? Он остался. Остался, потому что захотел, потому что был моим товарищем, другом. Я не знаю, кто я такая, но уж точно не Ловец Душ. Я не ловлю их – лишь предлагаю договор… добровольный договор… союз. Я не могу никого заставить, поскольку душа всегда – только дар. И единственное, что я могу сделать, так это освободить ее из ловушки.
Он понял быстрее, чем она рассчитывала, и без предупреждения бросился вперед с мечом, обеими руками вознесенным над головой, нанес удар, который мог бы перерубить Кайлеан напополам, от макушки до копчика. Она парировала, напрягая все силы, хотя острие едва-едва отклонилось, потом бросила саблю и ухватилась за его запястья. За руки молодой девушки, единственную часть этого тела, которая не подверглась изменению.
Кайлеан словно нырнула в яму, наполненную разлагающимися трупами. Ее облепили тени воспоминаний, эмоций, страхов, боли, ненависти, сожаления. Горького отчаяния. Она сжала зубы и нырнула еще глубже, в сторону пятнышка света, которое ощутила на самом дне.
Чары, создавшие Проклятого, не намеревались облегчить ей задачу. Ее захлестнули чувства – те самые, из-за которых люди скручиваются в клубок и воют от страха или бросаются вперед в безумии берсерка. Ужас, безумие, паника, ненависть. Ненависть ко всему миру, ко всему, что живет, ходит, дышит и смеется. Жажда власти, превосходства, желание победить любой ценой, остаться наверху, достичь безоглядного подчинения себе всего и всех. Чтобы они расплатились за презрение, невнимание, фальшивое сочувствие.
Но с ней был дух пса. Он обернул ее защитным плащом, и весь этот ужас вдруг стал не опасней грязного тумана, чем-то не достойным внимания. Кайлеан потянулась глубже.
«Пойдем, сестра, – подумала она. – Пойдем со мной. Пойдем, Кеннея, пора уходить».
Дух молодой женщины, заключенный до той поры в теле Помётника, поднялся и соединился с Кайлеан.
Она отпустила руки бывшего жреца и отступила.
Он завыл.
Завыл голосом, какого ей слышать прежде не приходилось. Меч выпал из его ладони и воткнулся в землю.
Кайлеан спокойно отступила на пару шагов. Теперь у нее было время.
Помётник упал на колени и зарычал в небеса. Пытался потянуться к мечу, но руки, украденные у его невесты, уже оказались мертвы. Без души девушки они сделались всего лишь двумя кусками чужой плоти, пришитыми к культям. Внезапно он всхлипнул и поднял их к глазам:
– Кеннея… ох, Кеннея, – и он начал превращаться в человека.
Кайлеан медленно подняла его меч. Тот казался невыносимо тяжелым и горячим. Рукоять едва ли не обжигала ладонь.
Аредон-хеа-Цирен опустил руки, взглянул ей в глаза и произнес:
– И станешь ты стеною меж Тьмой и Светом. И будешь ты Щитом против Мрака. И будешь ты Мечом Справедливости. И не дашь моим врагам ни минуты отдыха и сна, и станешь преследовать их до края земли. И не будет ни дня, ни часа, когда бы они могли чувствовать себя в безопасности. И не дашь им ни пищи, ни питья, ни места у огня. Да будут прокляты те, кто склоняется…
Кайлеан встала на полусогнутых ногах и ударила. Показалось ей, что в миг, когда меч отделил голову Помётника от туловища, клинок его вспыхнул молочным светом. А может, был это лишь лунный блеск на острие.
Она опустила оружие на землю.
Потянулась вглубь – в то место, которое открыла в себе давным-давно, во время наихудшей ночи в своей жизни. Промыслила имя.
Дух молодой женщины появился где-то на краю зрения. Она не пыталась к нему тянуться. Сказала Помётнику правду, талант ее состоял в том, чтобы делать предложение и выслушивать ответ. Решение же принадлежало духу и ей самой. А она не желала входить в союз с душой девушки, заточенной вот уже несколько лет в теле Проклятого.
Она подняла свою саблю и двинулась улицами города.
Ей навстречу выехал отряд из нескольких человек. Командир на ходу соскочил с коня.
– Кайлеан…
– Кха-дар, я…
– Тихо, девушка, тихо. Все уже хорошо, Молнии отступают из города, и я не знаю, уйдет ли за реку хотя бы третья их часть.
– Кха-дар…
– Мы слышали битву здесь, я думал, мы не поспеем. Ты его убила?
Ему можно было и не говорить кого.
– Да.
– Хорошо. Очень хорошо. Второй за одну ночь. Прославишься, Кайлеан.
– Я не хочу славы, кха-дар.
– И правильно, слава – госпожа капризная, – отмахнулся Ласкольник. – Вы там, проверьте закоулки. Нужно очистить город.
Через какую-то минуту они остались одни. Кха-дар встал напротив нее, сложил руки на груди.
– Странные настали времена, девушка, – сказал он, глядя куда-то вперед. – Триста лет назад империи пришлось решать одну из серьезнейших проблем, с какой доводилось сталкиваться. Поглощая новые земли и новые народы, она встречалась со способами пользоваться Силой, о каких меекханские чародеи и жрецы едва-едва слыхивали. Они же принесли в те земли аспектированную магию – прирученную, которую можно измерять и взвесить. А здесь, на Востоке и Севере, наткнулись они на Двусущных, на Ловцов Душ, на Говорящих-с-Конями, племенных певцов Силы, Режущих Кости, Танцоров Духов и на множество прочих. Началась война, – вздохнул он тяжело. – Некоторые говорят, что дело было во власти, что Сила, магия – это власть, а империя не намеревалась делиться ею ни с кем. Аспектированная магия, благословенная жреческими элитами, – это возможно, но племенные амулеты из костей и перьев – строго запрещены. Такие времена.
– Кха-дар…
– Тихо, девушка, дай старому человеку закончить. – Он улыбнулся ей в темноте. – Другие говорят, что дело было в страхе. В страхе перед непознанным, в испуге перед тем, что кроется во Мраке и за ним. В попытке сдержать неудержимое или же оттянуть то, приход чего превращает внутренности в лед. Однако появились и те, кто полагали, что сидеть за щитом и щелкать зубами – недостаточно для победы в войне. Я не знаю, кто был прав и заключалось ли дело в страхе, власти или в чем-то еще. Нынче это не имеет значения.
Она опустила голову, внезапно на нее обрушилась ужасная усталость. Голос командира доносился словно сквозь завесы:
– Полагаю, я знаю, кто ты такая. Зверям известно больше людей, а некоторые кони не любят псов. – Она ощутила в его голосе усмешку. – Особенно тех, что выходят из стен. Ты нынче победила в бою двух Помётников, и я не знаю, справился бы с ними я сам. Но мы нынче не станем об этом говорить, Кайлеан. Для этого еще найдется время. А сейчас пойдем в «Вендор», отдохнем.
У нее закружилась голова.
– Кайлеан? Доченька? Проклятие!! Кайлеан! Кайл…
Она не ощутила ни падения, ни заботливых ладоней, что поднимали ее с земли и несли в постоялый двор. Для нее сегодняшняя ночь закончилась.

Лучшие, каких можно купить…

Было далеко за полдень, почти вечер, когда группа кавалеристов начала пересекать поросшую густой травой степь.
С точки зрения кого-то, не привыкшего наблюдать за военными отрядами, могло показаться, что всадниками командовал исключительно небрежный и несерьезный офицер. Солдаты двигались свободными группками, по двое-трое, иной раз стремя в стремя, иной раз – друг за другом. Насчитывавшая порядка двухсот лошадей хоругвь издалека напоминала банду разбойников, что едут с удачного налета и настолько не опасаются погони, что успели упиться и теперь медленно, презрев безопасность, движутся вперед. Даже знамя отряда, вместо того чтобы гордо реять посредине группы, покачивалось где-то сбоку, словно знаменосец был слишком пьян, чтоб держать его ровно.
Однако поднимись некто в воздух, чтоб взглянуть на землю глазами кружащего в небесах сокола, приметил бы в кажущемся хаосе удивительную правильность. Сверху отряд представлял собой контур широкого, прочесывающего степь полумесяца, чьи растянутые на двести ярдов крылья были слишком симметричны, чтобы это оказалось случайностью. Тот факт, что всадники удерживали строй, несмотря на то что офицеры не отдавали приказы каждому лично, прекрасно свидетельствовал о выучке солдат.
Все они носили стальные шлемы и круглые щиты. Шеи их были обвязаны матерчатыми шарфами цвета грязной зелени, чьи концы свисали за спины. Главным оружием их служили короткие копья и тяжелые сабли, но теперь большинство всадников держали в руках луки с наложенными на тетиву стрелами. Глаза кавалеристов внимательно оглядывали море трав, в котором и кони тонули по самое брюхо. Местами же поросль вставала выше человеческого роста. Хорошее место для засады, говорили их взгляды. Слишком хорошее. Ну так пусть кто-то попытается…
Раздалось несколько коротких, резких посвистов, и отряд принялся маневрировать. Кони солдат на левом фланге остановились, неспокойно переступая на месте, правое же крыло убыстрилось, пройдя по дуге. Контуры полумесяца слегка заколебались. Ни один из всадников не взялся за вожжи, правя конями лишь с помощью коленей. Ни одна стрела не сдвинулась с тетивы, ни один взгляд не перестал осматривать окрестности. Казалось, что не военный отряд выполняет маневр, но сворачивает один большой организм, направляясь к ему одному известной цели.
Они выглядели словно императорская гвардия.
Каковой, честно сказать, они и были.
Обойдя невысокий холм, они направились на восток, где несколькими днями ранее буйствовал пожар. Гарь тянулась до самого горизонта, равнина была черна, хотя и этих нескольких дней хватило, чтобы из-под пепла выстрелили первые зеленые ростки. Но когда бы не внезапная гроза, огонь распространился бы, превратив много миль степи в бесплодные почвы.
День клонился к вечеру. А лето – к концу.
Если не считать последней грозы, дождя не было почти месяц, а солнце безжалостно осушало каждую каплю влаги. Травы, меж которыми вышагивали кони кавалерии, были серого печального цвета и не столько ложились под копыта, сколько ломались с сухим шелестом. Солдаты знали, что обычно широкая и глубокая река, по которой проходила граница, превратилась в один сплошной брод, а большинство колодцев на расстоянии десятка миль высохли до грязного дна. Такие пожары, как этот, пылавший пару дней назад, не были чем-то необычным, но все же командующий хоругвью капитан, похоже, решил взглянуть и на сожженную равнину.
Он не заметил ничего необычного: пепел, несколько небольших всхолмлений, облако черной пыли, несомое ветром полумилей дальше. Спокойствие.
Здесь наверняка никто не сумел бы спрятаться.
Офицер поднял ладонь и повел ею по кругу.
Несколько очередных посвистов развернули отряд на месте.
И в этот самый момент они попали в засаду. Двое солдат, ехавших ближе всего к командиру, были сбиты стрелами, сам же он успел в последний момент поднять щит, в который ударило, как минимум, три древка. Он мерзко выругался: стреляли из моря трав, с места, которое они миновали несколькими минутами ранее!
Первого нападавшего он заметил, только когда тот поднял коня. Сухие стебли, использованные как маскировка, осыпались дождем, когда атакующий вынырнул словно из-под земли, натянул лук и снова выстрелил. Щит вздрогнул от удара. Тяжелая стрела с такого расстояния наверняка пробила бы кольчугу. Капитан моргнул, пытаясь отогнать слезы. Сукины дети, они атаковали с запада, когда солнце встало у них за спиною, а его солдаты оказались освещены, словно на стрельбище. Что там с лучниками?!
Четверо или пятеро отреагировали как должно, но слишком поздно: бандит дернул поводья, крикнул что-то, его конь присел на задние ноги, а всадник склонился в седле и исчез за лошадиным телом. Стрелы, посланные в него, улетели в степь. Прежде чем лучники успели потянуться к колчанам, конь напавшего уже поднялся, развернулся и галопом помчался вперед. Вместе с… офицер прищурился… семью, нет, восьмью другими. Хоругвь дернулась, развернулась на месте и без приказа устремилась за беглецами. Командир ее дрожащей рукою вложил серебряный свисток в губы и принялся делать то, за что ему платили.
Несколько резких команд одернули половину уже атаковавшего отряда. Несколько следующих – восстановили строй. Звучали приказы: Сломанная Монета – кавалеристы в несколько мгновений сомкнули полукруг вокруг командира, оставаясь на гари. Остальная часть хоругви продолжала гнать наглецов, осмелившихся атаковать императорскую гвардию. Капитан потратил мгновение-другое, чтобы оглядеться вокруг. Все было не настолько плохо, как он успел подумать: стрелы попали в двух солдат подле него – и в троих чуть дальше. Для дюжины – не меньше – выпущенных стрел напавшие не слишком-то напрягались. А теперь – он привстал на стременах, чтобы лучше видеть, – судя по построению, которое приобрела погоня, бандиты не разбежались, но сбивались во все более тесную группу, загоняемые на флангах крыльями растянувшейся полумесяцем погони.
«Нужно будет отметить в рапорте лейтенанта, командующего полухоругвью. Еще минута – и отряд охватит беглецов, и за несколько ударов сердца все закончится. Пятеро потерянных солдат – приемлемая цена».
На глазах командира погоня повернула влево, преследуя убегающих бандитов. Он чуть улыбнулся – похоже, нападавшие потеряли голову, если даже не попытались разделиться, а гнали вперед, словно стадо скота. Поодиночке кто-то из них мог бы сбежать, а вместе они лишь…
Беглецы и хоругвь были уже в каких-то двухстах ярдах от места засады, когда командир понял, что нападающие просто развлекаются. Этот поворот влево оттянул догоняющий отряд от немалого участка нетронутых трав. И в миг, когда имперская кавалерия пронеслась мимо, во мгновение ока там выросло с десяток-другой всадников, тотчас ударивших в спины сосредоточенных на беглецах солдат. Два, три, пять ударов сердца – и они уже шли галопом, все еще незамеченные, поскольку ни один из участвующих в погоне не обернулся. Зачем, если за спинами их должен находиться собственный отряд?
Луки новых бандитов натянулись, целясь с расстояния в несколько шагов в спины гвардейцев…
– Ванхен! Сделай что-нибудь!!!
Капитан и не ожидал, что сумеет так вопить. Маг хоругви, стоявший в нескольких шагах левее, приподнялся в седле, раскинул руки и призвал Силу.
Офицер никогда так и не узнал, что именно намеревался совершить чародей. Создать перед нападающими стену огня, вызвать ветер, чтобы сделать невозможным точный выстрел, подбить ноги лошадям? В миг, когда маг открыл рот, что-то с ужасной силой попало капитану между лопатками: раз и второй. Два удара, словно его пробило навылет двумя копьями. Он медленно потянулся за спину и коснулся кольчуги, а потом с недоверием глянул на липкую красноту. Проиграл, понял он вдруг, проиграл, словно какой-нибудь молокосос…
Взглянул на мага. Ванхен-кан-Левав сидел в седле с озабоченным лицом, потом обернулся, открыв три красных пятна посредине спины. Ну конечно, на чародея они потратили целых три стрелы, а на командира – только две. Хотя, вспомнив силу удара, офицер не хотел тому завидовать.
Он повернул коня, встав лицом к лицу с теми, кто его победил. Удивленно заморгал, увидев молодую девушку, что иронично улыбалась ему с расстояния в десяток шагов. С головы до ног она была перемазана в саже, а единственными чистыми вещами у нее оставались лук и колчан. Она помахала ему стрелой, которая заканчивалась не острием, а кожаным шариком в ноготь шириной, измазанным в краске, – и подмигнула. Он оглядел ее сверху вниз, задержавшись на грязной попоне у ее ног. Неглубокая яма, немного материи, несколько лопат земли – если только кто-то не встанет у нее на голове, то не заметит. Она ждала его и хоругвь вместе с четырьмя товарищами, рассчитывая, что сумеет выделить среди солдат командира и боевого мага. Особенно мага, усмехнулся он кисло и кивнул девушке. Она ответила и на этот раз улыбнулась безо всякой иронии. Тряхнула головою, окружив себя на мгновение облаком серо-черной пыли.
Над равниной раздалась серия свистков.
Учения подошли к концу.
Стоящий на холме офицер выругался и с чувством шмякнул кубком о землю. Недопитое вино окрасило траву каплями цвета старого золота.
– Проклятущее проклятие! Третий раз подряд?! Третий раз! Сколько я там тебе должен?
Его товарищ чуть улыбнулся в седые усы и сделал вид, будто подсчитывает что-то на пальцах. Оба прекрасно знали сколько, поэтому в возгласе было больше театральной игры, нежели истинного чувства.
– Тридцать шесть бутылок. Ты ведь удваивал всякий раз, верно? Девять, восемнадцать, тридцать шесть. Полагаю, будет прекрасно, если принесешь мне завтра вечером. – Мужчина с явным удовольствием глотнул из кубка, причмокнул. – Нектар из Ваех, на сто миль окрест ничто с ним не сравнится.
Стояли они на единственном в окрестностях холме, откуда прекрасно видели все, что происходит в степи. Холм имел слишком правильную форму, чтобы быть естественного происхождения, но какой бы народ и ради какой бы цели его ни насыпал – создал прекрасный пункт наблюдения. Они видели отсюда все: четкие маневры рыщущей вокруг хоругви, первую атаку, погоню, внезапное появление новых нападавших, «смерть» мага и командующего хоругвью капитана. И оба они знали: будь это не учения, не принадлежи нападающие к имперскому вольному чаардану, Меекхан потерял бы боевого мага, командира хоругви и с десяток, если не больше, солдат.
И притом – из элитного гвардейского полка Зеленых Глоток.
– Эта пятерка позади быстро бы погибла. – Офицер уже успокоился, поправил на плечах зеленый плащ с синей вставкой и махнул рукою. Адъютант в звании старшего лейтенанта тотчас же принес новый кубок и наполнил его вином. – Ты пожертвовал бы их в настоящей схватке?
– За боевого мага и командира? Ты всерьез? Аберлен, ты ведь прекрасно знаешь, что се-кохландийцы во время последней войны бросали, бывало, в самоубийственную атаку целые а’кееры, только бы достать одного из наших чародеев. Кроме того, будь у меня здесь не двадцать четыре человека, а двести, то через миг после смерти капитана они напали бы на остаток хоругви. Может, кто-то из этой пятерки даже и уцелел бы? А если и нет… ты полагаешь, что такой обмен – плох?
– Он куда как хорош. – Аберлен кисло скривился, но сразу же усмехнулся. – Но остальных твоих бандитов мы бы достали. Признай это.
Его товарищ махнул рукою.
– Выбери одного, – предложил он.
– Что – «одного»?
– Одного из них. – Он указал на маневрирующую группу. – Любого из моих, чтобы не говорить потом, будто я смухлевал. И трех самых быстрых своих всадников. Наперегонки, два раза вокруг холма.
У генерала загорелись глаза.
– Без фокусов? А, Генно? Никаких ям в земле или укрытых в траве лучников?
– Только конские ноги.
Они сошли с холма навстречу возвращающемуся отряду. Как преследователи, так и их противники уже знали, как закончились учения, но, несмотря на это, между группами не чувствовалось напряжения. Напротив, солдаты перешучивались с несостоявшимися врагами, и только командующий полухоругвью лейтенант имел кислый вид, подъехав к спускающимся с холма мужчинам.
– Лейтенант Ханель-кло-Наваэр докладывает о завершении учений, господин генерал…
– Хватит, лейтенант. Какие были приказы?
– В случае засады преследовать противника, но не далее чем на четверть мили от остального отряда.
– Хорошо. Вы заметили тех, кто оказался у вас за спиной?
Молодой офицер вздохнул и слегка покраснел.
– Нет, господин генерал. Появились словно их кто-то наколдовал.
– А господин лейтенант помнит третье правило погони? То, которое вам вдалбливали в голову в академии?
Краснота на щеках лейтенанта сделалась чуть сильнее.
– При погоне один глаз глядит вперед, второй – назад.
– Прекрасно. А пятое?
– Даже самый быстрый конь не перегонит стрелу, – процитировал тот.
Его командир кивнул и улыбнулся. На молодого офицера это подействовало словно котелок кипящего масла, вылитый за шиворот. Казалось, что он вот-вот потеряет сознание.
– Дай-ка я догадаюсь. – Генерал Аберлен-гон-Саве почесал голову. – Вы, лейтенант, решили, что возьмете их живьем, а потому запретили стрелять. А они водили вас за нос, как хотели, и, пожелай они кинуться в пропасть, твоя полухоругвь последовала бы за ними. Верно? Нет. Не отвечайте, это не был вопрос. Вы правда полагали, что чаардан генерала Ласкольника даст вам проглотить себя, словно плотвичка – щуке? Эх. Кони-то у вас разогреты? – спросил он внезапно.
– Так точно, господин генерал.
– Выбери троих самых быстрых наездников в отряде. Пусть снимут все, что их отягощает: сабли, копья, щиты, луки и колчаны. Шлемы – тоже. У второй хоругви будет шанс отыграться на этих… – миг он искал должное определение, – степных бандитах.
Ласкольник кисло улыбнулся и покачал головой, словно раздосадованный. Потом встал в стороне и, сложив на груди руки, глядел, как генерал тщательно осматривает его людей. Наконец, внимание офицера привлекла темноволосая девушка, а скорее – ее конь, мышастый, низкий и коротконогий, выглядящий одним из северных коньков, что не слишком-то крупнее обычного пони. Животинка шла с опущенной головой, тяжело дыша.
– Любого? – удостоверился командир полка.
– Любого, – подтвердил Ласкольник.
– Вот, – генерал ткнул в мышастого конька. – Два круга.
Седовласый скривился и возразил:
– Это не слишком удачный выбор.
– Ты сказал: любого.
– Именно так.
– Ну так пусть твоя дикарка готовится.
Ласкольник пожал плечами и пошел к девушке. Та склонилась в седле, чтоб лучше его слышать, и некоторое время они разговаривали. Было видно, что она не слишком довольна сказанным им, покачала головой, совершила некий сложный жест левой ладонью, наконец, пожала плечами. Кха-дар похлопал ее конька по шее и снова направился в сторону генерала. К тому как раз подошел капитан несчастливой хоругви. Сопровождала его лучница – вся перемазанная сажей.
Кайлеан стояла чуть в стороне и смотрела, как капитан рапортует командиру полка. Собственно, он мало что мог сказать, но и этих нескольких коротких фраз было больше, чем хотелось бы ему из себя выдавить, не будь такой необходимости.
Трава сбоку зашелестела, и подле Кайлеан встал маг хоругви. Скривившись, попытался дотянуться до места между лопатками.
– Не двигай руками, – посоветовала она. – Лучше вышли кого-нибудь в Лифрев, пусть спросит мать Веру. Она продаст тебе мазь, смажь, замотай повязкой – наутро не будет и следа.
– У нас в полку есть несколько целителей.
– Военные знахари. Я о них наслышана. Если желаешь стонать еще с месяц, когда поднимаешь руку для заклинаний, – твое дело. – Она перевела взгляд на своего командира. – Но если решишься, пусть посланник скажет, что он от Кайлеан. Может, мать Вера сделает тебе скидку.
Она чувствовала, как чародей присматривается к ней, и почти могла прочесть его мысли. Как боевой маг хоругви, он наверняка имел офицерский патент. Она же была дикаркой свободного чаардана, грязной, словно трубочист. Однако служила она у Генно Ласкольника. А значит, он мог разговаривать с ней без потери чести.
– Ванхен-кан-Левав, – представился он наконец. – Боевой маг из второй полупанцирной. Говорят, вам еще удалось натянуть нос первой и четвертой. Генерал в ярости.
– Кайлеан-анн-Алеван, – кивнула она. – Почему же?
– Как это почему? Зеленые Глотки – его полк. Его и никого больше, он командует им лет пятнадцать, а тут какая-то степная, иррегулярная банда три раза подряд делает из нас идиотов. Ласкольник или нет, а не следовало так вот наступать генералу на мозоль. Будут проблемы.
– Он не умеет проигрывать?
– Как мало кто, – маг кисло усмехнулся.
– Кайлеан! – Ласкольник подозвал ее, перекрикивая растущий шум. Известие о гонке уже облетело всех, и солдаты вместе с ее чаарданом въезжали теперь на холм, откуда открывался прекрасный вид. Несколько кавалеристов уже кружили меж товарищами, собирая ставки.
– У генерала есть несколько вопросов, – пояснил кха-дар.
Командир полка смерил ее с головы до пят:
– Душно было в той яме?
– Вытерпеть можно.
– Как вы различили командира и мага? Согласно идее генерала Ласкольника, – офицер подчеркнул слово «генерала», будто благодаря этому ему легче было проглотить поражение, – лейтенанты и капитаны не носят плащей или других знаков. Как и маг.
Она кивнула:
– Но командир все равно отдает приказы. Вот так. – На глазах удивленного Аберлена ее рука исполнила в воздухе несколько жестов: «поворот налево», «медленно вперед», «туманный месяц», «нашествие». Она знала, что военные команды в ее исполнении произведут именно такое впечатление. Особенно на высшего офицера.
– А-а-а, понимаю. – Командир полка глянул на Ласкольника. – Я почти позабыл, кто у вас кха-дар.
– А о том, что каждый третий всадник в свободных чаарданах некогда служил в имперской кавалерии, вы не позабыли, господин генерал? – Она позволила себе улыбнуться. – Мы и сами используем такие сигналы, хотя и упрощенные по необходимости, поскольку трудно совершить «нашествие», когда у тебя лишь тридцать лошадей. Когда доходит до боя, тут ничего не поделать, командир мог бы хоть раскрасить шлем в красное – не сделался бы от этого заметней. Но если мы таимся в засаде, а вражеский отряд маневрирует, прочесывая степь… В трех случаях из четырех я могу указать на офицера. Впрочем, есть и другой способ.
– Какой? – Удивительно, но генерал и правда казался заинтересованным.
Она взглянула на кха-дара, тот кивнул.
– Ну, господин генерал, дело обстоит так, что командир отряда отдает приказы жестами, а офицеры и младшие офицеры передают их дальше вот этим, – она показала на серебряный свисток, свисающий с шеи Аберлена. – Однако это означает, что постоянно несколько солдат станут посматривать на одного, словно влюбленные. Даже когда не отдаются приказы, через какое-то время, глядя на солдат, можно понять, кто командует.
Пока она говорила, Аберлен-гон-Саве чуть покраснел – казалось, готов был оторвать кому-нибудь голову. Похоже, он плохо переносил не только проигранные споры.
– А она хороша, верно? – Ласкольник улыбнулся ей. – Первая до этого додумалась, когда мы следили за полком во время учений. Откажитесь от команд жестами, оставьте только свистки. Что с нашими гонками?
Командир полка открыл и сразу же закрыл рот.
– Может, маленькая ставка? – процедил он. – Я удваиваю то, что ты выиграл до этого момента.
Ее кха-дар поглядел на офицера, слегка прищурившись. Она знала это выражение лица: Ласкольник, похоже, начал раздражаться. Он медленно кивнул.
Четверка всадников, собравшихся принимать участие в гонках, была уже готова. Кайлеан с признанием посматривала на лошадей кавалеристов. Два гнедых и один сивый жеребчик выглядели как гордость имперских войск. Широкая грудь, мощные зады, мускулистые ноги. Всадники их взирали на готовую состязаться с ними девушку сверху вниз. Конек ее был, как минимум, на пару пядей ниже в холке, да и сама она не слишком-то высока, а потому разница в росте меж ними оказалась в пару футов.
– Кажется, коза собирается соревноваться с борзыми, – прокомментировал маг. – Наш генерал, похоже, получит назад свое вино.
– Откуда ты знаешь, что спорил он на вино?
– Я служу с ним уже восемь лет. Он всегда спорит на вино. Считает, что спор на деньги вредит чести офицера.
– А как с честью мага? – Она и сама не понимала, что заставило ее уколоть его. Разве что она вдруг решила, что стоит утереть нос имперским задавакам. Ну и это замечание о козе…
– Мага, который носит звание старшего лейтенанта, – подчеркнул тот. – А потому и мне не полагается спорить ни на что другое. В Седьмом это уже традиция.
– И как здесь спорят?
Чародей подозвал одного из кружащих поблизости солдат. У подножия холма продолжались приготовления, с десяток-другой всадников как раз неторопливо обходили его, протаптывая в сухой траве почти ровный круг – два копья воткнули в землю на расстоянии двадцати футов друг от друга, создав импровизированную линию начала и конца гонок. Почти вся хоругвь успела собраться на холме. Солдаты покрикивали, давая участникам скачек шуточные советы. В самых незлобивых повторялись предупреждения всадникам следить, чтоб девушка на своей кляче не проскочила под брюхами их коней.
Ванхен-кан-Левав отпустил солдата и сказал:
– Четыре к одному на наших парней. Даже странно, что так низко. Видимо, им жаль эту малышку.
Он провоцировал ее, он явно ее провоцировал – голосом, интонацией, едва скрытой издевкой.
– На какое вино обычно спорит ваш генерал?
– На золотое каланское. – Он произнес название медленно и тщательно. – Нектар из Ваех, как его называют. Но это дорогой напиток, орг за бутылку, – пожал он плечами.
Снова этот слегка презрительный тон и жест. Ты не решишься, дикарка. Зачем мы вообще об этом разговариваем, если ты все равно не решишься на спор?
– Я бы поставила две-три.
– Три?
Ей не было нужды смотреть на него, чтобы увидеть высоко поднятые брови и выражение недоверия на лице. Три орга стоила половина коровы.
Она же, похоже, наконец поняла, в чем причина. Зная, что ей придется провести полдня, если не дольше, в яме, прикрытой попоной, в саже и пепле, Кайлеан надела специально для такого случая купленное рванье. Дырявые штаны и на пару размеров больше нужного, перетянутая в поясе рубаха, которой постыдился бы даже нищий. Косу она перевязала шнурком. Была босиком. На миг ей хотелось рассмеяться ему в лицо. Как можно быть настолько… поверхностным?
– У семьи кан-Левав – дарованное дворянство?
Он удивился, что задала настолько очевидный вопрос.
– Со времен Старого Меекхана.
Что наверняка должно было значить «испокон веков».
– Три, – повторила она. – На Лею. Разве что ты боишься.
Он заколебался, а потом подозвал еще одного солдата и в его присутствии подтвердил ставку. Уже не улыбался.
Приготовления к гонкам завершились, и четверка всадников остановилась на линии старта. Условия были ясны. Неважно, кто именно из кавалеристов первым дважды обогнет холм, – если хотя бы один из них придет раньше девушки, вторая хоругвь не будет считать этот день совершенно проигранным. Если же она от них ускользнет, командир полка станет беднее на несколько десятков оргов.
Очевидно, это навязывало солдатам простую, но действенную тактику – что стало ясно по тому, как они выстроились на старте. Сивый жеребчик занял место внутри, поближе к холму, а оба гнедых – между ним и Леей, оставляя ей позицию на самом краю. Кайлеан внимательней присмотрелась к коням солдат. Сивый жеребчик обладал статями бегуна: длинные стройные ноги, гибкая шея, широкая грудь. Нетерпеливо бил копытом, тряс красиво лепленной головой, рвался вперед. Любил бегать наперегонки. Наверняка на гонке в половину мили ни один полковой конь не мог его победить. Гнедки, чуть более массивные, наверняка не могли сравниться с ним в скорости, но вряд ли были намного медленнее. Зато выглядели поспокойней. Типичные боевые кони, обученные атаке галопом, внезапным поворотам и преследованию в строю. Они будут блокировать конька Леи, а сивый жеребчик рванется вперед. Холм был радиусом ярдов в сто пятьдесят, два круга давали дистанцию около полумили. Идеал для конского спринта, а если сивый на старте вырвется вперед на два-три корпуса, то выиграет безо всяких проблем.
Именно так должен был рассуждать маг, потому что, когда кони выстроились, он пробормотал:
– Десять ударов сердца – и гонка закончится… А завтра вечером у меня будет увольнительная, – добавил он.
В смысле: завтра вечером смогу выпить выигранное у тебя вино.
В последний момент она прикусила язык. Маг был предсказуемым задавакой, не слишком при этом внимательным. Она сдержалась, не ответив.
Кони пробегут полмили очень быстро.
Командир полка поднял руку, зеленый шарф затрепетал на ветру. Генерал махнул.
Сивый рванул, будто кто прижег его раскаленным тавром. Почти сразу, через несколько шагов, он перешел в карьер – длинные ноги несли его вперед, придав изрядную скорость. Казалось, он плывет, летит под влиянием некоей таинственной силы. Через несколько мгновений он был уже на два-три корпуса впереди остальной тройки.
А та разгонялась куда медленнее. Как все и предвидели, оба гнедых жеребца сразу после старта заняли позицию перед коньком Леи, умело отрезая его от сивого. Шли галопом, бок о бок, каким-то шестым, лошадиным чутьем ощущая, где их противник, и не позволяя ему пойти на обгон. После нескольких попыток, когда сивый обошел остальных уже на пять корпусов, казалось, что Лея уступила, сдалась, ее мышастый конек печально галопировал в конце, а когда они пробегал мимо Кайлеан, девушка отчетливо заметила, что животное тяжело дышит и сопит. Бочкообразное туловище и короткие ноги делали его подобным тем заезженным почти до смерти пони, которых меекханское дворянство любит дарить своим детям. Набитые сумы постукивали по бокам животинки.
Через мгновение все всадники исчезли за подъемом холма.
– Она наверняка с самого начала знала, что проиграет, потому-то даже не облегчила коня. – Вахен-кан-Левав драматически вздохнул. – Заметь я те переметные сумы раньше – не стал бы и спорить.
Раздражение, что кипело в ней вот уже несколько секунд, наконец-то вырвалось наружу:
– Именно потому ты и таращился на ее коня с полминуты? Прежде чем вспомнить что-то там о козе и гончих? И прежде чем обронить мимоходом, что в полку офицеры спорят только на вино, о котором какая-то убогая дикарка даже не слыхивала? Может, ты рассчитывал, что этой дикарке придется сделать что-то еще, дабы уплатить долг?
– Я не…
– Смотри и думай, – оборвала она его. – Ты ведь в степях. Не в столице, где гвардия служит эскортом для императорской семьи.
– Не только, – возразил он.
– Конечно, не только, – процедила она. – Наверняка еще участвует в скачках, соревнованиях между разными полками, где офицеры спорят на вино.
Это заткнуло ему рот.
Она брякнула тетивой лука, чтобы наконец-то раскрыть ему глаза, а когда он всего лишь нахмурился – сунула оружие ему под нос. Некоторое время он переводил взгляд с нее на оружие, пока наконец она нетерпеливо не постучала пальцем по цеховому знаку. Он распахнул глаза, искренне удивленный.
Крылья оружия были склеены Гревисом Фендориком. И не просто его цехом – им лично. Он сам подбирал дерево, рог, жилы и клей. Сам трудился над формой и силой натяжения. Прежде чем начать работать над ее оружием, он наблюдал, как она натягивает лук, как стреляет, каков размах ее рук и как она сидит в седле. Его работа стоила сто оргов, а гравировка на рукояти, покрытой слоями лака, свидетельствовала об умениях мастера и, прежде всего, о стоимости оружия. Рукоять была выполнена в цеху Каберда, его вырезали под руку стрелка, приняв во внимание все, включая длину пальцев и ее любимую хватку. Стоила рукоять десять оргов. Тетиву изготовили в Маконенне, а в империи не было лучших ремесленников, делающих тетивы. Два орга штука, а она при этом не надевала еще лучшую, поскольку ту ей было жаль. Но Кайлеан могла бы поставить любое количество вина на то, что во всем Седьмом полку не нашлось бы и одного лука с тетивой из Маконенна. Они просто-напросто стоили слишком дорого для армии.
– Видишь ли, чародей, здесь, на границе, мы живем несколько иначе, нежели вы себе представляете. Да, случается, что мы ходим голодными и страдающими от жажды, но на двух вещах мы не экономим никогда. Первая из них – оружие, потому что хорошие лук, сабля или кольчуга – это твоя жизнь или смерть. Потому если я могу позволить себе такое оружие, то бутылка какого-то там вина не произведет на меня впечатления. Мой лук у тебя перед глазами, но ты продолжаешь видеть все ту же девушку в лохмотьях, которую можно воспринимать с доброжелательностью, но от такой доброжелательности к горлу подступает ком желчи. Типа: можно и поспорить, но тебя одолевают сомнения, ведь ставка высока, да и вообще, можно ли офицеру спорить неизвестно с кем. Когда ты намеревался сказать, что если я не могу выплатить свой долг, то мы можем поговорить об этом у тебя в комнате? И лучше всего – вечером?
Он мгновенно покраснел.
– Нет, – рявкнула она. – Не болтай, смотри на гонку. И учись.
Кони вылетели из-за поворота в той же очередности, в какой пропали с глаз, но на этот раз все шли галопом, словно солдаты не хотели мучить их без нужды. Впереди гнал сивый, опережая прочих уже на шесть корпусов, потом два гнедых – а мышастый конек Леи упорно удерживался в конце шеренги. Удивительным было разве что расстояние между ним и солдатскими конями, которое не увеличилось ни на шаг. Но всадники на гнедых скакали уже спокойней, даже не пытаясь закрыть девушке дорогу. Сивый как раз миновал два копья на линии старта, одолев половину дистанции, и ничто не свидетельствовало, будто нечто сможет лишить его победы.
Кайлеан не смотрела на мага, все внимание посвятив гонке.
– Вторая вещь, на которой мы не экономим, чародей, это кони, – сказала она тихо.
Оба гнедых жеребца проскочили между копьями, а за ними, топча сохлые стебли и дыша облаком поднятой с земли пыли, мчался скакун Леи. В миг, когда он сравнялся с метками, девушка сверкнула клинком по обе стороны седла, и две тяжеленные сумы грянулись о землю. Она же склонилась вперед и погладила скакуна по шее.
И тогда мышастый конек превратился в выброшенный из катапульты снаряд. Казалось, некая сила подхватила его под уздцы и потянула вперед. Короткие ножки превратились в размазанное пятно, тело словно удлинилось, но это была только иллюзия, поскольку конь всего лишь распластался над землею, вытягивая как можно дальше шею. Блеснул желтыми зубами и вызывающе заржал.
Оба кавалериста на гнедых обернулись, но было уже поздно. Лея въехала между ними и, прежде чем они успели закрыть удивленно распахнутые рты, ринулась вперед.
Из нескольких десяток глоток вырвался предупреждающий крик. Ездок на сивом жеребце был хорош, он не стал тратить время, чтобы оглядываться и проверять, что случилось, – только пригнулся в седле и ударил в конские бока острогами. Жеребец рванулся, из быстрого галопа перешел сразу в карьер.
Кайлеан с пониманием кивнула:
– Хороший конь.
Вот только хорошего коня было маловато для серого демона, в которого превратился конек Леи. На глазах у собравшихся на холме солдат расстояние между животными начало сокращаться так быстро, словно сивый жеребчик бежал по смоле. Шесть корпусов, пять, четыре… Когда лидирующий всадник оглянулся через плечо, Лея была уже в трех корпусах за ним и сокращала расстояние. Кавалерист заорал что-то и ударил острогами так сильно, что конские бока покраснели от крови. Кайлеан скривилась.
– Дурак, – прокомментировала она. – Конь не станет бежать быстрее, но начнет нервничать и может свернуть шею. Себе и всаднику.
Животные исчезли за холмом. Сопровождали их крики солдат и всадников из чаардана Ласкольника, однако первые теперь кричали с куда меньшим чувством. Кайлеан взглянула на молчащего чародея и впервые широко улыбнулась:
– Чародей, офицер, дворянин и кавалерист. Так тебя можно называть, верно?
Он кивнул, послав ей хмурый взгляд.
– Но не наездник, я права?
– Что ты этим хочешь сказать?
– Я? Ничего. Совершенно ничего. Только вот настоящий наездник, глядя на конька Леи, едва ли не сразу же задумался бы, отчего девушка из свободного чаардана, причем чаардана Генно Ласкольника, ездит на том, что напоминает гибрид пони и мула. Что такое в этом животном, что она доверила ему свою жизнь?
Крики солдат снова взметнулись и смолкли.
– Она его обогнала, – прокомментировала Кайлеан, не спуская взгляда с мага. – Когда ты в чаардане, ты зарабатываешь на хлеб, сопровождая караваны, оберегая стада и табуны, схватываясь с кочевниками, а порой переходя реку, чтобы отбить пленников или взять добычу. Хороший конь и хорошее оружие – это твоя жизнь. Понимаешь, маг?
Он кивнул:
– Понимаю.
– Конь Леи зовется кан’нор . – Она снова повернулась в сторону круга. – И это вовсе не кличка, но название определенного типа животного, что бегает быстрее прочих зверей. На языке арениров кан’нор  означает духа-молнию. Такой конь не принадлежит ни к одной породе, он может оказаться как тяжелым полугарисом, так и длинноногим канейем, и его невозможно распознать на первый взгляд. Уверенно можно сказать одно. Если он за кем-то гонится – будет лететь, словно ветер, понесется быстрее своего противника и никогда не проиграет. Никогда. Разве что пара таких коней встретятся во время гонки.
– И что тогда?
– Тогда они несутся карьером, пока у одного из них не разорвется сердце. Но даже тогда он умирает счастливым – как говорят.
– Ты много болтаешь, лучница.
– Я не первый раз слышу это, чародей.
Кони вырвались из-за поворота. Впереди мчалась серая молния, поднимая изрядное облако пыли и с каждым ударом копыт отрываясь от остальных. Если в этой гонке некто и был гончей, то отнюдь не солдатские лошади. Конек Леи промчался мимо линии, и на миг казалось, что полетит дальше в степь. Девушке с немалым трудом удалось перевести его в галоп, потом в рысь и повернуть. Конек шел боком, явно не хотел слушаться узды и успокоился, лишь когда кавалеристы остановились, пройдя линию. Он знал, что выиграл.
Все солдаты таращились на животное, которое еще несколько минут назад тянулось, опустив голову и дыша настолько тяжело, будто вот-вот готовилось пасть. Теперь мышастый жеребчик задрал хвост кверху, гордо вскинул голову и шагал так, словно дефилировал перед императорской трибуной.
– Мошенник!
Кайлеан даже подскочила, услышав этот голос. Аберлен-гон-Саве шел в сторону ее кха-дара и размахивал руками. Красные пятна на щеках наверняка выступили не только из-за вина.
– Ты специально подсунул мне под нос эту клячу, чтобы я ее выбрал! Ты приказал девушке притворяться, что ее конь едва-едва стоит! Ты мошенник, Ласкольник!
Командир повернулся в сторону генерала и сложил руки на груди. Она знала этот жест, а еще лучше знала выражение, которое появилось на лице Ласкольника. Кха-дар был уже не раздражен, а зол.
– Я говорил тебе, Аберлен, что это плохой выбор. Ты не слушал.
Командир Седьмого прищурился.
– Генерал гон-Саве, прошу, – процедил он.
– Генерал, – согласился Ласкольник, стиснув рот в узкую щель. – Мое вино. Прошу.
А она-то была готова поспорить, что пятна на щеках не могут покраснеть сильнее.
– Ты, кажется, позабыл, что ты уже не в армии. – Аберлен-гон-Саве не столько проговорил это, сколько прохрипел. – Через три дня ты можешь получить свое вино в Лифреве. А сейчас забирай эту банду и возвращайся в свою дыру, Ласкольник.
После этих слов установилась тишина. Солдаты глядели на своего командира молча, некоторые – с искренним удивлением, а некоторые и хмуро. Ведь стоял перед ними Генно Ласкольник. Кайлеан засомневалась: если бы сейчас ее кха-дар захотел отвесить пощечину командиру полка, хоть один кавалерист попытался бы его сдержать?
Но Ласкольник только отвернулся, будто офицер перестал для него существовать, и свистнул на пальцах. Седой жеребец послушно подбежал к нему, кха-дар вскочил в седло и осмотрелся, старательно избегая встречаться взглядами с солдатами.
– Собираемся, – сказал он тихо и сразу двинулся вниз по склону холма. Кавалеристы опускали головы, когда он проезжал мимо.
Кайлеан взглянула на чародея, внезапно разъярившись, словно это он был виновен в поведении своего командира.
– Через три дня в Лифреве я стану ждать двенадцать бутылок вина, маг. И лучше, чтобы они там оказались, господин офицер.
Она двинулась к Кошкодуру, который уже держал ее коня. Торин приветственно фыркнул и попытался боднуть ее лбом. Она уклонилась и, как была, в нищенских лохмотьях, вскочила в седло.
Ты уже не офицер, осмелился сказать этот… этот проклятущий карлик, обращаясь к человеку, который обедал с самим императором, а во время битвы за Меекхан вел в бой тридцать тысяч имперской конницы! И он – отправил Генно Ласкольника прочь, как отправляют прочь мальчика на побегушках.
Кайлеан стиснула вожжи в кулаках.
Охотней всего она вогнала бы в кого-нибудь стрелу. Прямо в багровую от ярости морду.

* * *

Отдых ждал их в Малом Биндере, заставе, расположенной на половине дороги между Лифревом и Маконенном. До одного и другого города было ровнехонько сорок миль, с точностью до нескольких ярдов. Так во времена, когда империя добралась до этой земли, меекханские военные укрепляли границу. Они брали карту, отмеряли на ней расстояние и, поставив точку, говорили: «Здесь будет застава, форт, крепость». А потом строили. Часто никто не задумывался, стоит ли ставить укрепление в том или ином месте, как не задумывался и о том, что расстояние на карте – не то же самое, что путь, который надо преодолеть в реальности. Впрочем, в том, чтобы поступать так, был смысл – после строительства крепости ее соединяли с сетью каменных дорог, мощенных согласно наилучшим традициям имперской инженерии и прямых, словно стрела.
Но в любом случае сейчас у них была проблема. Если до Маконенна сорок миль вели ровнехонькой степью, то между Малым Биндером и Лифревом тянулась территория, перепаханная оврагами и разной высоты холмами. Сорок миль по карте на самом деле превращались в добрых шестьдесят. К тому же в последнюю войну дорога к Лифреву в нескольких местах была серьезно повреждена, но никто не желал восстанавливать ее во времена, когда Меекхан привлек для охраны своих северо-восточных границ отряды конницы: та ведь в схватках с кочевниками не использовала дорог. А чаардану пришлось уходить как можно быстрее, что означало – они никак не избежат ночлега под открытым небом.
А влезли они во все это, поскольку кха-дар не смог отказать в просьбе нескольким знакомым.
Уже пару месяцев Меекхан собирал на северо-восточной границе значительные силы. Однако были это не просто маневры войск, из-за которых солдатам не удается скучать в казармах, но нечто большее. И это нечто большее приводило к тому, что торговые пути почти обезлюдели, цены на муку и вино пошли вверх, а люди потянулись в большие города. В воздухе запахло войной.
Когда начали укреплять приграничные гарнизоны, а в полузаброшенные заставы снова направили войска, Кайлеан решила, что это результат их ночной схватки с а’кеером Молний. В конце концов, не слишком-то часто случается, чтобы личная гвардия Отца Войны напала на меекханский город, и при этом открыто, неся собственные знаки, а значит, империя решила-таки ответить военной демонстрацией, ибо даже тот факт, что в дело были замешаны Помётники, не оправдывал такого нападения.
Но через десяток-другой дней, когда войск становилось все больше и больше, ей пришлось признать, что домыслы ее смешны. Даже если бы Лифрев был стерт с лица земли, империя не передвинула бы на границу целую конную армию, рискуя войной со все еще сильным соседом. Кроме того, уровень маневров свидетельствовал о том, что готовили их много месяцев, что начали о них думать куда раньше, чем кто-либо из Помётников появился в городе. На первой линии, вдоль протянувшейся на триста миль границы с Великими степями, теперь стояло без малого двадцать тысяч конных, причем более половины – регулярная кавалерия. Остальные представляли собой свободные чаарданы, как тот, где была Кайлеан, которые армейские командиры, согласно имперским законам, имели право нанять за плату. В укрепленных городах – Маконенн, Кавэ или Навенф – встала пехота, а крепости, такие как Гундарх, впервые за десять лет получили полный гарнизон и полные амбары. Даже слепец заметил бы, что империя готовится к войне.
Или, по крайней мере, щерит клыки, чтобы ее отвратить.
Конечно, все, у кого было хоть какое-то представление о войне, понимали, что двадцати тысяч кавалерии, разбросанных по нескольким укрепленным лагерям, будет недостаточно, чтобы сдержать большие отряды, подобные ударившим по империи четверть века назад. Их задачей было прежде всего разведать силу и направление возможных атак, замедлять наступление, рвать противника налетами и ввергать его в замешательство. А потом отступать к ближайшей твердыне или городу – или на запад, к главным силам, которые, по слухам, состояли из сорока тысяч конницы и тридцати – пехоты, не считая иррегулярных отрядов. Задача почти самоубийственная, но некоторые командиры полков на голову становились, чтобы ее поставили перед ними. Готовы были идти тропой военной славы, словно борзые по следу раненого вепря. И могли кончить, как порой кончали те, смешав собственную кровь с кровью преследуемого зверя.
Именно таким образом Седьмой полк конной гвардии Зеленые Глотки попал к самой границе. Его командир почти сразу же заключил трехмесячный контракт с кха-дарами десятка свободных чаарданов, увеличив свои силы на добрых семьсот всадников – прежде всего легкой кавалерии и лучников. Он укрепил Малый Биндер, превратив заставу в настоящий военный лагерь, и пригласил Генно Ласкольника к себе.
Пригласил!
Кайлеан даже зубами заскрежетала при этом воспоминании. Он и вправду их пригласил и очень настаивал, чтобы ее кха-дар согласился. Не предложил им контракта якобы потому, что позором было бы предлагать прославленному генералу деньги, будто первому попавшемуся наемнику, но приветствовал его со всеми почестями, словно князя. Весь полк в полной экипировке встал на смотр. Она прекрасно помнила, как три дня назад они въезжали на площадь перед заставой, на которой тысяча двести конных замерли в ровнехоньких рядах. Шесть полупанцирных хоругвей ожидали в молчании, в строю, как на смотре. Командир их, как видно, решил пустить пыль в глаза, поскольку все элементы вооружения блестели так, словно их едва-едва получили со складов. А может, именно так оно и было, Седьмой полк, гвардейский, обычно стоял в самой столице, а там никогда не имелось проблем с обеспечением.
Следуя за Ласкольником, она оценивала солдат. Часть их уже послужила на пограничье, в северных либо южных степях, поскольку в гвардию брали не только сынков благородных семейств, полк знал себе цену. Но все же Зеленые Глотки со времен войны с се-кохландийцами не принимали участия в настоящей битве как единый отряд. Полку требовались не притворные, учебные схватки, но битвы не на жизнь, а на смерть с настоящим врагом. Солдатским умениям, столь ярким во время парадов, должно находить подтверждение в кровавых стычках, как это называли в имперской кавалерии. Только тогда Седьмой превратится в военную машину, которая сумеет противостоять се-кохландийским а’кеерам. Может, именно потому Аберлен-гон-Саве настаивал, чтобы именно его отряд оказался у самой границы. Был он из тех, кто считает, что меч не просто должен оставаться острым и хорошо лежать в ладони, но и обязан время от времени пить кровь.
Она вздохнула с раздражением, вспоминая, как их приняли. С самого начала стало понятно, что командир Седьмого и Ласкольник хорошо знакомы. Может, даже слишком хорошо. Аберлен служил под Ласкольником несколько лет, прежде чем поднялся до звания генерала и теоретически сравнялся с бывшим командиром. Теоретически – хорошее слово. Ее кха-дар отошел от имперской армии почти пять лет назад, нырнул в пограничье, командуя собственным чаарданом, но всё равно все, от мальчишек-конюхов до командиров приграничных отрядов, обращались к нему «господин генерал». Это никого не удивляло: военное звание принадлежало ему до самой смерти – но слова «господин генерал» обладали куда более глубоким смыслом. Капитаны и полковники с тридцатью годами службы за спиной отдавали честь Ласкольнику быстро, пружинисто и, что главное, совершенно непроизвольно, словно тот факт, что он не носил мундира, не имел никакого значения. Не было в этом ничего от простой вежливости – лишь врезанный в солдатские кости приказ, гласящий, что именно так и должно поступать. Потому что стоять перед Ласкольником, тем самым  Ласкольником, и не отдать ему честь – оказалось бы позором для всей армии.
Она видела это во время торжественной встречи. Кха-дар без предупреждения направил коня меж солдат. Там, где он ехал, шеренги, вытянувшиеся в струнку, выпрямлялись еще сильнее, доспехи сверкали ярче, а лошади горделивей выгибали шеи. Там, где он хвалил коня и всадника, пусть даже кивком, на лицах кавалеристов расцветала радостная улыбка. Там, где он хмурился, – появлялась трупная бледность. А ведь он не имел над солдатами никакой власти, кроме обычной гримасы, не мог ни раздавать награды, ни назначать наказания. Но, несмотря на это, на несколько минут он принял командование над полком столь полно и естественно, как если бы руководил им всегда. Вошел в роль так легко, что никто бы не поверил, что вот уже несколько лет предводительствует он лишь степными наемниками. И это ее поразило. Как будто она смотрела на чужого человека, а не на своего кха-дара, который всякий день называл ее «доченькой».
Дагена тогда толкнула ее в бок и указала на Аберлена-гон-Саве. Генерал глядел на ту инспекцию с лицом, искривленным странной гримасой. Вот некто, кого он не видывал столько лет, в пару минут отобрал у него власть. Не только Кайлеан чуяла беспокойство и замешательство. И уже тогда она знала, что принять приглашение было дурной мыслью.
Но только теперь она поняла, что генерал три последних дня не отшлифовывал умения своих людей, а всего лишь под предлогом совместных учений бросал вызов бывшему командиру. И тут дело заключалось не в вине. Молодому волку не нравилось, что старый вожак теперь – на его территории, а потому он пытался показать, кто здесь главный.
На самом деле мужчины не меняются никогда, подумалось ей кисло. И нет большой разницы между племенными воителями, что выходят на поединки в ритуальных кругах, чтобы решить, кто лучше в схватке, и генералами имперской армии. Ну, может, разве что первые используют ножи и деревянные палицы, в то время как эти вторые – целые отряды воинов.
А ее чаардан оказался настолько хорош, чтобы трижды подряд победить императорскую гвардию. В первый раз они должны были попытаться проникнуть за линию охраны, что состояла из целой хоругви. Заняло это у них бо́льшую часть ночи. На следующий день им велели угнать табун лошадей. Кошкодур, Ландех, Верия и Дагена полжизни провели в таких развлечениях. А сегодня они должны были устроить засаду на хоругвь и навредить ей настолько сильно, насколько смогут. И удалось это им даже слишком хорошо, а бега, которые могли помочь Аберлену сохранить лицо, всего лишь переполнили чашу горечи.
Молодой волк с пеной у пасти гнал старого со своей территории. Невзирая на законы гостеприимства и на факт, что сам же его и пригласил.
Заставу они покидали перед закатом. Горизонт сглотнул окровавленный кружок солнца, глубокий пурпур окрасил вечернее небо. Вечер был так красив – и с трудом верилось, что в нескольких милях отсюда лежит граница, из-за которой в любой момент может ударить дикая армия. Но никто об этом не забывал, а поскольку они выезжали в степь под вечер, чаардан шел в боевом порядке, с двумя всадниками, двигающимися в ста ярдах от остальных, с оружием под рукою и глазами на затылке. Двадцать четыре всадника – это одновременно и мало, и много. Много, если наткнуться на обычный в этих местах разъезд – в несколько человек, а то и в десяток-другой, поскольку именно такие отряды чаще всего переходили реку. Мало, если столкнуться с полным а’кеером. Хотя вероятность этого последнего была слаба. В окрестности, где стоит целый полк, се-кохландийцы выслали бы лишь нескольких шпионов – или целое боевое крыло, насчитывающее обычно около тридцати а’кееров. Вот только это было бы равнозначно объявлению войны, и тогда у их чаардана оказались бы проблемы посложнее, чем просто безопасное возвращение домой.
Солдаты, стоявшие в воротах, ни словом не обмолвились насчет того, что чаардан Ласкольника выезжает из лагеря. Новость уже разлетелась, и часовые ограничились тем лишь, что четко отдали им честь. Никто на это не откликнулся.
Кайлеан ехала в середине колонны, с саблей под рукою, и, используя последние лучи солнца, осматривала окрестности. Термин «Великие степи» был обманчив, поскольку предполагал окрестности обширные и ровные, будто стол, заросшие травами, где только время от времени встает над землею некий позабытый курган. На самом деле часть степи представляла собой взгорья, изрезанные иной раз глубокими оврагами и распадками. Там легко было спрятаться, легко организовать засаду, а потому в подобных местах частенько встречались вооруженные банды.
Дорога, которой они двинулись на север, в сторону Лифрева, сперва вела прямо и лишь через несколько миль проходила по местности, что называлась здешним людом Ланвареном. Ланварен был около тридцати миль в длину, более двадцати пяти – в ширину и много лет подряд представлял собой естественный оплот разнообразных изгнанников. Меекханский тракт пронзал его в имперском стиле, прорезывая насквозь холмы и перескакивая мостами через распадки. Однако во время войны все мосты были разрушены, а позже бо́льшую часть камней из дороги выворотили, чтобы строить из них городки и селения. Куда важнее дорог оказались охранные стены, и в связи с этим почти весь путь чаардану пришлось бы одолеть, путешествуя сквозь неосвоенные территории. Они этому нисколько не удивились, но Кайлеан все равно сердилась из-за этого.
Нет, призналась она себе через миг.
Не из-за этого.
Бердеф исчез. Не появлялся он уже три дня – с той минуты, как они приблизились к заставе, она же не понимала, в чем дело, и начинала раздражаться. Но и это было не всей правдой. Она выругалась себе под нос, заработав косой взгляд от Дагены. Она вовсе не была раздражена – она чувствовала приближение настоящей паники. Случалось, что Бердеф не показывался и по десятку дней, но всегда она инстинктивно ощущала его присутствие. Ведь ей не следовало всякий раз оглядываться на свои ягодицы, чтобы знать – ее задница все еще на месте. А нынче у нее было такое чувство, словно ей что-то ампутировали. Место пса заняла пустота, словно… словно он ушел навсегда. Именно поэтому была она столь раздражена, поэтому тот надутый чародей действовал ей на нервы, хотя, если хорошенько подумать, он всего лишь пытался на свой неуклюжий манер оставаться вежливым, – и именно поэтому она была столь зла на командующего Седьмым. Выиграла она дюжину бутылок вина, но отдала бы в десять раз больше, чтобы снова почуять привычное невидимое присутствие.
– Что происходит?
Дагена подъехала ближе, вперив в нее свои черные, чуть раскосые глаза.
– Ничего.
– Правда? Я ведь вижу. Дурные предчувствия?
Некоторое время они ехали молча, а Даг не настаивала на ответе. Это свойство пути в спокойной степи – обычный разговор может растянуться здесь на долгие часы и мили. Нет смысла спешить.
Наконец Кайлеан медленно кивнула. Дело было не только в Бердефе. Конечно, ее грызли дурные предчувствия, но она никак не могла их описать.
– А ты? Что говорят твои чудесные племенные украшения? – спросила она.
Дагена в молчании потерла кусочек кости, подвешенный у нее на шее.
– Ты когда-нибудь видела Большую Тишь?
Похоже, начался разговор, состоящий из обмена вопросами.
– Нет, – ответила она. – Но дядюшка мне о нем рассказывал.
Большая Тишь, безветренная завеса, штиль перед бурей. Называли это по-разному. Когда в степях начинался сезон ураганов и вихрей, раз в несколько лет появлялся смерч, который называли разрушителем городов. Было это сущее чудовище, иной раз достигающее двадцати ярдов в поперечнике и ввинчивающееся в небо с такой яростью, что казалось, будто растрескивается сам небесный свод. И якобы появлению его всегда предшествовал момент, когда устанавливалась абсолютная тишина. Животные и насекомые сбегали либо прятались в глубочайшие норы, воздух застывал, мир замирал в неподвижности. Большая Тишь.
– Вот уже некоторое время я чувствую нечто подобное, Кайлеан. Будто бы в любой момент небо может обрушиться нам на голову.
В глазах кочевницы она не увидела и следа насмешки. Дагена беспокоилась – и беспокоилась сильно. Кайлеан моргнула и впервые за три дня внимательней присмотрелась к товарищам. Кошкодур ехал, чуть сгорбившись, а напряжен был так сильно, что бицепсы едва не рвали звенья кольчуги. Лея, маленькая и живая Лея, выигравшая гонку и обычно всю дорогу неумолчно болтавшая, ничего не сказала с момента, как они покинули заставу, а в седле сидела так, словно желала послать своего быстроногого конька в карьер. Файлен, один из лучших рубак чаардана, вдел руку в щит, а меч опер о луку седла. Ландех побрякивал тетивою, двумя пальцами придерживая наложенную на нее стрелу. Топор Нияра покачивался, подвешенный в петле к его запястью. Проклятие, да у нее самой ладонь лежала на рукояти сабли, а ведь они были в империи и спокойно возвращались домой.
Она глянула на Дагену. Ее подруга вместо обычной куртки надела элевар , привычный для ее племени кожаный доспех, изготовленный из сплетенных ремней твердой кожи, укрепленных бляхами из бронзы. Она видела Дагену одетой так лишь трижды. Проклятие, да и сама она набросила на кафтан кольчугу с короткими рукавами. Сделала это совершенно неосознанно, точно так же, как некоторое время уже поигрывала рукоятью сабли.
– Ну наконец-то. – Даг озорно улыбнулась. – А я уже подумывала, что ты проспишь всю забаву.
– Какую забаву?
Черные глаза раскрылись шире.
– Кайлеан, – сказала она тихо. – Прежде чем мы выехали на заставу, кха-дар собрал чаардан и сказал, что мы пробудем здесь не больше трех дней, и велел не устраивать попоек и ничему не удивляться. И что всякий, кто захочет, может остаться на заставе, когда мы будем ее покидать, потому что обратная дорога может оказаться опасной. Ты помнишь?
Наверняка это было тогда, подумалось Кайлеан, когда они встали за полмили от лагеря. А минутой ранее она почувствовала, что Бердеф, сопутствовавший ей вот уже годы, исчез. Все стояли в кругу, Ласкольник что-то говорил, а она отчаянно шарила сознанием вокруг.
– Помню, – спокойно согласилась она. – Просто я немного переживаю. Как думаешь, о чем речь?
– А я знаю? – Дагена пожала плечами. – Но мы за перепутьем становимся на ночлег, и наверняка кха-дар тогда немного нас просветит. А пока – гляди в оба.

* * *

Для ночлега они выбрали небольшую котловинку. Та скорее напоминала дыру в земле, нежели дающий укрытие яр, но хватило и этого. Она заслоняла их от ветра, а если разжечь костер, это почти невидимое и бездымное степное пламя, ни одна предательская искра не выдаст их местонахождение непрошеным гостям.
Ласкольник въехал туда первым, остановился посредине и развернулся к отряду. Всматривался некоторое время в каждого.
– Отсюда до заставы – четыре мили. Если кто-то о чем-то позабыл, может вернуться.
Никто не двигался.
– Ладно. – Кха-дар кивнул. – На рассвете я спрошу снова. А теперь – к делу. Мы ночуем здесь, выдвигаемся на заре. Дозоры по шестеро, Кошкодур и Рюта определят очередность. Оружие – под рукою, я не думаю, что уже нынче будут проблемы, но стоит с этим считаться.
Дагена подняла руку:
– Какие проблемы, кха-дар?
– В свой черед доберемся и до этого, дочка. Коней расседлать, накормить и напоить. Только два костра. Только на час. Потом – сборы.
Покидая седло, Кайлеан пошарила сознанием вокруг. Ничего, пустота. Она потеряла Бердефа.
Следующий ее час заполнили привычные лагерные хлопоты. Она сняла седло, почистила коня, надела ему на морду мешок с овсом. Потом помогла Лее вырыть яму, в которой они разожгли небольшой костерок. Сухой конский навоз горел медленно, почти без дыма. Поставили над ним наполненный водою котелок, после чего бросили внутрь несколько горстей сушеного мяса и трав. Ночь не обещала быть холодной, но разогреться перед ночевкой на голой земле стоило.
Потом Ласкольник обронил несколько слов, и весь чаардан снова собрался вокруг него. Кайлеан, грея ладони о кружку с супом, всматривалась в командира.
– Ну, к делу, дети. – Мужчина блеснул зубами. – Пора объясниться. Пока мы стоим здесь, Йавенир, Дитя Коней, Отец Войны се-кохландийцев, этот старый сукин сын, который попортил нам столько крови, умирает.
Она почти уронила кружку. Йавенир умирает. Это… почти невозможно. Отец Войны был всегда, сколько она себя помнила. Жил он где-то там, на востоке, в шатре из златотканого шелка, откуда высылал конные отряды, чтобы те грабили и убивали. В детстве она представляла его гигантским, толстым, словно вепрь, сидящим на куче подушек чудовищем, которое на завтрак пожирает жаркое из меекханских детей. Позже в этом образе мало что изменилось. Йавенир был… постоянен, неизменен, словно восходы и закаты солнца. Известие, что он – обычный смертный, который может умереть, как любой другой, было почти невероятным.
– Сукиному сыну, наверное, лет девяносто.
– Точнее, Файлен, почти так, но мы не знаем, сколько именно, поскольку он и сам наверняка не помнит, когда родился. – Кха-дар иронично усмехнулся. – Заболел он уже с год назад, и сильнейшие жереберы не могут ему помочь. Но в его возрасте в этом нет ничего удивительного. Что важнее – это верные сведения. Несколько людей умерли, чтобы нам их доставить, поскольку в последний год весть о болезни Отца Войны была самой страшной тайной Золотого Шатра.
Ласкольник развернулся к ним боком и принялся прохаживаться. Три шага влево, поворот, три шага вправо, поворот. При длительных речах он всегда шагал, а значит, надо ждать серьезных разъяснений.
– Но три или четыре месяца назад слух пошел в мир, а вместе со слухом – начались и проблемы… – Он заколебался, словно не знал, с чего начать. Наконец остановился, выставив перед собою раскрытую ладонь. – Вы знаете, что есть пять Сынов Войны. Аманев Красный, Кайлео Гину Лавьё, Ких Дару Кредо, Завир Геру Лом из Клаххиров и Совиненн Дирних. – После каждого имени он загибал палец. – Вместе эта пятерка составляет военный кулак Йавенира. Но с двумя Сынами нынче проблемы. Аманев – из глиндоев, его племя присоединилось к се-кохландийцам более сорока лет назад. Совиненн – полукровка из ковенхов, командующий тем, что осталось от племен, что обитали ранее на нашей границе. Во-первых, они не се-кохландийцы, но теоретически имеют право носить титул Отца Войны. Во-вторых, оба своим положением обязаны Йавениру, и не факт, что новый Отец Войны и дальше пожелает считать их Сынами Войны. В-третьих, они от души ненавидят остальных предводителей.
Он снова прервал себя и принялся расхаживать. Кайлеан незаметно усмехнулась – что бы там ни было, но оратором Ласкольник был скверным. Если что-то он и не любил больше длинных бесед, то разве что ситуации, когда ему приходилось говорить самому.
– Вы все знаете, как это у них выглядит: Отец Войны и пятеро Сынов Войны – деление простое и ясное. Он держит все в кулаке, они правят на покоренных территориях, а во время войн командуют большими отрядами. Сын Войны – это титул чести, а когда Отец Войны умирает, то именно из них выбирают наследника. А порой выбирает тот, кто останется на ногах последним, держа в руках окровавленный нож. Понимаете?
Некоторое время стояла тишина.
– Они станут резать друг друга? – Дагена спросила легко, словно речь шла о развлечении малых детей.
Ласкольник остановился на полушаге.
– Мы так надеемся… Надеемся на битву между Сынами Войны, едва только над Золотым Шатром появится сломанная стрела. А потом, когда все стихнет, а победитель вытрет нож об одежды покойных, мы надеемся, что он попытается двинуться на запад. Потому что ничто так не укрепляет власть среди кочевников, как хорошая, приносящая множество трофеев война. – Он замолчал, и даже темнота не помешала увидеть, как он сжал челюсти.
Все ждали. Наконец Кошкодур откашлялся:
– А что Отец Мира? И Сыны Мира? Разве им не нужно как-то высказаться об этом деле?
– Отец Мира не покидал Золотой Шатер вот уже тридцать лет. Сыны Мира – тоже. Отодвигая их от власти, Йавенир использовал тот факт, что с империей никогда не заключался формальный мир. Мы даже не знаем, живы ли они. Когда кочевники двинутся, Меекхану придется справляться самому.
– Но ведь не мы станем их задерживать, верно, кха-дар? Нас маловато.
Командир усмехнулся в усы:
– Если понадобится, то, что ж – служба. Кроме того, зачем мы стягиваем сюда гвардейские полки? Мы показываем клыки и надеемся, что этого хватит. Но здесь, на востоке, игра началась уже некоторое время назад. Сыны Войны перемещают верные себе отряды таким образом, чтобы суметь как можно быстрее добраться до глотки противника. Крылья Молний, жереберы и меньшие шаманы движутся туда-назад по всем степям. И самое забавное, что все при этом всех убеждают в своих добрых намерениях. – Он широко ощерился. – Ближе всего от границы – войска Совиненна Дирниха, он же, наислабейший из Сынов Войны, командует разрозненным сборищем полупокоренных Йавениром племен и родов. Мы полагаем, что есть у него примерно три тысячи верных ему Молний, десять – двенадцать тысяч легкой кавалерии, несколько жереберов и горсточка племенных шаманов. Он-то может быть уверен, что наследник Йавенира, кто бы им ни оказался, проволочет его труп всеми степями, поскольку остальные братья совершенно его не любят. Оттого он поспешно усиливает свое положение, рассылает во все стороны гонцов, ищет союзников. Он не может рассчитывать на титул Отца Войны, а потому охотно оторвал бы от се-кохландийских земель кусок в сто миль восточнее Амерты и провозгласил бы себя великим вождем. Но, как я уже говорил, игра идет, а он – не единственный игрок.
Он снова прервал себя, словно почувствовав, что сейчас попал в места, выбраться откуда было не так уж и просто. Засопел и махнул раздраженно руками.
– Какая игра, кха-дар? – Дагена посчитала нужным прийти ему на помощь.
– Один из братьев держит за его спиной нож. Мы не знаем, кто именно, но полагаем, что, едва начнется забава, Совиненн подохнет первым. А мы хотим этот нож выбить из держащей его руки.
Воцарился миг тишины. Похоже, Ласкольник посчитал, что он сказал все, что хотел. Все же оратором он был настолько же плохим, насколько хорошим кавалеристом.
– Прости, кха-дар. – Кошкодур снова кашлянул, переступил с ноги на ногу. – Но я не все понял. Потому… нет, по очереди: что именно мы ищем?
Командир окинул его мрачным взглядом.
– Ты хотел бы сбежать, Сарден?
– Полагаю, что нет, кха-дар. Но я не слишком сообразителен, а потому хочу удостовериться, все ли я верно понял. Готовится гражданская война между кочевниками, верно?
– Да.
– Она может грянуть в любой момент?
– Да.
– То, что произошло сегодня, как-то с этим связано?
Похоже, им попался еще один хороший оратор.
– Да.
Чаардан зашумел и умолк. То, что случилось… изгнание с заставы было… спектаклем?
– И в чем тут дело?
– Мы полагаем, что в Ланварене скрывается сильный отряд Молний, скорее всего принадлежащий Завиру Геру Лому, под прикрытием двух, а то и трех жереберов, и его задание – ударить в Совиненна в миг, когда Сыны получат возможность вонзить друг в друга нож. Совиненн передвинул свои отряды на восток собственных земель, рассчитывая, что империя защитит его спину, но Молнии Завира как-то прокрались и теперь сидят именно здесь. Когда сдвинутся с места, путь перед ними будет открыт, и они легко до него доберутся.
– Насколько силен этот отряд?
– Пять, может, шесть а’кееров.
– Откуда это известно?
Кайлеан не заметила, кто именно спросил, но все головы согласно развернулись. Ласкольник пожал плечами:
– Насчет численности мы точно не знаем. Военные чародеи что-то чувствуют, какие-то завихрения, осторожные подвижки в ближайших Источниках. Чародейский треп. Но последние четыре месяца вблизи Ланварена исчезли четыре патруля, высланные с заставы: два гвардейских, два – иррегуляров. Последний насчитывал сорок лошадей, чаардан Калеха-кон-Бертиса, а при нем был маг. В окрестностях нет настолько сильной банды, чтобы захватить и вырезать под корень такой отряд, не говоря уже и о тех, более ранних. – Он снова принялся расхаживать. – Всего мы потеряли более сотни коней. Кто-то да сбежал бы, кто-то да спасся бы, разве что преследователей было и правда много, и помогали им чародеи. Именно потому мы предполагаем пять-шесть а’кееров, но не больше, потому что окрестности не прокормят больше коней, а нападений на купцов и окрестные села не было. И мы предполагаем, что это Молнии, поскольку для такой миссии выбирают лучших из лучших. Сами Наездники Бури значат не слишком много, но жереберы…
Ему можно было не заканчивать. Шаманы кочевников были опасны и сильны.
– Шесть а’кееров. – Кошкодур кивнул, словно что-то подсчитывая. – Семьсот – восемьсот коней. Трое жереберов. Хм, не хочу жаловаться, кха-дар, но как-то нас маловато. Они проглотят нас, словно волк – мышь. В четверть часа.
– Нет, если мы немного их погоняем. Потому те, кто решится поехать, должны разгрузить лошадей – оставят все вьюки, корм, еду, запасные одеяла и одежду. Взять с собой только немного воды и несколько горстей овса.
– Ни один конь не обгонит стрелу.
Ласкольник остановился и странно усмехнулся.
– Не думаю, чтобы они стреляли, дети…

* * *

Утром после нервной, беспокойной ночи они направились прямиком в холмы. Перед самым рассветом Ласкольник собрал всех и еще раз повторил, что те, кто захочет, могут вернуться. Ответили ему несколько ироничных пофыркиваний. Чаардан – это чаардан, его не оставят, чтобы спасти собственную шкуру.
Они ехали шагом, спокойно разогревая лошадей, с оружием в руках и выдвинутыми вперед и в стороны дозорами. Отряд глотал милю за милей, и казалось, что до вечера они спокойно выедут на шлях к Лифреву.
Почти половина дороги была уже позади, когда едущий первым Йанне Неварив задержался и вскинул левую руку. Проблемы.
Они поднялись на вершину холма и уже знали, что все плохо. В каких-то трехстах ярдах впереди из тумана неглубокого яра начали выныривать сомкнутые ряды конницы. Длинные копья, высокие шлемы, увенчанные конским волосом, миндалевидные щиты. Молнии Завира из Клаххиров. Именно так, как и предвидел Ласкольник.
– Один. Два. Три, – считал Кошкодур вполголоса. – Как минимум, три а’кеера. Четыреста лошадей. Под самым носом у Седьмого.
Он внезапно широко, со слегка дикой гримасой, улыбнулся:
– Напомните мне, зачем я это делаю.
– Наверняка потому, что ты глуп и безумен. – Кайлеан сунула саблю в ножны и потянулась к луку. Обернула вожжи вокруг луки седла. – Как мы все.
– Это хорошо. А то я уже боялся, что всё – из-за какой-то там дурацкой отваги, геройства или прочей ерунды.
Кочевники двинулись в их сторону.
Ласкольник сунул в рот свисток. Поворот. Россыпью. Галоп.
Они развернулись и помчались прочь.
Триста ярдов, которые отделяли их от се-кохландийцев, – это много, учитывая, что нападающим пришлось скакать вверх по склону, а их кони наверняка не были разогреты. Потому, пока они наконец вынырнули из-за холма, расстояние между обоими отрядами увеличилось до четверти мили. И все же Молнии не отказались от намерения. Отряд двинулся следом за чаарданом, его крылья сразу растянулись и выгнулись широким полумесяцем. Кайлеан кинула взгляд за спину. Всё обещало длинную, выматывающую погоню, в которой победителем останется тот, чьи кони сохранят больше сил.
Гвардия Завира оказалась готова к подобной погоне. На конях не было войлочного доспеха, и, если она все верно заметила, к седлам не приторочено никаких вьюков или иных вещей. Они знали, что будут гнаться за легкой конницей, и приготовились к этому. А если так, то наверняка они подобрали лучших для подобных погонь лошадей.
А это означало, что они хорошо знали, кого станут преследовать. Она заскрежетала зубами. Ласкольник снова оказался прав.

* * *

– И отчего же они не угостят нас стрелами?
Странно, но Кошкодур казался искренне заинтригованным. Как будто вопрос касался кого-то другого.
– Потому что они знают, кого преследуют. И любой ценой желают схватить его живым.
– И почему же?
– Потому что я, Генно Ласкольник, генерал Первой Конной армии, победитель в битве за Меекхан, Серый Волк. – Кха-дар говорил таким тоном, словно речь шла о каком-то другом Генно Ласкольнике. – И кто бы там ни командовал Молниями Завира, он знает, что таким вот образом может снискать славу, которая переживет его в степях лет на сто, ибо победитель Серого Волка останется бессмертным. Повстречай они обычный разъезд – проигнорировали бы его, но такому искушению не сумеют противостоять. А если поймают меня живым… – Он пожал плечами. – Имя мое все еще обладает достаточной силой, чтобы даже империя с ним считалась. Поймав Ласкольника, можно выторговать немалый выкуп или даже нейтралитет всего Меекхана. А потом постараться, чтобы я умирал долго и в страданиях.
– Лишь бы только они нас не просмотрели, кха-дар.
– Нет. Не просмотрят. Я готов поставить собственного коня, что у Молний кто-то есть на заставе.
Чаардан зашумел.
– Тихо. – Ласкольник поднял руку. – Как я и говорил, в последние месяцы мы потеряли вблизи холмов четыре патруля. Но командующий Седьмым выслал их в ту сторону более тридцати. Остальные не наткнулись даже на конское дерьмо, не говоря уже об отряде Молний. Генерал гон-Саве задумался, отчего одни отряды пропали, а другие – нет, и оказалось, что уничтоженные въезжали в Ланварен случайно. Возвращаясь с объезда или заблудившись в темноте. Солдаты еще не слишком хорошо знают окрестности, а потому такое вполне возможно. Получается, что если высылали патруль на взгорья официально, то Молнии об этом знали и укрывались, однако если какой-то из разъездов оказывался там неожиданно, то мог на них наткнуться – и тогда они его выреза́ли. На заставе, кроме гвардии, есть около семи сотен иррегулярных и сотни три помощников, поваров, конюхов, даже несколько десятков пастухов, поскольку армия – это и стада скота, чтобы хватало свежего мяса. И я не поручусь ни за одного из них.
Он замолчал и обвел их взглядом:
– Это представление на холме было для того, чтобы все, от командиров хоругвей до последнего слуги, знали, что Генно Ласкольник изгнан с заставы и отправился в Лифрев. Через Ланварен. Мы даже сейчас ночуем здесь, чтобы весть о нас наверняка добралась до командира Молний. Они будут знать, кого преследуют, уверяю вас.
Он ощерился в дикой гримасе:
– А потому они пустят в дело луки только при крайней необходимости.

* * *

Обе группы мчались галопом вниз со взгорья, медленно разгоняясь. Впереди находилась неглубокая долинка и очередной склон. Здесь расстояние между преследуемыми и преследователями должно было уменьшиться, поскольку вскоре именно чаардану Ласкольника придется идти галопом вверх по склону, а кочевники наверняка пустят лошадей в карьер. Это была хорошая оказия, чтобы разогреть лошадей.
Спереди раздалось несколько резких посвистов. Луки. Иглы.
Она усмехнулась сама себе. Кха-дар порой делал совершенно очевидные вещи.
Иглы и шила. Как большинство степных всадников, она имела два колчана с двумя видами стрел. В первом – легкие стрелы с широкими, длинными и острыми, словно бритва, наконечниками, во втором – массивные, тяжелее чуть ли не вдвое, с четырехгранными и короткими наконечниками. Легкие – иглы – были эффективны ярдах на трехстах. Тяжелые – шила – не более чем на ста пятьдесяти. Первые прекрасно ранили лошадей и людей, вторые с пятидесяти ярдов дырявили кольчугу, а человека без доспеха прошивали навылет. Иглы для уколов, шила для проколов, как говаривали в степях. То, что Молнии сняли с коней доспехи, могло оказаться ошибкой.
Чаардан пролетел по дну долинки и принялся восходить по довольно пологому склону. Однако ему пришлось замедлиться, чтобы кони не теряли слишком много сил. Если местность вокруг была такова, как до сей поры, их ожидало немало подобных холмов и долин.
За спиною Кайлеан слышала грохот копыт. Это гонящиеся за ними а’кееры перешли в карьер, желая максимально уменьшить расстояние и набрать разгон, преодолевая склон. Она оглянулась. Полумесяц утратил форму, левое его крыло явно отставало. Или шли по более тяжелой местности, или командир а’кеера знал нечто, о чем они не имели понятия.
Раздались два коротких свистка, завершившиеся протяжной трелью. Вправо. Карьер.
Они повернули одновременно, словно летящая стая птиц, и склонились к конским шеям. Мчались вместе, подстраивая скорость своих лошадей под скакуна Ласкольника. Ветер в лицо, гром копыт, мышцы коней ходят так, словно этот карьер должен вынести их на край света. Несмотря на опасность ситуации, несмотря на несколько сотен смертельных врагов, дышащих им в затылок, Кайлеан хотелось орать от дикой радости.
Ох, как же она это любила!
Они гнали, сломя голову, к склону, а правое крыло се-кохландийцев неумолимо приближалось. Уже почти можно было рассмотреть лица, она могла их представить: сосредоточенные, безжалостные. Двести ярдов.
Свист. Сейчас!
Она натянула лук и в полном карьере, в миг, когда все копыта Торина оторвались от земли, послала в преследователей стрелу. Как и остальной чаардан. Ласкольник никогда не настаивал, чтобы все его всадники попадали с седла на расстоянии ста шагов в цель размером с ладонь, как это было у лучших конных лучников се-кохландийских отрядов. Ему хватало и того, что они попадали в лошадь.
Эффект был таков, какого и можно ожидать от игл: несколько лошадей заржало и остановилось, несколько других – споткнулось, двое-трое не удержали равновесия и опрокинулись на полном скаку. Она сомневалась, что после такого падения кто-нибудь сумеет встать.
Они промчались мимо преследователей на расстоянии каких-то ста пятидесяти ярдов и по свистку повернули влево, под гору. В тот же миг из-за вершины холма, в месте, к которому они первоначально направлялись, выскочила, как минимум, сотня кочевников. Если бы Ласкольник не приказал свернуть, они вылетели бы как раз под их арканы.
Четыре, сейчас, как минимум, четыре а’кеера принимали участие в преследовании, и не казалось, чтобы они намеревались отступить. Чаардан выскочил на хребет возвышенности и помчался дальше. Начиналась смертельная погоня.

* * *

Ласкольник повел взглядом, на мгновение задерживаясь на каждом из них.
– Они станут преследовать нас так долго, пока не падут наши кони. Сами они здесь уже месяц-полтора, потому наверняка неплохо знают холмы. Я не собираюсь никого заставлять участвовать в этой забаве, потому как есть риск, что им – удастся. И…
– А зачем устраивать с ними бег наперегонки, кха-дар? Не лучше ли прочесать Ланварен армией?
– Чем, Дагена? Одним полком и горстью чаарданов, что у нас есть? Холмы здесь – семьдесят квадратных миль. Даже мне потребовалось бы двадцать тысяч коней, чтобы тщательно обыскать местность, да и тогда б я не был уверен, что мне все удалось. Пока степь кипит, сюда не стянут целую конную армию, чтобы выследить несколько а’кееров. Нет. Нам придется устроить охоту с приманкой. А приманкой станем мы, – скривился он. – Готовьтесь к долгой погоне, дети.

* * *

Она не думала, что это так затянется.
Гнали они холмами и долинами, перескакивали через рахитичные ручейки, чавкали копытами по грязи на их берегах, чтобы через миг продираться сквозь кустарник и высохшие травы, взбивая за собой встающее под небо облако пыли. И так раз за разом. Погоня не желала отставать.
Кайлеан потянулась к колчану за последней иглой и бросила взгляд на лошадей Дагены, Леи, а потом и остального чаардана. Были у них хорошие кони, лучшие, каких можно купить за деньги, получить в битве или украсть, те, которым они неоднократно доверяли собственную жизнь и которые жизнь эту им не единожды спасали. Но этого могло не хватить. Здесь нельзя было вот так просто пустить коня в карьер, рвануться вперед – и пусть победит сильнейший. Проклятущие холмы, поросшие кустарником, скверные долины с подмокшей травой между ними – и постоянно вверх, вниз, вверх, вниз и снова вверх. Такая погоня убила бы любого слабого коня, но и некоторые из их лошадок уже начинали тяжело дышать. Зато у се-кохландийцев…
Кайлеан уже не оглядывалась, поскольку то, как мчались те животные, немало ее пугало. Кони выглядели так, словно совершенно не устали. Гнали они вперед, держа строй, и – летя ли карьером вниз в долину или галопируя по склону на очередной холм – выглядели так, словно едва-едва начали погоню. Ни один не споткнулся, не дышал тяжело, шерсть ни одного не слипалась от вспененного пота.
Зато им се-кохландийцы не позволяли передохнуть.
То и дело от главной группы откалывался меньший отряд и, гоня в карьер, пытался обойти чаардан. Тогда они тоже погоняли коней со скоростью, грозившей быстрой смертью и свернутой шеей, и через миг-другой преследователи отставали. А если нет, то беглецы поворачивали и засыпали их стрелами, что обычно плохо заканчивалось для нескольких Молний, и преследователи замедлялись все равно. Но, прежде чем чаардан успевал порадоваться этой временной победе, следующая группа вырывалась вперед и начинала дышать им в затылок. И снова отчаянный карьер и немая молитва, чтобы копыто не попало в кроличью нору или на острый камень. И снова минута перерыва, когда Наездники Бури отступали. И так раз за разом. Командир кочевников мог бросать в погоню новые отряды, меняя их, оберегая оставшихся лошадей, – а вот у них такой возможности не было. Дерганый ритм: карьер, бешеный галоп, карьер, минута передышки и снова карьер – это было убийственно. Вскоре придет время, когда их кони не смогут выжать из себя ни капли силы. И тогда до них доберется отправленная вперед группа всадников, а через миг-другой – остальные.
И возьмут их живьем.
Потому что, хотя они точно и зло отстреливались и – родовые духи верданно ей свидетели – стрелы их выбили уже несколько десятков лошадей, се-кохландийцы не платили им тем же. А ведь у них были луки, и они наверняка умели ими пользоваться. Но не стреляли, а когда она в прошлый раз бросила взгляд за спину, увидела, что несколько всадников держат в руках арканы или длинные, заканчивающиеся петлями пики. Как и говорил кха-дар, они хотели взять их живыми.
Осознание этого было словно ледяной червяк, ползущий вдоль хребта. Речь шла о Ласкольнике, Сером Волке, человеке, который сдержал се-кохландийские конные армии у врат Меекхана, разбил их и погнал назад на восток. Он был их целью, бесценной, но – только живым. А вот если в руки им попадет кто-то другой…
Все эти мысли промелькнули в ее голове со скоростью выпущенной из лука стрелы. Она взглянула на Дагену, та, похоже, подумывала о том же, потому как сжала левый кулак и дотронулась до губ, а потом до груди, вызывающе ухмыляясь. От этого простого жеста у Кайлеан сжало горло. До последнего дыхания, до последнего удара сердца . Она взглянула Даг в глаза и кивнула.
Только скажи, сестра. 
Тогда мы развернем лошадей и помчимся назад, чтобы врубиться в несущуюся за нами стену железа и дать остальным несколько мгновений передышки.
Потому что она не сомневалась: погоню эту должен пережить только Ласкольник. Остальные из чаардана станут разве что развлечением для заскучавших воинов. Она дико ощерилась. Она развлечет их чуть больше, чем им захотелось бы.
«Будь со мной Бердеф, того развлечения могло бы оказаться столько, что позже я бы многим являлась во сне», – подумала она. Но, может, оно и к лучшему, что пес пропал. Несмотря на все, было бы слишком эгоистично брать его в последний налет, зная, что тот будет коротким и болезненным.
Свист спереди оторвал ее от мрачных мыслей.
Внимание.
Карьер!
Удивительно, но кони, словно по невидимому сигналу, сами вытянулись в безумной скачке. Двигались вверх по склону, вершина приближалась слишком быстро, проскочили ее и…
Вправо! Вправо! Вправо!
Они повернули сразу за маковкой, на несколько мгновений скрывшись от глаз преследователей. Кайлеан глянула в сторону, куда их отжимали: еще одна долинка, еще один холм. Ей начинало казаться, что се-кохландийцы гоняют их по кругу.
Но теперь они мчались сломя голову поперек склона. И реагировали на очередные приказы. Клин. Узко. Сабли.
Едущий в свободном строю чаардан сомкнул ряды, выстроившись подобно наконечнику копья. «Ох, – мелькнуло у нее в голове, – а мы хороши». Ласкольник не настаивал, чтобы в его отряде были лучшие рубаки и лучники, но, если говорить о маневрах, он приказывал им тренироваться до потери сознания. И они тренировались, потому что были в чаардане Серого Волка. И теперь ничем не уступали императорской гвардии или самим Молниям. Прежде чем они промчались на полной скорости сто ярдов, из едущей свободно группы они превратились в жесткий, сомкнутый клин с двумя всадниками впереди и шестью в основании.
Шли теперь стремя в стремя, так что от первого до последнего всадника можно было перейти по конским спинам и ни один не сдвинулся бы ни на палец. Во главе, в первой десятке, оказались Ласкольник, Кошкодур, Файлен, Нияр и несколько рубак, у кого были массивные и крупные кони. Остальные шли за ними. Луки убрали в сагайдаки, в руках оказались сабли, мечи, топоры. Торин оскалился, недовольный столь тесным строем, но коротким рывком узды Кайлеан призвала его к порядку. Времени на игры не было.
Правое крыло се-кохландийского полумесяца выскочило из-за маковки холма в довольно свободном строю. Наверняка кочевники надеялись в очередной раз увидеть жертв, несущихся вниз, чтобы через какое-то время со все большим трудом и напряжением одолевать очередной склон.
Идущий карьером чаардан ударил в Молний, словно стальной молот по нескольким свободно сложенным кирпичам. Те кони, которые оказались напротив беглецов, были просто стоптаны вместе со всадниками – в момент столкновения отряд Ласкольника обладал силой, разгоном и массой двадцати четырех лошадей, едущих стремя в стремя. Только каменная стена смогла бы их остановить. Остальное было коротким, лишь миг продолжающимся водоворотом, когда клин пробивался наружу. Ни у одного Наездника Бури в руках не оказалось сабли или топора. Те, кто ехал на фланге, сжимали длинные копья, заканчивающиеся петлями, и арканы, совершенно никчемушные при столкновении лицом к лицу. Кайлеан отмахнула саблей в сторону, разрубив плечо се-кохландийцу, который почти уткнулся в Торина, хлестнула по голове одного из коней – и они уже промчались мимо. А свисток подгонял.
Врассыпную! Быстро! Быстро! Быстро!
Они припали к шеям коней и погнали тех в дикий, безумный галоп.
Как бы не в последний, поняла она, увидев, как один из коней спотыкается, восстанавливает равновесие и спотыкается снова. Шерсть животного блестела, словно кто-то натер ее маслом. Всадник, Йанне Неварив, был молчаливым, ласковым великаном флегматичного нрава, умевшим махать топором, словно тростинкой, и ей приходилось видеть, как он раскалывает шлемы и разрубает щиты. Йанне, однако, обладал фигурой профессионального борца, а потому конь его нес на спине вес в два раза тяжелее, нежели Торин. А ведь даже от настолько хорошего коня невозможно требовать большего.
Они встретились взглядами, и на миг она почувствовала, как сжалось сердце. Во взгляде мужчины не было ничего, кроме смирения. Он сам выбрал свою судьбу, поскольку отправился с Генно Ласкольником, и не жалел ни о чем. Послал ей печальную улыбку, кивнул и приложил левый кулак к губам и сердцу.
До последнего дыхания и удара сердца. 
Она знала уже, кто первым повернет коня, чтобы дать остальным несколько лишних минут.
Позади них воцарился хаос. Они поймали кочевников врасплох, проскользнули меж крыльями полумесяца и сбежали из ловушки. Часть преследователей даже не поняли, куда подевалась добыча. Когда они выехали из-за холма, увидели только пустую долину и разметанное правое крыло. Командиру а’кееров, кем бы он ни был, понадобилось несколько долгих минут, чтобы понять, что случилось, – и броситься в погоню. А каждая секунда отдаляла чаардан от преследователей.
Казалось, они впервые получили шанс.
Грохот копыт, раздавшийся за спиною, приказал ей оглянуться. Миг она таращилась назад, не в силах понять, что видит.
Гонящие их а’кееры в идеальном строю выскочили из-за холма и шли карьером след в след. Да как шли! Словно кони их только-только рванули вперед после долгого отдыха и соответствующего разогрева. Не заметно было, что за спиной у них много миль бешеной скачки. Она подумала было, что охотящаяся за ними группа осталась за холмом, а это какие-то сменные отряды, в последний момент посланные командиром Молний. Это была абсурдная, но некоторым образом утешающая мысль, поскольку из нее следовало, что они имеют дело с живыми людьми и настоящими животными, а не с тварями, рожденными в глубинах Мрака. Но вот если это тот же отряд, который начинал облаву… Тогда они могли с тем же успехом уже сейчас развернуться всем чаарданом и дать кочевникам последний бой. Пока у коней и людей осталась хотя бы часть сил.
Конь Йанне Неварива коротко заржал и снова споткнулся. Мужчина выпрямился в седле, огляделся, словно желал в последний раз насытиться видом степей, и ласковым жестом огладил коня по шее. Потянулся к привязанным к луке седла вожжам.
Ласкольник внезапно появился сбоку от него. Наклонился, дотронулся до затылка пятнистого жеребца Йанне и кивнул. Поднял свисток.
Галоп! Россыпью!
Они сломали строй и замедлили конский бег, хотя это и казалось безрассудным.
Рысь.
На миг ей показалось, что она ослышалась. Наверняка так подумали и остальные, потому что чаардан все еще шел галопом.
Рысь!
Она сдержала коня, чувствуя, как ползущий по ее спине ледяной червяк тает в огне внезапного понимания. Значит, уже пора. Сейчас они повернут коней и пойдут карьером назад, чтобы столкнуться с Молниями лицом к лицу, вместе того чтобы отрываться поодиночке, по мере того как их кони будут терять силы. Им не удалось, но, по крайней мере, они не уйдут без схватки.
Но внезапно, в тот миг, когда расстояние между двумя отрядами сделалось не больше каких-то двухсот ярдов, погоня тоже замедлила лошадей и перешла на галоп, а потом на рысь и шаг.
Ласкольник свистнул. Стоять!
Остановились. Наездники Бури – тоже.
– Пока еще нет, дочка. – Командир выплюнул свисток и широко улыбнулся ей. – Пока что они не загнали нас туда, куда хотели.
Они развернули коней в сторону Молний, некоторое время оба отряда мерились взглядами, а тишину наполняло лишь хриплое конское дыхание.
– Сколько осталось?
Сперва она не поняла – наверняка как и остальные. И только чуть позже, когда оглядела се-кохландийцев, до нее дошло, что их как будто поменьше. Маловато, даже если иметь в виду тех, что пали от стрел. Неполных три сотни, а должно быть почти пять.
Кошкодур огляделся по сторонам:
– А где остальные, кха-дар? Заходят с флангов?
– Нет. Остальные или идут пешком, или добивают своих лошадей. – Ласкольник уже не улыбался. – Это Гвент’ресс , или Серая Сеть. Я слыхал только о трех жереберах, умевших сплетать эти чары для такого большого отряда.
– А я – о двух, кха-дар. И не думал, что когда-либо увижу это собственными глазами. Да что там, я даже сейчас едва в это верю.
Во что, проклятие? Какие чары позволяют коням бежать столько миль без малейшей усталости? Ей хотелось выкрикнуть этот вопрос, но она лишь стиснула зубы.
– Серая Сеть, – повторил Кошкодур. – Якобы так видят ее наши чародеи: словно спутанные серые ленты, связывающие всех лошадей отряда. Будь у нас здесь маг, он наверняка сумел бы сказать, кто именно из них является Узлом. Какой именно жеребер.
– Но мага у нас нет, Сарден. Сейчас мы только знаем, что там есть один жеребер. – Ласкольник указал на группу Молний, от которой как раз оторвался одинокий всадник. – Действует это так, дети. У тебя есть сто лошадей, которые идут карьером. В момент, когда они начинают слабеть, чары снимают с девяноста пяти усталость и сбрасывают ее на хребет последней пятерки. Эти кони обычно сразу же гибнут, у них рвутся сердца и ломаются хребты, они падают на всем скаку, но остальные бегут так, словно только вышли из конюшен. При пяти сотнях коней наверняка приходится убивать штук двадцать за раз, оттого такую сеть они вынуждены использовать умеренно: за час-другой можно проредить отряд слишком сильно. Поэтому они тоже пользуются случаем, чтобы дать животным передохнуть.
Кочевник между тем приблизился на расстояние голоса.
– Эй! – крикнул он и замахал руками.
– Ну, хоть так – для начала-то разговора, – проворчал Ласкольник и приподнялся в седле. – Чего хочешь?!
– Поговорить!
У се-кохландийца был хриплый голос и неприятный акцент.
– Подъезжай ближе.
Посланник осторожно двинулся в их сторону. Руки он держал на виду, подальше от оружия. Кайлеан кашлянула и выдавила негромко:
– Зачем они шлют гонца, кха-дар?
– Потому что пока не отказались от плана, дочка. Наверняка не загнали нас туда, куда им нужно. Хочешь поспорить, что гонят нас на двух оставшихся жереберов?
– А хочешь поспорить, кха-дар, что завтра взойдет солнце? – Она сменила тон. – Как конь Йанне?
– Справится. Еще немного. Да и твой пусть передохнет. И улыбайся радостно, потому что наш гость уже близко.
Кочевник медленно подъехал на десяток шагов. Сидел в седле нагло, в шлеме, что было серьезным нарушением степных обычаев. Прежде чем отозваться, смерил чаардан внимательным взглядом, особенно присматриваясь к лошадям.
– Севет Кону Канор, говорящий свободных племен, – представился он коротко. – Хороший бег, Серый Волк. Твой и твоих людей. Не одну песню о нем споем. Но все имеет свое начало и свой конец. Сдавайся.
Кайлеан, согласно приказу, ощерилась от уха до уха.
– Хотите получить болтовней то, чего не можете схватить руками. – Ласкольник высоко задрал брови. – Пока что мы уходили от вас без труда.
– Ваши кони дышат хрипло, они пропотевшие, голодные и жаждут пить. Падут, прежде чем пробегут пару миль.
– Ваши падают один за другим, потому как Гвент’ресс  убивает их по очереди. Через пару миль ни один из них не сможет стоять на ногах.
Гонец холодно улыбнулся:
– Я говорил им, что ты уже догадался. Но нам придется пользоваться чарами все реже…
– Потому что не будет такой необходимости или потому что ваш жеребер измучен?
Улыбка сделалась шире и внезапно пропала.
– Я не слишком говорлив. Должен передать слова Канавера Дару Глеха. Сдайтесь, и никто не погибнет. Мы не хотим войны с империей, потому придержим Серого Волка как гарантию, что никто не станет нам мешать. Остальные – уйдут.
– Я только кха-дар малого чаардана. Откуда уверенность, что Меекхан послушается?
– Генно Ласкольник. – В голосе кочевника появилось неожиданное уважение. – Империя послушается. Или по крайней мере послушаются ее солдаты.
– А если я не соглашусь?
– Ты остаешься, они уезжают свободно. Это предложение на один раз. Если ты сдвинешься с места, мы все равно тебя схватим, но тогда твоих людей убьем. Всех. Медленно. Слово Канавера Дару Глеха.
Се-кохландиец повел по ним взглядом, проверяя, какое впечатление произвели его слова.
– Отважные. – Он снова посмотрел на Ласкольника. – Каков ответ?
– Разверни коня и езжай к своим, всадник. Если они сдвинутся с места раньше, чем ты до них доберешься, мы тебя застрелим. Ты понял? – В руках у нескольких из них появились луки. – Ты не снял шлема, не предъявил знаков мира. Ты забыл об обычаях или твои слова как посла стоят не больше дерьма?
Кочевник побледнел и стиснул губы.
– Откуда такая отвага, Серый Волк? – прорычал он. – Может, потому, что ты надеешься, что ваш полк придет вам на помощь? Он покинул заставу еще на рассвете и двинулся меж холмов.
Кайлеан почувствовала, как расцветает в ней надежда. Они здесь, Седьмой ищет их, согласно плану.
– И на что бы им править, генерал? – Голос посла был тихим, холодным и ядовитым. – На столб пыли, взбитый копытами лошадей? Он виден издалека. Как и тот, тот, тот и вон тот.
Он указывал рукою по разным направлениям. Теперь, когда он обратил на это их внимание, они и вправду заметили завесы пыли, встающие под небеса.
– Двадцать коней, каждый тянет за собой пучок веток. Поднимают пыль как пять сотен конницы. Ваши союзники мечутся по окрестностям, не ведая, куда им надо ехать. Они не приблизятся к вам ближе, чем на десять миль.
– Вы просто желаете, чтобы ваши кони и ваш жеребер отдохнули, – оборвал его Ласкольник. – Пусть отдыхают. Но если отправитесь следом – будете умирать. Один за другим, пока не останется никого. Это слово Генно Ласкольника для Канавера Дару Глеха. Передай ему это и скажи, чтобы в следующий раз он прислал кого-то, кто знает обычай. Ступай уже.
Се-кохландиец два-три удара сердца стоял, словно окаменев. Потом он резким, нервным движением развернул коня и рысью двинулся к своим. Через несколько шагов перешел в галоп.
– Ну как, дети, я говорил достаточно гордо и сурово?
Кайлеан не было нужды смотреть на кха-дара, чтобы знать: тот кисло усмехается. Если чего-то он не любил больше длинной болтовни – так это болтовню напыщенную.
– Ты мог еще вспомнить что-нибудь о чести и битве до последнего дыхания, кха-дар, – проворчала она.
– В следующий раз не забуду. Клянусь. Приготовиться – они рванут, едва только он до них дойдет. Как конь, Йанне?
– Немного отдохнул, он справится. Это хороший жеребчик.
Конечно, подумала она. Лучший, какого можно купить, украсть или добыть в битве. Ласкольник поудобней уселся в седле.
– Внимание. Сейчас он к ним доберется. Уже крутит головой. Время!
Они повернули лошадей в миг, когда преследующий их отряд двинулся с места. Еще одно облако пыли встало над Ланвареном.

* * *

– Да не стоит о них переживать, кха-дар, – вмешался кто-то, кого она не узнала по голосу. – Это всего лишь пара а’кееров и трое шаманов. Не помешают, а может, и помогут, потому как наверняка же они вырезали все банды в окрестностях.
– Это не трое шаманов, но трое жереберов, Каневен. И каждый из них стоит боевого мага. Полагаю, захоти они, хоть сейчас могли бы дать бой Седьмому, поскольку в полку есть всего лишь несколько обычных чародеев, неплохих, но даже все вместе они не справились бы и с одним из жереберов. Нет. Мы не станем рисковать. А кроме того, здесь все же Меекхан, империя, пусть даже некоторые об этом и забывают. Не будет так, чтобы кочевники воспринимали эти пространства как ничейную землю. Не станут они въезжать и уходить отсюда, как будто они у себя дома.
Его поддержал хор согласных бормотаний.
– Ну и не было бы слишком хорошо, когда б Завир Геру Лом и Совиненн Дирних слишком быстро разрешили свой конфликт. Завир рискнул: если удастся, то уничтожит конкурента первым же ударом, захватит его землю и почти наверняка войска. Наберет силу и станет в два раза опасней. Однако если он утратит трех жереберов и несколько сотен Наездников Бури, то может статься, что силы их будут уравнены. Тогда сражение между этими двумя может закончиться непредсказуемо. Потому мы хотим, чтобы Завир потерял всех, кого он сюда послал, так что будем с ними играть, пока не обнаружим всех шаманов. Понятно?
– А потом? Я, конечно, могу справиться с одним-двумя а’кеерами, но относительно жереберов – я не совсем уверен…
На этот раз она узнала голос Нияра. Но отчего-то никто не рассмеялся неудачной шутке.
– Вот именно: когда их найдем, кха-дар, – что тогда? – Кошкодур почесал голову, кривясь не по-хорошему. – Напьемся пива? Пригласим в гости? Порассказываем веселые истории, словно на встрече старых друзей?
Ласкольник улыбнулся в усы:
– Нет. Когда мы их повстречаем – убьем их всех, да так, чтобы никто не ушел. Пусть Завир из Клаххиров раздумывает, что случилось с его людьми. Пусть колеблется и действует осторожно, не зная, в чем дело. Предали ли его жереберы, перешли ли отряды на сторону Совиненна или же тот узнал обо всем и смел их с поверхности земли? А если узнал – то насколько хороши его шпионы, что ему становится известно обо всех планах врагов? И так далее. Пусть мучается и колеблется.
Чаардан зашумел и утих.
– И нет, мы не совершим этого сами, хотя я и верю, что вам хотелось бы. Седьмой пойдет следом. Наше задание – оттянуть на себя все внимание Молний и их шаманов. Чтобы не могли они высылать разъезды, чтобы жереберы использовали все, что имеют, и оказались достаточно измучены, когда ударят по нам. Только тогда полк сумеет подойти к ним незамеченным. Это как охота на медведя, когда один из охотников орет и отвлекает на себя внимание зверя, а остальные обходят его и втыкают копья в бок зверю.
Ласкольник перестал улыбаться.
– Может, это нам и не удастся, дети. Мы могли переоценить свои силы. Кто захочет, пусть завтра утром возвращается на заставу. Потому как, если пойдет не по плану, завтра к вечеру все мы будем мертвы.

* * *

Похоже, по плану не пошло.
Еще одного жеребера они нашли через час после разговора с посланником. К этому времени погоня уже утратила свое неистовство. Кочевники все еще дышали им в затылок, но уже не совершали безумных рывков в полный карьер. Вместо этого просто гнали чаардан в определенном, им известном направлении. И не давали ни минуты передыха.
Держались в ста пятидесяти ярдах позади так жестко, словно кто-то отмерял расстояние шнурком. Крылья погони растянулись сильнее, сделались толще, было заметно, что на этот раз неожиданный поворот не даст беглецам пробиться сквозь любое из них.
Кайлеан бросила взгляд направо и налево. Дагена ехала, низко склонившись, раз за разом стискивая в горсти какой-нибудь из своих амулетов, лицо Йанне было суровым, словно посмертная маска, а глаза темными и полумертвыми. Конь его дышал тяжело, будто в горло ему кто насыпал степной пыли.
Но – бежал. Пер тяжелым равномерным галопом, которым кони чаардана могли мчаться половину дня. Что-то говорило ей, что он будет так бежать, пока не разорвется его сердце, поскольку был именно таким конем. Лучшим, какого можно купить за деньги, украсть или отбить в бою.
Но в этом галопе сопровождало их и еще кое-что. Отчаяние. Черное, липкое и тошнотворное. Отбирающее надежды и мысли.
Потому что Молнии гнали их туда, куда хотели. Всякая попытка изменить направление заканчивалась яростным карьером одного из крыльев погони. Они хотели их измучить, загнать до смерти. И хотя группы конных время от времени отпадали от загонщиков, Канавер Дару Глех, должно быть, решил, что это того стоило. Еще четверть часа, полчаса – и чаардан посыплется. Кони начнут падать, и тогда всадники сломают шеи или, безоружные перед конными, дадут поймать себя арканом. К тому же приходилось скакать в сторону, куда требовалось командиру кочевников; Кайлеан, следя за путем солнца по небу, была готова поспорить, что их заставляют кружить по спирали. Что се-кохландийцы медленно описывают большой круг посреди Лаварена, приближаясь к его центру и – здесь и спорить было глупо – удерживая преследуемых подальше от Седьмого. Она встретила взгляд Кошкодура, а сразу после – Леи. Не только она посматривала вокруг, словно хотела в последний раз увидеть товарищей.
«Не сбежим, – говорили эти взгляды, – план не удался. Но живьем мы не дадимся».
Отчаяние, брат неверия.
Чары захлестнули холм медленной шипящей волной. Она видела их как рваные, ползущие над самой землей туманные ленты, темнеющие от середины к краям, недвижимые, несмотря на поднимающийся ветер. Плыли они вниз со скоростью неспешной ходьбы, пожирая все на своем пути. Сухие травы и рахитичные кустики морщились и распадались в серую, липкую пыль.
Молниям не было нужды в большем числе конных, чтобы захлопнуть ловушку.
Поворот! Налево!
Кони чуть не легли на землю, резко сворачивая. Помчались вдоль измененного магией пространства, имея слева приближающуюся стену железа. Наездники Бури наконец-то решили завершить развлечение.
Луки!
Она видела приближающийся отряд, копья, что кончались петлями, арканы, веревки. Они все еще хотели захватить их живьем. Она наложила на тетиву шило, оставив последнюю иглу в колчане. Враги были близко.
Сейчас!
Они дали залп, потом еще один. Стрелы летели по прямой и втыкались в конские и людские груди, головы, шеи. Ласкольник не требовал, чтобы все в чаардане стреляли с большим мастерством, но пара таких людей у них была. Кайлеан тоже имела к луку талант.
Первым шилом она сняла с седла се-кохландийца, который, на свое несчастье, слишком низко опустил щит. Вторым – прострелила горло его товарищу. Правду сказать, целилась ему в лицо. Наложила третью стрелу, натянула лук…
Дагена остерегающе крикнула, когда чаардан на полном скаку влетел в туманные полосы. Чары, до сей поры лениво плывшие над землей, внезапно рванулись с места и во мгновение ока обернулись вокруг конских ног. Веяло от них холодом, ледяным дыханием из дальних регионов Всевещности, с самого дна исхлестанного морозными ветрами ада.
Наездники Бури прекратили погоню, остановившись на расстоянии ярдов в тридцать, сразу у границы покрывающих землю чар. Гнаться дальше не было нужды.
Кони чаардана отреагировали диким, вызывающим ржанием, рванув вперед. Понадобилось несколько долгих мгновений, пока холод вгрызется в живое тело, заморозит мышцы и сухожилия, кости и кровь, превратит ноги лошадей в куски мертвой плоти, трескающейся, словно стекло. Они еще могли бы вырваться.
Но чары вились следом, будто привязанные к конским бабкам, и кто бы ими ни управлял, он был истинным мастером – и держал их в горсти.
Свисток Ласкольника пробился сквозь топот копыт.
Стоять!!!
Они остановились, натягивая вожжи так, что некоторые из коней присели на задние ноги.
Дагена внезапно потянулась к висящей у седла суме и вынула горсть цветных камешков. Метнула их вокруг широким хозяйским жестом, словно селянин, засевающий пашню. Серые испарения поглотили камешки, и некоторое время ничего не происходило.
Потом в местах, куда они упали, поднялись полосы пара, раздался звук трескающихся в углях каштанов и появились небольшие воронки. И, словно каждая из них вспыхнула, что-то разорвало серые ленты, вымело их с земли, как будто снизу подул ветер, – и чаардан вдруг оказался на пустом пространстве, в кругу, куда чары врага не имели доступа.
Кайлеан похлопала Торина по мокрой от пота шее и ощерилась, обращаясь к Дагене:
– Племенная магия, а? Надо бы тебе когда-нибудь таки познакомить меня с той твоей бабкой.
Черноволосая дико ухмыльнулась:
– Не проблема, Кайлеан. Она всегда со мной. – Она вынула из-под доспеха кожаный сверточек и слегка им встряхнула. Внутри что-то загрохотало. – Кайлеан, это моя бабка. Бабуся, познакомься с Кайлеан. Она неплохо для меекханки стреляет из лука.
Все в молчании таращились на сверточек.
Дух предка. Заклятая в нескольких костях, опекающая потомков душа, не вставшая на дорогу к Дому Сна. Согласно Великому Кодексу, за владение чем-то подобным отправляли в петлю.
Кто-то сзади откашлялся:
– Хм… Глядя на тебя, Даг, мы надеялись, что твоя бабка будет, хм… чуть повыше.
Установилась тишина.
А потом они засмеялись – весь чаардан, как один человек. Рычали, фыркали и хихикали, словно безумцы. Кто-то воткнул лицо в конскую гриву, кто-то иной давился и кашлял, едва в силах перевести дыхание. Красный, словно мак, Кошкодур рычал так, что аж слезы стекали у него по щекам, пробивая дорожки в степной пыли. Благодаря неким племенным, наполовину шаманским, чарам они оказались в кругу, вырванном у убийственной магии. От Молний их отделяло едва ли несколько десятков ярдов, а они ржали во всю глотку. И с этим смехом с них стекала усталость, страх, отупение и пропитанная отчаянием безнадега. Даже коням передалось настроение их всадников, поскольку начали они трясти башками, задирать хвосты и нетерпеливо топтаться на месте.
Наездники Бури стояли, отделенные от них магией, в которую не смели ступить, и молча таращились на складывающихся от смеха несостоявшихся жертв. И даже самый глупый из них понимал, что преследуемый отряд уже не группка отчаявшихся беглецов на загнанных до полусмерти лошадях.
Что снова он – боевой чаардан.
Ласкольник успокоился первым. Подождал, пока не стихнет смех, и вложил в рот свисток.
Клин. Ровно.
Они встали в строй, словно на смотре, в несколько мгновений сформировав клин. Это тоже была демонстрация для Молний. Вызывающая и наглая.
– Даг, сумеешь открыть нам проход? – Ласкольник указал на вершину холма.
Дагена спрятала сверточек под панцирь и поднялась в стременах, чтобы получше оценить расстояние:
– Сумею. Кто-нибудь предполагает, как далеко эта гадость тянется по ту сторону?
– На двадцать футов, – проворчала Лея. – Не больше.
Лея. Она владела самым ужасным – и самым быстрым – конем в чаардане. И еще – пророчила. Видела на расстоянии.
– А тот, кто чары наложил? Жеребер?
Девушка осмотрелась по сторонам, тяжело вздохнула и соскочила с седла. Встала на оба колена, воткнула ладони в покрытую серой пылью землю и громко, словно всплыв из глубины, набрала воздуха.
– В миле за холмом. Двое жереберов, – выталкивала она из себя фразы, будто преодолевая некую тяжесть. – Сотня вооруженных. Может, и больше. Наложивший чары не понимает, что происходит. Что продырявило его заклятие. Он зол. Слышу, как колотится его сердце. Слышу… собирает силы, сейчас ударит снова…
Она вырвала ладони из серой пыли и одним прыжком оказалась в седле.
– Убегаем отсюда, кха-дар.
Ласкольник махнул ладонью, и Дагена метнула перед собой горсть камешков. Но еще до того, как они исчезли в серой мути, что-то изменилось. Кайлеан не знала, что именно, но почувствовала сильное облегчение. Даже голова у нее закружилась, словно девушка внезапно упала с большой высоты.
– Убрал чары! Сейчас ударит снова! Карье-е-е-ер!!!
Кха-дар умел кричать. Чаардан сорвался с места и рванулся вперед. Почти в тот же миг Наездники Бури помчались следом.
Только вот теперь обстоятельства изменились. На этот раз в миг старта разделяло их едва ли несколько десятков ярдов, буквально на хороший бросок камнем. И у одних, и у других кони были уже крепко измучены, но Молний все еще поддерживал жеребер, и, даже если бы половина их лошадей пала, остальных хватило бы, чтобы справиться с беглецами.
Расстояние между преследователями и чаарданом начало быстро сокращаться. Кони Наездников Бури неслись таким карьером, словно участвовали в самых важных бегах своей жизни. Проезжая верхушку холма, Кайлеан бросила взгляд за спину – как раз вовремя, чтобы заметить, как двое из них просто рухнули на землю. Серая Сеть собирала свой урожай, хотя все же делала это слишком медленно, чтоб у чаардана Ласкольника появился шанс на бегство.
Потому что их кони, несмотря на короткую передышку, были уже обессилены. Дышали тяжело, хрипло втягивая воздух, а мокрая шерсть липла им к бокам. Ох, ни одно другое животное во всех проклятущих Великих степях не совершило бы того, что они, не сумело бы несколько часов ускользать от нескольких а’кееров Молний с отборными конями, поддерживаемых чарами. Ни одно. Но даже они дошли наконец до границы своих возможностей.
А за холмом… Плавный склон вел прямо на дно огромной долины шириной, как минимум, в милю. И на другом конце ее блеснули доспехи и копья последнего а’кеера Молний, того, что еще не принимал участия в игре, защищая оставшихся жереберов. Отряд как раз развертывал крылья, готовясь к атаке. За линией фронта их осталось лишь несколько конных, наверняка личная стража шаманов. Их Сила была уже не нужна, и они могли спокойно, словно из театральной ложи, наблюдать последний акт драмы.
Потому что чаардан не имел ни шанса. Здесь не было холмов, за вершиной которых они могли бы спрятаться, а каждый их маневр оказался как на ладони. Не скрыться, чтобы изменить направление или нанести внезапный удар. Те, из близящегося а’кеера, еще даже не перешли в галоп и наверняка должны были лишь схватить беглецов.
И все же Ласкольник попытался. Свисток пропел команду, и они начали поворачивать влево. Слишком медленно – кони настигающих их Молний были в каких-то тридцати ярдах за спиною, а чаардан принялся неминуемо приближаться к флангу загонщиков. Наездники Бури из последнего а’кеера пошли быстрее, сокращая дистанцию.
Торин бежал последним. Кайлеан безо всякого приказа развернулась и послала назад пару стрел. Один из всадников свалился с коня, какой-то скакун зарылся мордой в землю, когда тяжелая стрела до половины вошла ему в грудь. Дыра, появившаяся в стене преследователей, затянулась прежде, чем она успела моргнуть, а время, пока она стреляла, и то, что она выпала из ритма, пусть и на пару ударов сердца, стоили ей еще пяток ярдов.
Свисток Ласкольника призвал ее к порядку.
Не стрелять! Приготовиться!
Приготовиться? К чему???
С неба, словно серая молния, пала птица. Степной ястреб, убийца и ужас куропаток и голубей. Хищник, который, пикируя, обгоняет стрелу из арбалета, кинулся прямо на голову коня, ведущего левый фланг погони. Кайлеан показалось, что даже в топоте копыт, в хриплом дыхании лошадей она услышала скрежет когтей по черепу и отвратительный, мокрый хлопок, с которым взорвался ударенный клювом глаз. Конь завыл. Не заржал, а завыл, она впервые в жизни слышала такой звук, доносящийся из конского горла. Птица, понятно, погибла на месте, но раненый конь, все еще пронзительно и страшно воя, бросился в сторону и столкнулся с соседом в шеренге. Двое животных пали на землю, подбивая ноги третьему.
Свист и пронзительный, раздражающий крик очередной птицы слились в одно целое. Вторая серая молния ударила в голову следующего коня, тут же взорвалась клубком окровавленных перьев, но пострадавшее животное пошло боком, а его всадник вылетел из седла.
С неба пала третья птица, потом четвертая и пятая.
В несколько минут все левое крыло преследующего их полумесяца перестало существовать. Кони се-кохландийцев, хотя и подгоняемые, начали притормаживать, идти боком и не желали бежать дальше. Эти боевые жеребцы могли выдержать стрелы, мечи и сабли, пройти сквозь огонь и воду, но такое оказалось свыше их сил.
А перед чаарданом раскинулись луга.
Кайлеан осмотрелась. Кто? Проклятие, кто обладает такой силой? Глянула на Дагену. Та пожала плечами.
И тогда Йанне Неварив, несшийся рядом, поднял голову и заглянул ей в глаза. Его обнаженная боль ударила в нее, словно дубина. Йанне моргнул, и на миг ей показалось, что радужки его – желтые. Желтые, как глаза сокола.
Позади них очередная птица ринулась вниз.
А чаардан уже мчался вперед, в очередной раз вырвавшись из ловушки, снова получив шанс. Сбившееся, испуганное левое крыло погони почти остановилось, середине пришлось зайти на его место, правое крыло оставалось ярдах в двухстах позади, а’кеер, подходящий с противоположного края, только начинал брать разгон, пытаясь отрезать им дорогу, но был слишком далеко. Они снова могли сбежать.
В полумиле впереди, на самом краю долинки, из травы поднялись серые полосы. Заклубились, затанцевали против ветра, что дул с востока, налились силой. А потом двинулись к ним, лениво, медленно, оставляя позади себя широкую полосу серой пыли.
Несмотря на грохот копыт, бьющих в степь, они слышали, как впереди трескается земля, превращаясь в мгновение ока в вечную мерзлоту. Серые клубы уже не вились над грунтом, но вставали на десяток локтей – достаточно, чтобы укрыть коня со всадником. Трава впереди них одевалась инеем. На этот раз жеребер использовал всю свою Силу. Они не пройдут.
Однако они неслись дальше, послушные свистку Ласкольника, который звал: Вперед! Вперед! Вперед!
Потому они согнулись в седлах и летели прямиком на лениво вьющиеся серые клубы.
Они были чаарданом.
А настигающие их а’кееры соединились, выровняли строй и гнали следом. Но уже не слишком быстро – спокойным галопом, и, видя, как разрастается во все стороны стена колдовства, как она выгибается полукругом, Кайлеан более тому не удивлялась.
Галоп!
Они несколько притормозили, выровнялись. Она взглянула налево, на Йанне, потом направо, на Дагену. Оба сидели в седлах – прямые, словно выбрались на прогулку. Топор мужчины поблескивал на солнце, короткие сабли девушки, с перекрестий которых свисали перья и нанизанные на шнурки камешки, все еще были в ножнах, но Даг уже освободила руки.
Рысь!
Они снова сдержали коней. Она слышала, что погоня сделала то же самое. Однако не стала оглядываться. Впереди Кошкодур сунул лук в сагайдак, взял в руки щит и вытащил саблю. Едущая рядом с ним Верия потянулась к короткому копью. Оглянулась и послала Кайлеан широкую улыбку. И внезапно ей стало все равно, что за спиной у нее – триста Молний, а впереди – морозные волны. Были они чаарданом, семьей, товарищами и соратниками и совершили нечто, о чем долго еще станут петь в степях. Половину дня водили за нос несколько сотен Наездников Бури, и понадобилась помощь жереберов, чтобы их схватить. Но и сейчас они все еще не побеждены. «Еще можно повернуть лошадей и погнать прямо на Молний, и – холодной улыбкой Лааль клянусь – многие из кочевников пожалеют, что не их кони пали по дороге». Она улыбнулась Верии в ответ.
Были они свободным чаарданом, воюющим родом, а их кха-даром – сам Ласкольник.
Как и Кошкодур, она сунула лук в сагайдак и вытащила саблю. И впервые была искренне рада, что Бердеф исчез. Если можешь спасти друга от мерзкой смерти – сделай это.
Они остановились в нескольких десятках шагов от стены чар и развернули коней.
Стояли в круге, половину которого составляли чары, а вторую – воины. Дагена только раз взглянула на клубящиеся серые полосы и скривила губы. То, что находилось за ними, превышало ее Силу. «И Силу ее бабки тоже», – мелькнуло в голове Кайлеан. Она легонько усмехнулась, даже здесь ощущая спиной бьющий от чар жеребера холод.
Молнии остановились в ста ярдах перед ними. От линии их снова оторвался одинокий всадник. Только на этот раз он держал копье наконечником вниз, а шлем разместил на его приподнятом конце. Пояс сдвинул с бедер так, что ножны с саблей болтались где-то за его спиной, а щит повесил у седла. Ехал вести переговоры.
На половине дороги он остановился и потряс копьем. Шлем звякнул.
Ласкольник неторопливо снял собственный и повесил его на луку седла. Поднял обе ладони.
Кочевник подъехал ближе. Кайлеан явственно видела его лицо, молодое для Наездника Бури и странным образом робкое.
Се-кохландиец прошелся по ним взглядом, покачал головой, открыл, закрыл и снова открыл рот.
– Все, – прохрипел он пересохшими губами. – Вы доехали сюда все.
Ласкольник слегка поклонился, словно заинтересовавшись:
– А где прошлый гонец?
– Пал. Стрела ударила его в рот.
– Значит, говорить он наверняка не может. А ты, как тебя зовут? Или нет, – поправил себя. – Не говори. Это неважно. Чего ты хочешь?
– Я должен поговорить о сдаче…
– А-а-а, за этим вы гоняетесь за нами половину дня. Но я не могу взять вас в плен. Я спешу в Лифрев. Однако если вы направитесь в Малый Биндер, то я дам вам письмо к командиру тамошнего полка. Он должен обойтись с вами по-доброму.
Они засмеялись. Но как-то без злости, просто как от хорошей шутки. Зато молодой посланник покраснел и указал рукою себе за спину.
– Я…
– Нет, – негромко, но твердо прервал его кха-дар. – Ты не можешь махнуть рукою и послать их в атаку, потому что они получили приказ взять меня живьем. Абсолютно как если бы это никак от меня не зависело. Скажи мне, гонец, эти ваши жереберы черпают от Силы богов?
– Не… не понимаю.
Ласкольник указал рукою на окружающий их отряд:
– Один из них уже половину дня удерживает Серую Сеть для нескольких сотен коней. Он… Воистину равен нашим великим боевым магам. Второй поставил у нас за спиною стену чар, которую стоило бы применить в битве против целой армии. Он тоже великий чародей. Но они за это платят. Слишком дорого такое стоит.
Се-кохландиец заморгал, все еще не понимая. Ласкольник вздохнул:
– Спрошу по-другому. Не думаешь ли ты, что они уже слишком измучены?
Кха-дар поднял руку. Брякнул лук, и в небо ушла одинокая стрела. Молодой кочевник сидел с раскрытым ртом, глядя на тянущуюся за ней ярко-красную ленту. Стрела взлетела в небо высоко, почти до границы видимости. Если бы не трепещущая за ней краснота, они наверняка потеряли бы ее из глаз.
Некоторое время все: и чаардан, и Молнии – стояли неподвижно, с лицами, запрокинутыми в небеса, и некоторые наверняка не успели еще задать себе вопрос, что именно означает этот сигнал, когда пришел ответ.
А пришел он от земли, которая затряслась, будто чувствуя охватывающий ее жар. Кайлеан ощутила дрожь, даже оставаясь в седле, дыхание ее перехватило от радости, и, почти сходя с ума, она поняла, что это такое. Земля так дрожит, когда тысяча панцирной кавалерии идет в атаку. Приближался Седьмой.
Опережала его волна чар. Что-то ударило сзади в морозную стену за их спинами, и та изогнулась, заклубилась и дохнула холодом. Но Ласкольник был прав: удерживать такие мощные чары столь длительное время – ужасно трудно, и даже жеребер, равный по силе великим боевым магам империи, платил за это страшную цену. Впрочем, служащие в полку чародеи тоже были не пальцем деланы. Волна разогретого воздуха обернулась вокруг серой стены и вдавила ее в землю.
Линия Наездников Бури заволновалась. У них оставалось два выхода: броситься на спокойно стоящий чаардан или развернуть коней и сбежать от приближающейся угрозы. Но не хватило им хорошего командира, кого-то, кто сумел бы мгновенно принять решение и отдать нужные приказы, ибо, хотя земля тряслась все сильнее, отряд стоял на месте, словно вросши в землю. Только когда чары жеребера были сломаны, несколько десятков всадников рванулись в самоубийственную атаку на отряд Ласкольника. Остальные все так же стояли на месте.
Свисток кха-дара развернул чаардан, и они тоже порысили вверх по склону долины. Несколько резких команд перестроили их в узкий двойной строй.
В миг, когда они приблизились к краю, оттуда вылетели панцирные хоругви. Стена всадников раздалась по обе стороны чаардана, и в грохоте копыт, с бьющими на ветру плащами и зелеными косынками помчалась вперед. Те несколько десятков кочевников, что настигали отряд Ласкольника, в мгновение ока были опрокинуты и стерты в пыль.
Чаардан остановился, на этот раз без команды. Они повернули коней и встали на краю долины. Вид отсюда открывался как с лучших мест лучшего театра. Только вот теперь не они играли главную роль в этой драме.
Молнии уже были разгромлены. Правда, они еще сопротивлялись атакующим гвардейцам, но разве что потому, что у них не оставалось другого выхода. Неполные три сотни, которые захлопывали ловушку, в большинстве своем сидели на загнанных до полусмерти лошадях, а Ласкольник оказался прав и насчет второго жеребера. Серая Сеть высосала из него силы, и в миг, когда их атаковал Седьмой, он не сумел сплести ее снова. А может, погиб во время той первой атаки, как знать. В любом случае, никакие чары не встали над стеной конных, и в несколько ударов сердца оба отряда перемешались, образовав клубящиеся, бряцающие железом и издающие нечеловеческие рыки ряды. Только увидев сражающихся, Кайлеан поняла, что свои полупанцирные хоругви империя вооружала и одевала в доспехи по примеру Молний. Схожие кольчуги и шлемы, схожие сабли и копья. «Если бы не плащи и зеленые косынки, непросто было б различить, кто кого рубит», – подумала она кисло. Почти в тот же момент атакующие проломили ряды отчаянно сопротивляющихся а’кееров, и Наездники Бури бросились наутек.
Но убегать было некуда. Через противоположный край долинки перелилась иррегулярная, неровная линия пестрой конницы. Свободные чаарданы, с которыми командир Седьмого подписал контракт, присоединились к развлечению.
Глядя на скорость, с которой гибли кочевники, Кайлеан сомневалась, что хоть кто-то из нового отряда успеет схватиться с се-кохландийцами. Кони у тех, кто преследовал чаардан Ласкольника, были столь загнаны, что некоторые из них попросту останавливались, свешивая головы. Прежде чем всадники успевали соскочить с седел, с конского хребта снимал их тычок копьем либо удар саблей. И только а’кеер, охранявший жереберов, имел свежих лошадей, и, кажется, именно они и мчались во главе бегущих.
«Жереберы, – вспомнила она. – Осталось двое и горсточка охранявших их конных. Где они?»
Те как раз неслись к центру долины, где через миг-другой должны были столкнуться две волны всадников. А за ними, хлопая на ветру плащами, словно перенесенная с аляпистой военной фрески, мчалась еще одна хоругвь Седьмого, фланкированная несколькими десятками полудиких всадников. Как по команде, все: кавалеристы и иррегулярная конница – подняли луки и со ста пятидесяти ярдов выпустили стрелы. Те, подхваченные диким ветром, закувыркались в воздухе, меняя линию полета. Жереберы окружили себя чарами, пусть со спины мчащегося коня заклинания накладывать было непросто. Тем временем стрелы сыпались на них уже непрекращающимся дождем, погоня прекрасно знала, что, пока чародеи занимаются стрелами, не сумеют отвечать магией. Старая пословица гласила, что, если припрешь мага к стене, бей его, пока кровь у него не пойдет ушами и носом. И именно это и делали кавалеристы: атаковали раз за разом, зная, что в конце концов жереберы ослабнут – или запоздают с реакцией.
– А где остальные, кха-дар? Где? – Кошкодур наблюдал за резней внизу с выражением лица старого солдата. – Нас миновали три, там – еще одна. Где еще две хоругви и половина контрактников?
– Тут и там, – Ласкольник неопределенно повел руками. – Кому-то же надо заняться теми, чьи кони пали, верно? И теми, кто поднимал облака пыли. И не слишком-то расслабляйся, Сарден. Это еще не конец.
Два отряда конных столкнулись посреди долины. Собственно, это была резня – неполная сотня Молний против шести сотен гвардии и трех – иррегулярной кавалерии. Иррегулярной – в смысле отсутствия единообразного обмундирования и вооружения, поскольку большинство свободных чаарданов составляли степные забияки, которые полжизни провели в таких стычках, а многие имели за плечами службу в армии. Потому они не позволили прорваться кочевникам сквозь свои ряды, хотя ошметки оставшегося а’кеера пытались это сделать, формируя в последний миг несомкнутый клин. Но клин был умело затуплен и сбит с острия атаки, а через мгновение на его месте виднелся лишь огромный круг с тающим на глазах центром.
Жереберы мчали прямиком туда, несмотря на дышащую в затылок погоню. Прошли уже половину дороги, им осталось всего-то триста пятьдесят, может, четыреста ярдов. «Ищут смерти?» – успела она спросить себя, когда ярдах в двухстах перед беглецами встали с земли туманные ленты.
Ласкольник отреагировал первым:
– Вперед! В карьер!
Они рванулись, послав коней в последний отчаянный рывок.
Серый туман вставал все выше и все шире разбрасывал крылья. Двигался он со скоростью галопирующего коня, и всего несколько ударов сердца отделяло его от того, чтобы накрыть занятые сражением хоругви. Воздух заискрился мерзлыми льдинками, земля чуть ли не стонала, во мгновение ока скованная холодом. Это был бы хороший размен: половина полка и половина чаарданов взамен трех а’кееров. А в хаосе, что возникнет после той резни, жереберы могли бы сбежать, объехав мешанину смерзшихся в камень тел.
Кайлеан, не думая, вынула лук и наложила на тетиву последнюю иглу. «Это бессмысленно, – мелькнуло у нее в голове, – мы не успеем, ни за что не…»
Волна горячего воздуха врезалась во фланг морозной стены, пробила его и ударила в жереберов. Кайлеан видела ее как ленту вихрящегося воздуха, оставляющую за собой полосу испепеленных трав. Никакого пламени, никакого открытого огня – только жар. «Кто? – Она осмотрелась. – Кто ударил чарами?»
Еще одна хоругвь вылетела из-за края котловины, а во главе ее мчался одинокий всадник. Из его правой руки, вытянутой вперед, рвался жар.
Беглецы развернулись на месте, а стена мороза, бегущая к дорезающим остатки Молний хоругвям, развеивалась почти на глазах. Но очередная вставала против волны горячего воздуха.
Схватка оказалась короткой и жесткой: два заклинания, жар и мороз, столкнулись, пожирая одно другое. Поднялись клубы пара, земля затряслась, словно две гигантские твари сошлись в схватке и одновременно пали, убив друг дружку. И все. Вот только военный маг достиг своей цели, оттянув внимание жеребера от остальных солдат.
Вторжение в ее разум было грубым. Жестким и животным. А она едва не вскрикнула от радости и забыла выпустить стрелу.
Во всем своем полудиком естестве вернулся Бердеф. Сразу наступило единение, у нее даже закружилась голова. Она прикрыла глаза.
«А, чтоб тебя, лохматый дурак, – выругалась она мысленно, – хочешь, чтобы я упала с лошади?»
Ее захлестнули картины воспоминаний. Нечеловеческих, в которых главенствовали серые цвета и цветные запахи. Степи. Чужое присутствие. Интерес. Заинтригованность. Открытие. Недоверие. Страх. Боль. Гнев. И наконец, холодная, словно настигавшие их недавно чары, – ненависть.
Бердеф впервые передавал ей такие сложные и ясные чувства.
Но, когда она открыла глаза и взглянула на остатки группы, охраняющей жереберов, она снова чуть не свалилась с коня.
Убегающие чародеи держали коридор к единственному проходу, который им остался, – между чаарданом Ласкольника и хоругвью, пытающейся добраться до них с другого бока. Стрелы сыпались в их сторону все так же густо, но до сих пор безрезультатно. Теперь Кайлеан знала почему. Их не оберегали никакие чары. Ничего подобного используемой магами империи концентрированной Силы, которая в зависимости от аспекта могла отбивать, замедлять или менять направление полета стрел.
Над отрядом жереберов вились духи.
Духи, прикованные чарами, полупрозрачными цепями – к поясу, надетому на одного из чародеев. Было их… шесть, восемь… десять. Она видела трех степных волков, оленя, двух псов, молодого коня, нечто, что могло быть духом молодого медведя, и… двоих людей. Мужчину и женщину. Именно эти духи отбивали стрелы. Отбивали и истекали кровью. Каждый раз, когда их прошивала стрела – чтобы, изменив свой полет, упасть где-то в стороне, – они дергались на привязи, будто им наносили настоящие раны. Из ран их вытекали темные маслянистые ленты, некоторое время висели в воздухе, чтобы пролиться вниз и укрепить соединящую их с поясом цепь. Чем чаще стрелы попадали в духов, тем сильнее и крепче становились их путы.
Появилось воспоминание. Ночь, звезды – светлые точки без запаха, след зайца, который пробегал неподалеку вечером, и стоявший рядом запах степного лиса. Легкое любопытство, желание проверить, наполнил ли кузен желудок. И внезапно – это . Черная цепь, вынырнувшая из темноты и ударившая прямо в грудь. Прошившие насквозь, ледяные и горячие одновременно, проросшие в нем корни наполнили все тело, протягиваясь в каждую лапу. И внезапно он перестал быть собой. Встал, хотя не хотел, пошел, хотя не желал. А потом его охватило бешенство. Он дернулся и начал грызть цепь, несмотря на чувство во рту настоящего холодного железа, и звенья все же уступили. Он кувырнулся, дернулся, вгрызся сильнее, холодные корни лопнули, и внезапно он получил власть над задними лапами, потом сломались очередные звенья, он встал, шатаясь и ворча, и сжал челюсти так, что под черепом у него взорвался яростный свет.
Цепь лопнула.
Все это продолжалось меньше мгновения. И теперь это были ее воспоминания, словно именно она кралась ночной степью и грызла призрачную цепь. И воспоминания о следующих трех днях и ночах, которые Бердеф провел в степи, выжидая возможность для нападения. Он охотился на чародея. Она никогда и не думала, что пес может кого-то так ненавидеть, но одновременно и сама теперь чувствовала эту естественную звериную ярость. Единение несло в себе подобные дары, хотя временами она задумывалась, сколь много здесь зависит от Бердефа. И какие из воспоминаний становятся частью его памяти.
Этого короткого мгновения, небольшого промедления, когда она перестала гнать коня, хватило, чтобы выпасть из строя и оказаться ярдах в двадцати от остальных. Чаардан все еще мчался вперед, стараясь залатать дыру, которую высмотрели кочевники. Уничтожение нескольких а’кееров не имело никакого значения, если как минимум двум жереберам удастся вырваться из ловушки. Охота все еще продолжалась.
Но теперь она знала. Один из них был настоящим Ланн’ховеном —  Ловцом Душ. Таким, какого боялись и ненавидели почти все. Таким, кто мог насильно удержать душу при себе и использовать ее как раба. Пока он имел в своем распоряжении тех духов, стрелы ничего не могли ему сделать, поскольку ему не приходилось черпать Силу из какого-либо источника. Скорее полк израсходует все стрелы, нежели он устанет.
Наполнила ее холодная, дикая и яростная ненависть. Эмоции Бердефа. Она сдержала их, навязала свою волю. Тактика пса, который желал броситься в атаку и грызть, прыгать, вцепляясь в глотку, не была наилучшей. В этой схватке именно ей следовало командовать.
Чаардан оказался на расстоянии выстрела. Она смотрела, как духи перехватывают стрелы, как те замедляются и без вреда падают на землю. Всякий раз цепи чуть крепли.
У нее осталось всего пять шил и одна игла.
Она склонилась к конскому уху.
– Ну, Торин. Выдай все, что сможешь, старичок.
Она отклонилась влево, не пытаясь догнать остальных, и послала коня в дикий карьер. Торин мог бежать так лишь короткое время, прежде чем зароется мордой в землю. Но, как она и просила, выжал из себя все – потому что они ездили вместе три года и никогда не подводили друг друга.
Она оказалась на лугу, куда смещался убегающий отряд. Скорее почувствовала, чем увидела, как несколько других пытались пойти за ней следом, но свисток Ласкольника осадил их назад. Если чаардан растянул бы строй, эти двести се-кохландийцев разорвали бы его и сбежали в степь. Между кочевниками и дорогой к бегству стояла лишь одинокая девушка.
Она остановила коня, когда они были в двухстах ярдах от нее. Пять шил и одна игла.
Она выпустила первую стрелу, вторую и третью, понимая, что дистанция великовата для шил. Долететь – долетит, но тяжелые стрелы будут иметь тогда уже слишком маленькую скорость, чтобы причинить хоть какой-то вред. Но в одном она была уверена. Тот жеребер должен оказаться богом лучников, чтобы понять, какая стрела летит к нему.
Дух оленя подскочил и отбил близящиеся стрелы. Только он. Остальные продолжали прикрывать беглецов с тыла и с боков. Она видела, как он скачет: гордый, красивый даже после смерти, и сердце ее обливалось кровью при виде дымных полос, которые стрелы вырывали из его тела.
Ни один кочевник не потянулся за луком, чтобы послать в нее стрелу. Зачем? Через пару ударов сердца они стопчут ее и помчатся дальше.
Она выпустила последнее шило и потянулась за иглой. Ее широкий, плоский наконечник был настолько остер, что его можно было использовать как бритву. Она натянула лук и выровняла дыхание. Уже отчетливо видела каждое лицо, но сконцентрировалась лишь на одном. Именно его владелец держал духов на привязи.
Единение покинуло ее столь же быстро, как и пришло. Бердеф оставил ее снова.
Так, как она ему и приказала.
Мягко, почти ласково она отпустила тетиву.
Игла была быстра. Куда быстрее шила – именно такой ее и делали. Легкое древко и мягкие перья придавали ей скорость и дальность. Она полетела низко, навстречу лицу жеребера, и казалось, что ничто не сумеет ее обогнать.
Дух оленя оказался быстрее. Вырос между чародеем и стрелой, склоняя красивую рогатую голову движением, достойным князя пущи. Подставил ей грудь.
Серая молния метнулась из травы и повисла на его горле. Бердеф некогда ходил с ее отцом на охоту, а такие вещи не забываются. Стянул оленя вниз не больше чем на пару футов, но этого хватило.
Стрела пролетела сквозь пустое уже пространство и, прежде чем жеребер успел призвать следующего духа, ударила его в горло.
Цепи лопнули, она услыхала этот звук, похожий на стеклянный треск, а духи разлетелись во все стороны.
Убегающие были ярдах в пятидесяти от нее.
Два залпа накрыли их почти одновременно.
Кочевники не держали щитов над головами и ехали тесными рядами, чтобы таиться в тени Силы жеребера. Большинство погибли мгновенно. А в остальных, смешавшихся, раненых и пытающихся совладать с паникующими лошадьми, ударила погоня.
Последний из се-кохландийцев пал в нескольких шагах от нее.
Ей даже не пришлось вытаскивать саблю.

* * *

Они ждали генерала на краю котловины, глядя, как иррегулярные ловят уцелевших коней Молний. Это была жесткая схватка – только нескольких Наездников Бури удалось взять живьем, остальные сражались до конца. Все окрестности оказались выстелены телами, на середине долины куча трупов достигала конских животов.
Кайлеан глядела, как солдаты копают неподалеку гигантскую яму. Как и говорил Ласкольник, а’кееры Завира из Клаххиров должны были раствориться в воздухе. Пленники наверняка на долгие годы окажутся в подземельях. Трофейным коням выжгут новые клейма и отошлют внутрь империи. Сын Войны будет обречен на домыслы и сплетни, а его конкурент даже не узнает, кого он должен благодарить за свое спасение.
Так вели политику на Востоке.
Железом, кровью и тайной.
– Откуда… – Кошкодур заколебался, словно понимал, что задает непозволительный вопрос: – Откуда Седьмой знал, где мы находимся?
Некоторое время Ласкольник не отвечал, всматриваясь в глубь долины.
– Птицы, – проворчал он наконец. – Я приказал генералу, если будет невозможно нас найти, смотреть в небо, ища чего-то странного. Ястребы, соколы и коршуны никогда не летают стаями.
Те, кто услышал, только кивнули. Никто не спросил, кто же заставил степных ловчих птиц так себя вести. Чаардан – это чаардан. У каждого есть свои тайны.
Аберлен-гон-Саве подъехал к ним в компании адъютанта и нескольких членов штаба.
– Генерал Ласкольник, – он поклонился в седле и отдал честь, – империя вам благодарна.
Кайлеан присмотрелась к нему внимательней. Проклятие – ни следа от наглого, обиженного на весь мир франта, который изгонял их с заставы. Командующий Седьмым был неплохим актером.
– Генерал гон-Саве. – Кха-дар и сам отдал честь. – Я не знал, что у вас есть столь сильный боевой маг.
– Ванхен-кан-Левав. – Командующий Седьмым усмехнулся. – Мастер Тропы Огня. Но пока он не великий маг. Будет лишь представлен к этому титулу.
– Он справился со стеной холода истинного жеребера. Дважды. Из него будет толк. – Ласкольник кивнул. – Так или иначе – хорошая работа, генерал. Седьмой может гордиться.
Военные просияли, выпрямляясь в седле. Проклятие, они ведут себя словно солдаты во время смотра.
– Двадцать восемь убитых, тридцать раненых. Почти ничто против шести а’кееров и трех жереберов, – не столько похвалил, сколько подвел итог он. – Где остальные? Те, что отстали? И те, что вас обманывали?
– Иррегулярные их выслеживают. Остальные чаарданы и полная хоругвь шли в нескольких милях за погоней. Так, как мы и запланировали. Не сбежит ни один.
Ласкольник кивнул:
– Я рад, что мы смогли помочь. Вы узнали, кто предатель?
Генерал кивнул:
– Да. Один из пастухов. Якобы имел родственников по ту сторону границы. – Никто не прокомментировал, что офицер говорит о том в прошедшем времени. – Если бы вы не погоняли их Ланвереном, потери бы у нас были больше раз в десять.
– Это не мы.
Аберлен взглянул на него в удивлении:
– А кто?
Кха-дар улыбнулся, склонился в седле и похлопал коня по шее:
– Это они. Лучшие кони, каких можно купить, украсть или добыть в бою.

Колесо о восьми спицах

Кайлеан шла узкой улочкой, ведя под уздцы коня, а Торин шагал за ней с печально опущенной головой. Она ругалась себе под нос, да такими словами, что, казалось, сам воздух вокруг нее морщился и шел волнами. В смысле морщился и шел волнами сильнее, чем обычно.
Было жарко. Солнце стояло в зените, а тени клеились к стенам, словно искали… да, собственно, тени. Вроде бы уже началась осень, но, как сказал вчера Кошкодур, лето хлопнуло ее по широкому заду и отослало прочь, а само осталось править степями дальше, как будто ничего не случилось. В Лифреве только самые глубокие из колодцев в глубочайших из подвалов все еще давали воду.
А она ругалась, топая сквозь город в самый полдень, в то время как большинство жителей сидели в домах или глубоко под ними, предпочитая холод подземных коридоров духоте нагретых комнат. Проклятущая Лея и проклятущее ее счастливое седло!
Все началось пару дней назад, когда Лея в очередной раз обнаружила, что ее седло требует серьезного ремонта. Учитывая, что ездила она на своем напоминавшем пони-переростка коне, чудом было уже то, что седло столько протянуло. Обычно она нагружала животинку таким количеством переметных сум и свертков, что низкий и коротконогий конек начинал напоминать бочку на четырех мохнатых ножках. И два дня назад оказалось, что передняя лука седла треснула, подпруга держится лишь на кусочке дратвы, а подперсья требуют замены. Собственно, седло стоило выбросить, но Лея считала его своим талисманом. Аккуратно подновляла его, вкладывая в тот кусок дерева, шкуры и железа столько денег, что хватило бы на три новых. Однако не это было главной проблемой. Проблема заключалась в том, что седло изготовили по специальному заказу для этого ее проклятущего пони! А шорник, который его делал, обитал на другом конце Лифрева.
Чаардан, как обычно, остановился в «Вендоре», а мастерская Барена-кар-Лева была, как назло, расположена точнехонько в противоположном конце города. А это значило, что кому-то – некоему глупцу – придется нести туда седло на собственном хребте, поскольку для Леи оставалось очевидным, что если оно повреждено, то нельзя его класть на конскую спину. Могло поранить животное. В ней же самой было едва пять футов роста, потому и речи не могло идти о том, чтобы отнесла она его сама.
А потому искала кого-то для помощи или – что вероятней – для отягощения его такими вот обязанностями.
И внезапно у всех в чаардане нашлась масса работы.
Оказалось, что большинство доспехов требуют сиюминутного ремонта, мечи, сабли и топоры тупы, словно подковы, и если их тотчас не наточить, то случится нечто ужасное. К тому же похоже, что в Лифреве вспыхнула некая эпидемия, поскольку всякий, у кого была здесь родня, должен был сей же миг отправиться к заболевшему родственнику. Файлен хотел проведать невесту и на вопрос, какую из трех, только проворчал что-то неясное и быстренько удалился. Кошкодур – тот просто-напросто исчез бессловесно, и Кайлеан готова была поспорить, что он пьет теперь в каком-то из подвалов. Дагена скрылась в комнате и забаррикадировала дверь. Нияр внезапно предстал пред ними с рукой на перевязи, жалуясь на возвратившуюся контузию.
Все должно было закончиться как обычно – то есть тем, что Лея наймет у Аандурса повозку и осла, после чего повезет седло в ремонт. Но, пока она искала осла, все разбежались.
Кайлеан направилась куда обычно – во вторую свою семью, хотя и означало это волочиться по жаре через половину города. Официально она шла, чтобы Анд’эверс осмотрел правую переднюю подкову у Торина, а потому конь шагал следом, слишком одуревший от жары, чтобы сопротивляться.
Проклятущая, проклятущая Лея!
Кайлеан приближалась к кузнице, отчетливо слыша стук молотка и дыхание мехов. Жила она здесь вот уже несколько лет, а потому безошибочно распознала, что используется лишь малый очаг. Впрочем, ничего странного – при такой жаре кузница вполне оживала только к вечеру: тогда в ней и работали – до поздней ночи. Пекло середины дня убивало любую активность.
Подворье верданно показалось из-за следующего поворота. Наконец-то. Она чувствовала, что еще несколько шагов – и она упадет в дорожную пыль и не встанет до самого вечера.
Шесть домов, непривычных для Лифрева, были поставлены свободным кругом с кузницей посредине. Все дома имели в ширину футов восемь, трехкратную длину, полукруглые крыши, двери, обращенные на кузницу, и маленькие окна. Она знала, что внешние обычно закрыты толстыми ставнями с крестообразной амбразурой посредине. Так мог выглядеть лагерь странствующего каравана – несколько фургонов в защитном построении.
И именно этим круг и был. Караваном, который уже никуда и никогда не поедет.
Это всегда заставляло сжиматься ее сердце: полное спокойной печали смирение, с каким Анд’эверс принимал судьбу – свою и своего народа. Она не могла понять их до конца, но было это одной из тем, на которые распространялся неписаный закон молчания. Фургонщики верданно в этой семье не разговаривали о собственном положении даже между собой.
Потому что состоящие из сотен, а порой и из тысяч фургонов странствующие города верданно уже не ездили по Лиферанской возвышенности, называемой порой Большой Северной возвышенностью.
Она зашагала в сторону построек, и в тот же миг из одной из них вышел высокий мужчина. Анд’эверс. Улыбнулся, увидав ее, и, сразу сделавшись серьезным, окинул взглядом стоящего с поникшей головой Торина.
– Намереваешься замучить его до смерти?
Ну да, лошадники. Лежи она, окровавленная, между копытами Торина, все равно они сперва занялись бы конем, а только потом спросили бы, отчего она пачкает землю. Она нахмурилась:
– Я тоже рада тебя видеть, дядюшка.
– Потом, Кайлеан, потом. Проводи его в конюшню.
Лишь конюшня и не была никогда жилым фургоном. Выстроили ее от фундамента, и, пожалуй, имелось в ней удобств поболе, чем во многих домах города. Широкие коновязи, корыта, всегда полные воды, и ясли, всегда полные овса. А внутри царила прохлада. Кони верданно приветствовали Торина дружелюбным пофыркиванием.
– Оботри его, вычеши и напои.
– Я его нынче уже чесала.
– Скребком? – Он прошелся ладонью по конской спине, каким-то чудом найдя фрагмент грязной шерсти. Надел на ладонь щетку, подав девушке вторую.
Не имело смысла протестовать. В конце концов, Торина она получила в подарок от Анд’эверса, и уж кто-кто, а он прекрасно разбирался в лошадях. Кроме того, в конюшне было прохладно и приятно, а конь ее заслужил толику внимания.
Вычесывая коня, она всегда позволяла своим мыслям плыть свободно.
Некогда, лет тридцать тому назад, таких фургонов, как шесть этих, были десятки тысяч. Кое-кто даже утверждал, что хорошо за сотню тысяч. Поделенные на кланы и племена, движущиеся города истоптали возвышенность, лежащую к северу от Великих степей, вдоль и поперек, и многие годы никому разумному не приходило в голову пойти на верданно войной. Многочисленные и воинственные, они умели молниеносно превращать свои странствующие города в оборонительные лагеря, о которые ломали зубы многие армии. Они охотно торговали с соседями, имели прекрасных кузнецов и шорников, а седла их и упряжь считались лучшими в мире. Прекрасные ремесленники, как и огромные стада скота, что шли за каждым из караванов, были источником богатства и силы этого народа.
И эти огромные стада сделались причиной его гибели. Когда сорок лет назад Отец Войны покорил и усмирил все племена Великих степей, ему понадобились стада верданно. Ему понадобилось мясо и жир, чтобы наполнить желудки стотысячной армии, ему нужны были шкуры на шатры и доспехи, кости и жилы для луков. Первую великую войну се-кохландийцы, как называли их уже тогда, вели не с империей, но с Фургонщиками верданно.
Странствующие города падали один за другим, потому что у кочевников была кавалерия, а у жителей плоскогорья – нет.
Потому что Фургонщики не ездили верхом.
Никогда.
Верданно почитали Лааль Сероволосую, Владычицу Степей, в образе камендеет  – белоснежной кобылы с золотой звездочкой во лбу. У них была легенда об их первом властелине и о богине, о том, как она провезла его Путем Безумия, проведя его народ в землю обетованную, он же поклялся, что ни сам он, ни его потомки никогда не сядут на конский хребет. Верданно использовали лошадей – те тянули их фургоны, запрягали их в боевые колесницы, а когда было необходимо – животные ходили в броне. Но любой Фургонщик, который оказывался на конской спине, все равно при каких обстоятельствах, моментально изгонялся из рода. Древняя легенда лепила стержень их духовности, сплетала роды и кланы в народ, одновременно связывая им руки.
Потому что верданно любили коней. Любили их безумной, сумасшедшей любовью. Говорили, что Фургонщик скорее допустит, чтоб его дети умерли с голоду, нежели позволит, чтоб его кони познали лишения. Если это и преувеличение, то небольшое. Однако в обычаях своих они не были неразумными фанатиками. С лишенным ханжества прагматизмом они признавали за другими людьми право ездить верхом, а потому делали все, дабы облегчить конские спины: потому-то среди них были лучшие шорники в степях. И кузнецы. Элементы конской упряжи, выходившие из кузницы Анд’эверса, соединяли в себе красоту и практичность. Верданно были абсолютными мастерами в деле создания конской упряжи. С таким же прагматизмом они принимали и то, что во время войны можно ранить и убивать коней врага, выказывая, однако, им честь, словно благородному противнику. Бывало так, что после битвы они оставляли людей стервятникам, а коням насыпали высокий курган.
Однако древняя легенда превращала их в пехотинцев и фургонщиков. Не всадников.
И именно это привело их к поражению. Закаленные в боях се-кохландийские армии перереза́ли пути больших караванов и внезапно ударяли по ним. Иногда удавалось разгромить те первой же атакой, порой караван ощетинивался линией боевых фургонов и превращался в укрепленный лагерь. Кочевники учились их брать чарами и силой, и вскоре ни один из странствующих городов не мог чувствовать себя в безопасности. Ох, битвы были яростны, легкие колесницы верданно показывали, что они умеют, поскольку возницы верданно не зря считались лучшими в мире. Вот только колесницам не победить кавалерии, особенно такой, как се-кохландийская. И караваны-города один за другим гибли.
Дольше прочих держался самый большой из них, названный Хав’лоод , Королевский Город. Состоял он из более чем десяти тысяч фургонов, которые, выстроенные в мощную четырехслойную стену, полгода отбивали атаки пятидесятитысячной армии кочевников. Чародеи верданно противостояли жереберам Отца Войны столь искусно, что тот в конце концов запретил своим шаманам принимать участие в битвах; смуглокожие воины отбивали одну атаку за другой, а внутри огромного четырехугольника паслись большие табуны. И именно они и погубили защитников, ибо те не сумели расстаться со своими конями. Когда началась осада, под нож пошли все коровы, волы и овцы. Только не кони. А травы внутри боевого лагеря было мало, и, когда закончились запасы сена, а люди начали отдавать свою пищу животным, последний владыка верданно приказал разомкнуть цепи, скрепляющие фургоны. Время великих караванов подошло к концу.
Удивительно, но Отец Войны отнесся к побежденным милостиво. Позволил им сохранить фургоны и часть стад, разрешил даже странствовать степями. Забрал только девять из десяти голов скота и восемь из десяти голов взлелеянных лошадей, а также приказал платить дань тем, в создании чего верданно оставались лучшими. Конской упряжью. Ведь для народа всадников хорошие седла и упряжь были на вес золота. Казалось, что Фургонщики вышли из этой схватки удачней любого прочего племени: у них все еще сохранилась собственная земля, собственные фургоны и часть собственных стад.
Но большинство их любимых коней, никогда не знавших седла на хребте, служили теперь другим хозяевам. И это была рана, что продолжала кровоточить в их сердцах.
Кочевники же достигли войной с Фургонщиками всего, что им требовалось. Захватили сотни тысяч голов скота и лошадей и обеспечили себе беспрерывную поставку лучшей в мире конской упряжи. А готовящаяся к нападению на Меекхан конная армия нуждалась в неограниченном ее количестве. Через несколько лет после нападения на Северную Возвышенность гигантские се-кохландийские армии рванулись на запад, на ничего не подозревающую империю.
Четырьмя годами позже, в великой битве за Меекхан, Отец Войны потерял шестьдесят тысяч воинов. Меекханцам эти четыре года потребовались, чтобы создать и вооружить конную армию, почти сравнимую с армией кочевников, но обладающую тем преимуществом, что поддерживала ее прекрасная боевая и непреклонная пехота. Нападение на империю закончилось для се-кохландийцев поражением, какого они не знали вот уже долгие годы.
И принесло плоды в виде восстания Фургонщиков.
Восстания, кроваво и жестоко подавленного, ибо снова оказалось, что колесницы не сравнятся с конницей, но верданно все же не желали отказаться от своих традиций. Однако на этот раз и речи не было о милости победителей. Всякий из захваченных городов-лагерей безжалостно грабился, жители вырезались либо изгонялись на юго-восток, в неволю. Наконец, когда поражение стало очевидным, гигантские караваны отправились в свой последний путь на юго-запад, чтобы, обойдя Олекады, искать спасения на землях империи. У верданно были песни и легенды об этом пути, названном Кровавым Маршем. О караванах, растянутых в многомильные, шириной в двадцать фургонов, вереницы, едущих степью, и о кочевниках, беспрерывно их атакующих. О стрелах, что свистят в воздухе, о пожарах в травах, раздутых, чтобы поглотили беглецов, о схватках чародеев, во время которых кипела кровь в венах и лопались глаза в черепах.
Будь у се-кохландийцев на тот момент та же армия, что подчиняла земли верданно и уходила на запад, ни одна живая нога Фургонщика не добралась бы до пограничной реки. Но цвет армии кочевников гнил в земле в далекой стране, и только поэтому после двадцатипятидневного пути первая из великих колонн верданно добралась до империи. И две тысячи фургонов встали у широкого брода, по другую сторону которого замерли тридцать тысяч меекханской пехоты.
Потому что империя не знала, что делать с этими людьми. Остановить ли их на границе или принять к себе. В первом случае достаточно было подождать, пока кочевники довершат начатое, не рискуя почти ничем; кровь беглецов даже не обагрила бы земель Меекхана. Во втором – десятки, а то и сотни беглецов оказались бы на востоке, прибавляя свои законы и обычаи к законам и обычаям людей, здесь живущих. А ситуация в этих местах и без того была напряженной.
Потому что восток был странным и удивительным в сравнении с другими провинциями. Диким, непредсказуемым и варварским. В центральных провинциях, что лежали вокруг Кремневых гор, на севере, или в колыбели империи, на юге, уже много лет все было сложившимся, цивилизованным и спокойным. Скучным. Правда, где-то в высоких горах Большого хребта продолжались схватки и сраженья, юг тоже порой истекал кровью, но это были мелочи. Обычные приграничные схватки. Зато восток напоминал бочку, в которой некто одновременно смешал сотни различнейших красок, а кто-то иной все подливал и подливал новые цвета.
Происходило же так оттого, что в противоположность северу, затворенному стеной гор, или югу, опирающемуся на пустыню, восток был открыт. Годами через границу здесь просачивались различные племена и народы, соблазненные достатком и безопасностью, которые обещали земли империи. Потому что эта условно проведенная по реке граница с тем же успехом могла проходить миль на пятьдесят к востоку или западу. Некогда владеющая этими землями Лааль Сероволосая приняла такое положение вещей, тем более что большинство приграничных народов кланялось Владычице Степей. Оттого и империи пришлось смириться с фактом, что часть восточных провинций – меекханские лишь по названию.
Обычаи, верования, языки и традиции тамошних народов формировали цветистый ковер, что притягивал разнообразнейших бродяг, авантюристов и отчаянных людей. На востоке за несколько месяцев можно было сколотить сказочное состояние – и за пару часов проиграть его в кости. Или, обгоняя ветер и сжав саблю в руке, буйствовать в степях, или же создать собственное дело и трудолюбиво копить богатства, хотя и тогда приходилось сиживать в седле и стрелять из лука – чтобы те, кто избрал более легкий путь к деньгам или петле, не ограбили тебя дочиста.
Из центральных провинций ехали сюда молодые дворяне, жаждавшие приключений и воли; селяне, искавшие счастья и куска собственной земли; ремесленники, не сумевшие дождаться вступления в цех; недовольные иерархией в гильдиях чародеи; бывшие солдаты, из тех, у кого оставались лишь мечи да кровь; поэты; музыканты и разнообразнейшие вольные души всех мастей. В свою очередь, с запада тянулись племена, привыкшие, что река – это хороший водопой, а не место, где платят мыто. Вехренги, геарисы, кемланеры, мингоны и прочие. Иной раз доходило до стычек и схваток, порой кто-то у кого-то похищал стадо или табун, и не всегда напавшими были кочевники. Однако бо́льшую часть времени здесь проводили в торговле, обмене новостями и странствиях в степях.
Все изменилось с прибытием на восточный край Великих степей племен, звавшихся се-кохландийцами. За двадцать лет они покорили местные народы, вбирая их силу в собственное царство при абсолютном попустительстве империи. А потом они ударили на север, по верданно. А после – по Меекхану.
Война эта еще сильнее изменила лицо востока. Большинство местных племен, обитавших по обе стороны пограничной реки, соблюдало лояльность по отношению к империи. Или по крайней мере не поддерживало захватчиков. Лишь несколько групп охотно присоединились к конной се-кохландийской армии, грабя, уничтожая и показывая путь в глубь Меекхана. После поражения Отца Войны и возвращения к старой границе меекханцы поступили согласно своим обычаям: мясо и хлеб для друзей, железо и огонь для врагов. Недобитки таких племен, как мингоны или кайеры, были изгнаны за реку, вехренги и геарисы получили право гражданства и свободного проезда вдоль границы. Впрочем, в том не было слишком большой милости, поскольку именно среди этих народов империя набирала бо́льшую часть легкой кавалерии. Границу уплотнили, насколько удалось, ставя каждые несколько миль военные лагеря, а каждые десять – сильные заставы, упрочняя линию окруженных стенами городов и селений. По западной ее стороне оказалось несколько десятков племен и родов, которые хранили верность империи и которые – согласно полученным привилегиям – могли сберечь собственные обычаи, верования и традиции.
Однако это порождало проблемы, о которых никто и не думал, поскольку часть из этих племен использовали магию, не принятую Великим Кодексом. Другие столь легкомысленно относились к Владычице Степей, что это доводило до бешенства жрецов крупнейшего восточного храма. Еще кое-кто не разорвал контакты с обитающими на востоке родственниками, несмотря на официальную политику меекханского престола.
И это – вкупе со все еще висящей над головою опасностью очередного нашествия.
Восточные провинции начинали напоминать случайно присоединенную к империи страну, где обитали полудикие племена, которые управлялись странными законами и нецивилизованными обычаями.
Так думали политики – для них тысячи верданнских фургонов были всего-то очередной проблемой, которую они охотней всего оставили бы Отцу Войны. Зачем провоцировать все еще сильного соседа? Зачем сажать себе на шею тысячи новых жителей, которые к тому же могут не пожелать подчиниться имперскому праву или, что еще хуже, не захотеть платить налоги? Зачем вообще делать хоть что-то, если проблема может разрешиться сама?
Но меекханской армией командовал человек, происходивший из восточных степей, и, как говорили, был он создателем почти всей кавалерии империи. И он лучше любого политика понимал образ мысли Отца Войны. Потому, когда первые фургоны встали перед рекою, он перешел брод в компании нескольких соратников и оценил пришельцев. Он не мог не знать, чего они стоят как ремесленники и кормильцы коней, но хотел убедиться собственными глазами, каких людей выплюнул Кровавый Марш. А потом единственным жестом указал им на дорогу к западу.
Реку пересекло едва лишь двадцать тысяч фургонов и более ста пятидесяти тысяч людей. А когда на другом берегу встали се-кохландийские а’кееры и их предводитель, зайдя в брод, крикнул: «Эти рабы – наши! Отдайте нам их!» – Генно Ласкольник выехал напротив и, даже не кладя ладонь на рукоять меча, а всего лишь усмехнувшись, произнес: «Тогда приди и возьми их».
Кайлеан крепко сомневалась в такой версии произошедшего, но это был слишком красивый рассказ, чтобы его не повторять.
Потому что кочевники тогда развернули коней и поехали на восток. Ведь политику, о чем кое-кто из дипломатов империи предпочитал забыть, порой надо вести, показывая бронированный кулак.
Но чиновники сумели решить, что делать с этой неожиданной проблемой. Не нравился им образ очередных тысяч свободных, словно птицы, номадов, странствующих вдоль всей восточной границы. А потому, чтобы не допустить такого, они быстро издали так называемый закон о колесах.
То есть приказали снять их с фургонов.
С этого момента любой род Фургонщиков имел право один раз в пять лет надеть колеса на свои фургоны и отправиться с согласия соответствующих властей на новое место. Потом колеса нужно было снять снова, а фургоны превращались в длинные дома. Как те, на которые Кайлеан как раз и смотрела.
Она видела караван, который клочок пергамента и печать некоего чиновника заставили замереть на месте.
Попади ей этот урод в руки…
В то же время, если бы не закон, возможно, она никогда не повстречалась бы с родом Калевенхов, поскольку те, вместо того чтоб искать себе место для поселения, путешествовали бы вместе с племенем.
Они молчали почти четверть часа, вычищая конскую шерсть. Кайлеан нарушила тишину первая.
– Что тетушка говорит о жаре? – спросила она.
– Что та продержится, как минимум, месяц. Может, и дольше. И если оно так пойдет и дальше, цена овса подскочит до небес.
– Ну а в городе все говорят, что, если оно так пойдет и дальше, се-кохландийцы снимутся с места. Во всех Великих степях уже недостаточно травы для их стад. Если скот начнет умирать, им придется искать новые пастбища. Или новый скот.
Кузнец прервал работу, взглянул над конской спиною и спокойно вернулся к чесанию:
– Я слышу такое каждый год, с тех пор как мы здесь осели, Кайлеан. Кочевники приближаются, уже видны огромные крылья их армий, а отдельные а’кееры на нашем берегу реки. Всякий миг они обрушатся на нас и примутся жечь, насиловать и убивать. Разве что перепутают очередность. Когда сушь – придут, чтобы похитить наши стада, когда льет – придут, чтобы похитить наши земли, те, что лежат дальше. А когда не мокро и не сухо и уродился урожай – они придут наверняка, потому что тогда их сила возросла и они желают грабить от скуки. Когда б не се-кохландийцы, не было бы о чем говорить год напролет, и некоторые и рта не раскрывали б. Уже осень, а ни один дурень не начнет войну, когда урожай снят, фрукты в садах собраны, а замки и города стоят с полными амбарами. Кроме того, ходят слухи, что у се-кохландийцев вдосталь других проблем.
Ну да. Слухи о недомогании Йавенира уже разошлись в степи. Теперь их не сдержит и сама Лааль.
– А войско, которое появилось на границе? Не говори, дядюшка, что ты ничего не слышал.
– Да слышал, слышал. Их всего-то каких-то восемь или десять регулярных полков. Может, тысяч двенадцать коней. Если империя готовится к битве и не может выставить по-настоящему большую армию, то дело плохо. Но никакой войны не будет, если что и наступит, так настоящая осень, та, от которой степи размякнут и превратятся в трясину. А потом начнется зима и снег. А затем снова придут весна и лето. Слово кузнеца. Конечно, если Ласкольник желает знать, что я обо всем этом думаю, – пусть сам спросит.
Анд’эверс насмешливо ей ухмыльнулся. Она ответила улыбкой.
Верданно были высоким, худощавым народом с темной кожей и темными волосами, обычно футов восьми ростом, пропорционально сложенными, а лица их обладали своеобразной красотой – с резкими чертами, с выступающими скулами и чуть миндалевидными, темными глазами. Следы их крови можно было найти во многих племенах Великих степей, потому что перед нашествием се-кохландийцев с Северного плоскогорья сходило множество караванов.
Когда кузнец улыбался, два коротких шрама прорезали его щеку, придавая лицу диковатый вид. Она запросто могла представить, как он в легкой кольчуге одной рукою правит боевой колесницей, другой бросая во врага дротик.
Однако в этом деле ей приходилось полагаться на свое воображение, поскольку Анд’эверс никогда не говорил о своем прошлом. Совершенно как если бы одновременно с прибытием в земли империи он родился заново.
– Тетушка в доме?
– В кухонном, как всегда. Она сказала, что ты наверняка нынче прибудешь, а потому варит огромный, с бочку, котел сырного супа.
– Тогда хорошо, что я пришла, правда, дядя? Потому что иначе все было бы зря.
– Ха-ха, хорошая шутка, девочка. Хорошая шутка.
Семья кузнеца вместе с ним и женой насчитывала двенадцать человек. Семеро сыновей и три дочери, сводные родственники Кайлеан, были гордостью и богатством Анд’эверса, но даже гигантский котел супа не представлял для них проблемы. Хорошо, что кузница приносила неплохой доход. Двое старших сыновей уже вылетели из дома и противу воли отца отправились на север, в Манделлен, где возник самый больший верданнский псевдогород. Это был результат закона о колесах. Фургонщики подчинились ему, но по-своему.
Вокруг Манделлен, маленького сельца, состоящего всего из нескольких домов, вырос первый из больших городов-лагерей, стены которого состояли из тысяч боевых фургонов, а усадьбы, улицы и торговые площади разметили обитаемыми повозками. Фургонщики установили свои подвижные дома так, словно расставили на плоскогорье передвижной лагерь, после чего сняли колеса. В один день почти в голом поле возник тридцатитысячный город. Один из нескольких на востоке. Губернатор пытался протестовать, но верданно показали ему соответствующие пункты из подписанного им закона о колесах. Фургоны должны встать около меекханского города или поселения, и им надлежало снять колеса. Никто не написал, сколько этих фургонов может быть.
Дело дошло до самого императора, но тот, говорят, лишь мельком глянул на документ и улыбнулся. Потому что в империи законы, может, не всегда совершенны, но всегда исполняются. Кроме того, тридцатитысячный защитный обоз, стоящий на пути возможного се-кохландийского нашествия, стоил побольше, чем несколько крепостей. Особенно если его жители ненавидели се-кохландийцев как никого другого на свете.
Они неторопливо закончили чесать Торина. Кайлеан имела смутное подозрение, что ее конь только для того дал вытянуть себя из конюшни, что знал, какой прием его здесь ожидает. Она усмехнулась и ласково похлопала его по спине:
– Ты рад, что мы вернулись домой, верно?
Торин повернул к ней голову и тихонько фыркнул.
– Вы хорошо ладите?
– Хорошо, дядя. Он упрямый, полудикий и любит чуть сильнее, чем нужно, кусать прочих лошадей. И людей тоже. Но, если не считать этого, он – лучший конь в чаардане. – Она сняла скребок, вычистила его и отложила на место. – Кто работает?
– Близнецы. И насколько я понимаю жизнь, они снова больше балуют, чем заняты чем-то полезным. Но что ж, лучше пусть сидят в кузнице, тогда не станут лазить по корчмам. Иди поздоровайся с ними, а потом беги к тете, а не то она лопнет от нетерпения.

* * *

Кузница состояла из крепкой крыши на четырех таких же крепких столпах и плетенных из ивняка легких стен. Наследие караванов, где если уж ставили мастерскую, то делали это именно таким образом: крыша, столпы и символические стены. Ее можно было развернуть – и настолько же быстро свернуть, когда приходило время отправляться дальше. Ну и при такой жаре плетеные стены не удерживали тепло внутри. Иначе невозможно было бы работать.
Хотя все равно жар, пыхающий изнутри, остановил Кайлеан на пороге. Внезапно ей показалось, что и самый горячий полдень не слишком уж и докучлив. По крайней мере, если сравнить его с тем, что происходило подле очага.
Двум смуглокожим юношам это нисколько не мешало. Раздетые до пояса, оставившие на голом теле лишь кожаные фартуки, они приплясывали вокруг наковальни. Молоты лупили в кусок металла, раскаленного почти до белизны, новыми и новыми ударами придавая ему удлиненную форму.
– Отец знает, что вы портите хорошее железо? – заговорила она от входа, перекрикивая звон.
Они ни оглянулись, ни вздрогнули, пойманные врасплох. «Босяки», – мысленно улыбнулась Кайлеан. Конечно, они знали, что она – дома, но в этот миг важнее всего был кусок железа, безжалостно мучимый на наковальне. Вопрос соответствующей температуры, силы, направления и частоты ударов оказался важнее приветствия сводной сестры.
Наконец один из братьев быстрым движением бросил металл в бочку с водой. Зашипело, поднялось небольшое облачко пара.
Близнецы сперва вынули свое изделие и внимательно его осмотрели, а только потом перевели взгляды на Кайлеан. Одновременно улыбнулись, скорчив одинаковые насмешливые гримасы.
– Что-то, похоже, случилось в степях, если сестричку принесло.
– Наверняка вся вода сгорела, а вся трава испарилась или как-то так.
– Меня не было всего-то лет десять или двенадцать, мальцы, не преувеличивайте.
Фен’дорин и Ген’дорин, самые младшие сыновья Анд’эверса, близнецы, походили друг на друга словно две капли воды, что согласно верованиям верданно обещало удивительную и странную судьбу. Однако пока что они сидели дома и под присмотром отца учились ремеслу. И росли. Было им всего-то пятнадцать лет, но за последние полгода они рванули вверх на добрых четыре дюйма. Скорость эта застала врасплох сильнее всех в семье, пожалуй, именно Кайлеан. Порой она не наведывалась к родным с месяц, а то и дольше, странствуя с чаарданом по пограничью, но, возвращаясь в кузницу, отчетливо видела очередные полдюйма, которых в них прибыло. Несмотря ни на что, она продолжала называть их «мальцами». В конце концов, она была старшей сводной сестрой, и им следовало ее слушаться.
– Что вы там снова смастерили, а? Для подковы – слишком ровное, а для меча – короткое. Выйдет из этого что-то большее горсти подковных гвоздей?
Фен’дорин – она узнала его по маленькому шраму над левым глазом – поднял кусок темного, уже остывшего металла и подал ей. Оружие – ведь было сразу видно, что это клинок, – оказалось одновременно и странным, и знакомым. Двенадцатидюймовое лезвие явственно расширялось кверху и загибалось вперед, с режущей кромкой по внутреннему изгибу. Она держала в руке основу кавайо  – боевого ножа верданно, который еще называли «горлорезом» или «вскрывателем черепов». Весил он почти два фунта, а вместе с рукоятью и навершием наверняка станет еще тяжелее. Таким клинком без труда можно отрубить руку либо рассечь голову. А если кольчуга не оказывалась по-настоящему крепкой, то укол кавайо  прошивал ее, словно льняную тряпку. Ножи эти были столь хороши, что охотно вооружались ими не только Фургонщики. Оружие воинов.
– Отец знает? – спросила она уже всерьез и скривилась от собственного недомыслия. Конечно, знает. Он знал обо всем, что выходило из его кузницы.
Оба с сожалением улыбнулись.
– А второй? – По крайней мере этот вопрос имел смысл.
Ген’дорин снял с висящей у столпа полки второй клинок. Идентичный до последнего изгиба, но уже почти законченный. Режущая кромка закалена и предварительно наточена. Слегка волнистый узор голубой стали придавал клинку ощущение легкости и быстроты, и это несмотря на широкий тупой хребет. Когда основу насадят на рукоять и окончательно заточат, она превратится в прекрасное и убийственное оружие.
– Когда ты думаешь его закончить?
– Через месяц – спешить некуда. Еще рукоять, и ножны, и лезвие, и шлифовка. Это нужно сделать хорошо, верно, Фен?
Фен’дорин улыбнулся и аккуратно отложил оба клинка на полку.
Близнецы были сыновьями кузнеца и сами ковали собственные кавайо . Через месяц, когда они завершат работу, Анд’эверс подвергнет их ножи тщательному осмотру. Проверит остроту, баланс, крепость на изгиб. Если все будет хорошо – а зная близнецов, она в том не сомневалась, – оба парня войдут в мир мужчин. Как и остальные ее сводные братья. И тогда в доме уже не будет детей – только взрослые.
Что-то навсегда изменится.
Она искренне улыбнулась:
– Я рада, парни. Очень. Самое время.
Они поглядели на нее внимательно, а потом со всей серьезностью кивнули:
– Мы знаем, Кайлеан. Самое время.
Позже она размышляла, что следовало бы задуматься над внезапной серьезностью обычно все высмеивающих близнецов. Но было так жарко, что она мечтала лишь о бегстве под крышу и о том, чтобы выпить хоть каплю воды.
– Я пошла к тете, а вы здесь ничего не испортите, ладно?
Она развернулась, прежде чем они нашлись с ответом. Через месяц, когда они уже закончат свои ножи, она не сможет говорить с ними так. К мужчинам нужно обращаться иначе, чем к мальчишкам.

* * *

Кухня была фургоном, в котором царствовала печь. Но не обычная, а специальной конструкции, из железа и должным образом обожженного кирпича, стоящая на четырех стальных ногах и поддерживаемая несколькими цепями. Ее можно было безопасно топить, даже когда фургон ехал по степи, переваливаясь из стороны в сторону: стальные обручи, прикрепленные к стене, предохраняли посуду от падения. И хотя фургоны верданно давно уже не ездили равнинами, тетушка Вее’ра не хотела заменять эту печь на обычную. Что, конечно же, не мешало ей ворчать, какой та пережиток.
Дым, встающий над железной трубой, должен был предупредить ее, но Кайлеан полагала, что нигде не может оказаться хуже, чем в кузнице. Она ошибалась.
Парной жар ударил в нее с порога и на миг лишил дыхания. Словно она пыталась есть слишком горячий суп. Будто бы и запах завлекал, да и сама она была голодна, однако тело сопротивлялось самой этой мысли. Капли пота моментально выступили у нее на лбу и полились в глаза. Она заморгала.
– Не стой на пороге, девушка, протянет. Входи.
Она почти позабыла, от кого близнецы унаследовали чувство юмора. Осторожно сделала глубокий вдох и вошла.
Внутри были настежь распахнуты все окна, и поднимись хоть малейший ветерок – кухня снова начнет напоминать место, предназначенное для человека. И это «если» было чрезвычайно важным, поскольку вот уже несколько дней воздух оставался неподвижен, словно перед грозой.
Один конец фургона занимала печь и несколько шкафчиков со всей необходимой посудой. На другом царствовал длинный стол, окруженный прикрепленными к стене сиденьями: если их поднять, здесь можно было совершенно свободно ходить. Кроме того, такие сиденья куда легче обычных стульев или лавок. А когда от веса зависит, какой кусок дороги ты одолеешь за день, важен каждый лишний фунт.
Кайлеан всегда удивляло, что в домах-фургонах ее сводных родственников все говорило о том, что на самом деле здесь место обитания кочевников; что эти длинные дома должны стоять на колесах и быть запряженными четверками лошадей, странствуя в больших караванах. Стол, прикрепленный к полу, подъемные сиденья, полки и шкафчики с дверками, защищенные от случайного открытия, котелки и сковородки, пристегнутые к стенам дополнительными ухватами. Печь. Даже через столько лет принудительного постоя этот фургон был готов тронуться в путь. А тетушка, хотя широко улыбалась и смеялась над старыми привычками, не смогла бы лучше передать свою тоску.
Только вот об этом тоже никто не говорил.
Кайлеан устроилась на откинутом сиденье подле окна. Если каким-то чудом подует ветер, ее не минует даже малейшее его движение. Пот теперь стекал уже не только по лицу. Льняная сорочка липла к спине и груди; она потянулась к завязкам платья и слегка их ослабила. Полегчало.
Тетушка Вее’ра стояла к ней спиною, что-то отчаянно вымешивая в большом котле. Была она красивой женщиной, высокой и худощавой, и, несмотря на рождение десятка детей, все еще с талией двадцатилетней девицы. Но, приняв во внимание, сколько времени провела она в парной, в которую превращался во время готовки кухонный фургон, это не должно было никого удивлять.
Она повернулась с улыбкой, протягивая в сторону девушки глубокую глиняную миску:
– Угощайся, Кайлеан. Уже должен быть готовым.
Кайлеан взяла посудину. Осторожно отхлебнула. Суп был превосходен – должным образом приправленный, с мягким, выразительным вкусом зрелого сыра и витающей над всем ноткой острых приправ и зелий. На миг она позабыла о духоте и о том, что пьет жидкость, лишь чуть-чуть отличную по температуре от кипятка.
– Мм, он чудесен, тетя. Ты все же должна дать уговорить себя Аандурсу и начать у него работать. Хотя бы пару раз в месяц. Он ведь недавно снова поднял цену.
Владелец «Вендора», дружный с семьей кузнеца, уже долгие годы предлагал Вее’ре работу, будучи свято убежден, что ее талант прославит его постоялый двор на много миль окрест. Пока что, увы, добился он немногого.
– Может, когда-нибудь, когда будет меньше дел. Кроме того, ты ведь знаешь, что на общей кухне я… – Тетушка пожала плечами и снова принялась мешать суп.
Вскоре она притворила гудящий в печи огонь, накрыла котел и, ловко обойдя Кайлеан, уселась подле нее.
– Что слыхать в большом мире? – спросила.
– В большом мире – как в большом мире, тетя, – пожала плечами Кайлеан. – Ты мне лучше скажи, отчего я лишь случайно узнаю, что близнецы отковывают свои кавайо ? А?
Глиняная миска начала жечь ей руки, но она все равно непроизвольно сделала еще один глоток. Вкусовые ощущения ее аж запели от восторга.
Старшая женщина ровно улыбнулась:
– Для меня это было такой же неожиданностью, дитя. Большой неожиданностью. Но, когда я в последний раз их обнимала, оказалось, что они уже выше меня. Нельзя удержать жеребят от взросления.
– Жеребят, да? Но вы скажите мне, когда надо будет тех жеребят подковывать. Ради такого зрелища я одолею любую дорогу.
Вее’ра тепло рассмеялась, а Кайлеан не впервые почувствовала удивление. Словно маленькая девочка смеялась голосом взрослой женщины. Столько искренней радости.
– Нет, Кайлеан, мы точно не позабудем тебя упредить. – Тетушка утерла слезинку в углу глаза. – Я… мне и так кажется, что мы удерживали их слишком долго. Им пятнадцать, в караване они уже, как минимум, год носили бы ножи.
В караване… Кайлеан всегда задумывалась, слышит ли тетушка, что появляется в ее голосе, когда она выговаривает те слова. В караване. С мягким придыханием, словно она плакала слогами.
– В караване они уже ездили бы собственной колесницей, тетя, – сказала она тихо. – Один бы правил, а второй – держал лук. Наверняка Фен – он лучше стреляет. В караване они наверняка были бы уже обручены с высокими смуглыми девицами, перед которыми похвалялись бы умением управлять конями и меткостью. В караване…
Она не закончила, поскольку не впервые разговор ее с тетей вошел в колею, которой обе они предпочитали избегать. В караване все было бы иначе: фургоны катились бы степью, радостные мальчуганы ездили бы на колесницах, а девушки флиртовали бы с ними и учились быть хорошими женами и матерями. Стада рядом с караваном покорно мычали бы, наполняя мир вокруг песней о силе и богатстве. В караване все фургоны были цветными, равнина – ровной, а реки и воды – всегда вброд. Все настолько прекрасно, насколько прекрасны воспоминания женщины, караван которой остановился четверть века назад. В воспоминаниях ее не было места мальчишкам, ломающим шеи на колесницах, не было крови, стекающей по клинкам кавайо  во время межплеменных схваток, не было похищений, родовой вендетты, угонов стад и братоубийственных сражений. Все по-другому, нежели в воспоминаниях Анд’эверса. Не было ненависти, зависти, оставленных на произвол судьбы родичей, предательств. Кайлеан порой думала, что каждый из них унаследовал свой кусок воспоминаний. Вее’ра получила те, что получше, ее муж – те, что посуровее.
Они помолчали минутку. Кайлеан, всматриваясь внутрь мисочки, боялась поднять глаза. «Все из-за этой жары, – думала она. – Если бы не жара, я бы лучше контролировала свой язык». А была она близко, слишком близко к тому, чтобы сказать: «В караване в шести фургонах обитало бы вдвое больше людей, чем здесь». Наверняка в фургонах Каленвенхов были бы также и родственники Анд’эверса, возможно – семьи родичей его жены, ведь роды охотно переплетались друг с другом не одной-единственной связью. И было бы здесь куда больше детей.
– Но в караване, – продолжила она через мгновение, – не было бы меня, тетя. И этот суп прошел бы мимо, а уж это-то я назвала бы истинным несчастьем.
Благословен язык, на котором можно произнести столь простое вранье.
Глаза тетушки на миг просветлели.
– Дер’эко вернулся вчера, – сказала она. – Вы уже виделись?
Кайлеан покачала головой:
– Нет, тетя, а дядя даже словом не обмолвился, что первородный – в доме. Кто-то здесь заслужил вожжей.
Ответил ей тихий смех.
– Не тебе одной иной раз хочется это сделать, Кайлеан. Но он таков, каков есть, и я надеюсь, что наконец-то поговорит с Первым и они перестанут глядеть друг на друга волком.
Старший сын выехал в Манделлен против воли отца, который полагал, что мальчику следует еще многому научиться. Но Дер’эко настоял на своем. Во-первых, в этом городе-лагере жило больше всего верданно в восточных провинциях. Во-вторых, это малое сельцо, которое однажды обросло тысячами фургонов, неожиданно сделалось важнейшим городом пограничья, потому что такое количество людей притягивало купцов и ремесленников со всех окрестностей. Купцы приезжали за элементами конской упряжи, ремесленники – чтобы предложить то, чего сами Фургонщики не изготавливали, например глиняные кувшины либо стеклянные бутылки. Через несколько лет в Манделлене кроме множества тысяч беглецов с Северной возвышенности обитало, как минимум, десять тысяч прочего люду. Город сделался без малого столицей, где всякий кузнец был на вес золота. А Анд’эверс, хотя и объявлял, что сыновья его еще ничего толком не умеют, хорошо обучил их ремеслу.
Дер’эко мигом нашел работу и, едва только купил на собранные деньги собственный угол, сманил в город второго брата, Рук’герта. Кайлеан надеялась, что скоро один либо другой появится в Лифреве в сопровождении какой-нибудь серьезной матроны, желающей оценить имущество семьи и сторговаться насчет цены за смуглокожую, миндалеокую красавицу, которая похитила сердце одного из братьев. Отчасти Кайлеан понимала опасения кузнеца. Если все его сыновья захотят жениться, он разорится. Семеро сыновей и три дочки – нелучшая пропорция в племени, где за невесту платили лошадьми, скотом и разноцветными фургонами.
Но Дер’эко приехал один, иначе тетушка сообщила бы о таком с порога. Пожалуй, никто так в семье не дожидался первой свадьбы, как она.
– Где я его могу найти?
– Первого? Наверняка в спальне с остальными, которых сбивает своими рассказами о большом городе. Оглянуться не успеем, как он всех их туда сманит, и мы останемся вдвоем, пара старых дураков да шесть фургонов.
– Не думаю, тетя, – Кайлеан отмахнулась от опасений тетушки. – Даже если парни выедут, то лишь затем, чтобы вернуться с каким-нибудь приобретением. И оглянуться не успеешь, а получишь полные руки внуков. Парни всегда возвращаются домой; это мы, девицы, улетаем и вьем гнезда на стороне.
От входа донеслось покашливание.
– Ты что же, хочешь нам о чем-то сказать, Кай?
Только один человек имел привычку сокращать ее имя на верданнский манер. Она повернулась к двери и смерила вошедшего взглядом:
– Ну на тебе: мало того что разодет, словно франт, так еще и подслушивает. Не интересны тебе рассказы старшего брата?
Вее’ра широко улыбнулась и протянула руки к сыну:
– Здравствуй, Эсо’бар. Уже вернулся? Как покупки?
– Десять больших кусков аломбенской стали и тридцать малых, половина аломбенской, половина из Дерца. Фургон едва дошел, но мы справились. Я и кони. Отец должен быть доволен. А рассказы Дера у меня наверняка будет еще случай послушать. Уж он об этом позаботится. – Эсо’бар шагнул в кухню и обнял мать.
Третий по старшинству сын кузнеца унаследовал красоту Вее’ры. Когда они стояли рядом, казались парой близнецов, которых каприз судьбы разделил четвертью века. Те же самые черты лица, тот же рост, та же худощавая, исполненная грации фигура. Вот только парень, подобно всадникам равнин, носил мешковатые штаны, подвязанные изукрашенным поясом, высокие сапоги, зеленую шелковую рубаху, а к ней зеленый же вышитый жилет. Кое-кто из мужчин чаардана Кайлеан принаряжался так на свадьбы или при какой иной важной оказии. К тому же волосы Эсо’бар зачесывал назад и перевязывал вышитой лентой – вместо того чтоб заплетать в традиционную косу. Так одевались воины нескольких приграничных племен, и мода эта распространилась по всем восточным провинциям. Если бы Эсо’бар вскочил в такой одежде в седло и натянул на лицо капюшон, никто бы и не догадался, что он – верданно во втором-третьем поколении.
Всякий раз, когда они виделись, Кайлеан раздумывала, насколько же велик у него соблазн так и поступить. Однажды поймала его в конюшне стоящим подле Торина и оглаживающим с непроницаемым выражением лица конский хребет. Если он хотел попытаться, если искушала его поездка верхом, этот конь был единственным, кто сумел бы его принять. Остальные лошади семьи никогда не знали седла на спине. Кайлеан тогда пристукнула дверьми посильнее, вырывая Эсо’бара из транса. Они никогда не разговаривали на эту тему, но с того времени она внимательней к нему присматривалась. Поведение его, то, как он одевался, факт, что он говорил на меекхане, словно родовитый обитатель империи, перестали быть лишь юношескими бзиками. Ее сводного кузена мучила некая заноза, что приказывала ему искать… она даже не знала, чего именно. Должно быть, она и сама жила рядом с ними слишком долго, потому что мысль, что он мог бы порвать с семьей, вскочить в седло и попытаться найти себе другое место в жизни, как-то не укладывалась у нее в голове.
Это только юношеские фокусы, ему всего лишь восемнадцать, пройдет – такие слова, будто кирпичи, возводили стену, за которую она прятала свое беспокойство. Ну и, конечно же, разум подсказывал очевидное объяснение. После отъезда старших братьев именно Эсо’бар чаще всего отправлялся в Лифрев на торги. Тетушка Вее’ра твердила, что у него к такому талант, и Кайлеан не могла с нею не согласиться. А что он одевался и вел себя словно местный? Ну так это облегчало ему торговлю. Любой купец всегда хуже воспринимает того, у кого на лбу написано: «чужак». Это понятно, просто и логично – и было очередным кирпичом в стене. А беспокойство, что всегда поднималось в ней при виде третьего из сыновей Анд’эверса, уменьшалось.
Потому и теперь она лишь улыбнулась и обняла кузена.
– Содрали с тебя шкуру? – спросила Кайлеан.
– Пытались, но я не дался. – Его улыбка была искренней и широкой. – Сартай знает, что не только он продает хорошее железо, а потому не слишком сильно пытался меня обмануть.
Он потянул носом и обратился к матери:
– Мм, а что это так пахнет? Ты вознамерилась задразнить сына до смерти?
– Фургон разгружен? Кони досмотрены?
– Мама…
В этом его «мама» было все: ласковая насмешка, чувственность, шутка. Оба знали, что она могла и не спрашивать о настолько очевидных вещах, однако – что Кайлеан открыла, едва только став с ними жить, – верданно никогда не говорили о своих чувствах прямо.
– Ты знаешь, где миски и ложки, потому не заставляй старушку-мать тебе еще и прислуживать. И лучше поспеши.
– О? А с чего бы? Я вижу большой котел.
– А я слышу, что близнецы уже не работают. Прибраться в кузне займет у них несколько минут, а добежать до кухни – три удара сердца. Четверть часа – и половина супа исчезнет. А то и больше.
Кайлеан быстренько доела из своей миски и безо всяких угрызений совести долила себе вторую порцию, лишь обменявшись понимающей ухмылкой с Эсо’баром. Близнецам было пятнадцать, и они все еще росли. А это значило, что, когда не работали или не спали, они искали чего бы съесть. Кайлеан готова была поспорить на собственного коня, что идущие из кухни запахи сократили работу над ножами на добрых полчаса. И что, когда братья покинут кухню, тетушке Вее’ре придется готовить добавку для остальной семьи.
Хлебая суп, она снова согласилась с Аандурсом. Захоти жена кузнеца принять место повара на его постоялом дворе, услыхали бы о том на сотни миль окрест.
А то и дальше.

* * *

Выходя из кухни, она разминулась с близнецами. Те едва ее не стоптали. Она улыбнулась и направилась в сторону третьего фургона. Если тетушка права, это там Дер’эко хвастался рассказами из своей городской жизни. По сравнению с Манделленом Лифрев и вправду выглядел поселком. Но для всей семьи он вот уже несколько лет оставался домом. Как и для нее. Несмотря на то что то один, то второй глупец ворчал себе под нос насчет того, что урожденная меекханка живет с верданно, бо́льшая часть обитателей городка следила за своими словами, исходя из убежденности, что если уж девушка не жалуется, то ее никто и не обижает. Это была такая… Кайлеан всякий раз пыталась найти должное определение… суровая пограничная мудрость, берущая начало в постоянной угрозе со стороны восточного соседа. Делай, что хочешь, живи, как сумеешь, лишь бы во время нападения ты сражался на правильной стороне.
Если женщина желала ездить верхом и стрелять из лука – да сколько угодно, если хотела махать саблей – никаких возражений. Только бы не размахивала ею у нас перед носом. На пограничье Великих степей просто живется иначе, множество местных племен не только не запрещали девушкам принимать участие в стычках, но едва ли не поощряли их обучаться луку и сабле. Во время быстрых, молниеносных стычек кавалерии дело проигрыша или выигрыша зависело от каждого всадника, могла иметь значение любая выпущенная стрела. Верданно думали так же, это у них Кайлеан научилась сражаться клинком и отшлифовала умение лучницы. Ей было интересно, как это выглядит там, где меекханцев – меньшинство.
Она подошла под отворенное окно и остановилась, прислушиваясь. Просто потому, что слушать было приятно: голос Дер’эко мог соблазнить любую из женщин и очаровать любого из мужчин. Низкий, глубокий, отдающий внутренней силой. Так, должно быть, звучал в молодые годы голос его отца, хотя нынче тот редко говорил иначе, нежели приглушенным шепотом.
Она некоторое время стояла и слушала, однако, не видя беседующих, понимала лишь через слово. Верданно пользовались тремя языками, или же, как сказал однажды некто знающий, – одним, разделенным на три части. Анахо’ла, анахо  и ав’анахо . Низкий язык, язык и язык высокий. Первый происходил прямиком из жестов и окриков, какими верданно объяснялись во время странствий. Когда равниной идут сотни фургонов, слышны тысячи скрипящих колес, скот мычит, в повозках шумят дети, а колонна должна держать строй, возницам приходится договариваться без необходимости останавливать фургоны и срывать глотки. Язык тела, поднятие руки, кулак или открытая ладонь, символы, рисуемые в воздухе, – все это создавало сначала простой, а потом все более изощренный метод понимания друг друга. Что самое странное: когда фургоны уже перестали ездить равнинами, язык тот не исчез, но развился и сделался опознавательным символом верданно, их способом подчеркнуть собственное отличие. Он замещал анахо , или обычный язык, в ситуациях, когда слов не должно – или невозможно – произнести.
Естественное среди Фургонщиков нежелание говорить о некоторых вещах, особенно о чувствах и эмоциях, привело к расцвету низкого языка. Девушка скорее притронется двумя пальцами к губам и сердцу, нежели скажет парню: «Я тебя люблю». Настолько же естественным образом анахо’ла  и анахо  породили ав’анахо  – высокий язык, язык поэтов, сказителей и ткачей повествований. Язык, в котором стыдливые, неохотно употребляемые слова нашли свое отражение в жестах. Рассказы, ведомые с помощью ав’анахо , требовали широко раскрытых глаз и ушей.
Кайлеан знала все три языка, ценила низкий за быстроту и точность передачи сведений, любила мелодичный, певучий анахо , а ав’анахо  ее просто очаровывал. Ни один другой язык на свете не подходил для плетения историй, как этот.
– А что потом?
Должно быть, это была Нее’ва, средняя из сестер.
– Потом… на восток… до самого… А когда… будет… а после придет день и…
Кто-то вздохнул. А Кайлеан начала считать: близнецы опорожняли котел супа, Третий наверняка над ними подтрунивал. Второй остался в городе, а значит, Дер’эко очаровывал девушек и Дет’мона с Мер’данаром. Трое на трое, время улучшить пропорцию.
Она отворила дверь одним рывком, и рассказ оборвался, как обрезанный. Шесть лиц повернулись в ее сторону, и на миг ей показалось, что она вторглась на какую-то тайную встречу. Длилось это долю мгновения, но она отчетливо видела, что в первый миг они ее не узнали, смотрели так, словно в дверях стояла чужачка.
А потом Кей’ла дико пискнула и с криком бросилась ей на шею:
– Ты негодяйка! Почему только сейчас? Чаардан в городе с позавчера! Сколько можно ждать!
Кайлеан едва не выпала из фургона, а потому сперва ухватилась за косяк, а потом медленно, с девчонкой, все еще вцепившейся ей в шею, вошла внутрь.
Дет’мон засмеялся, помог ей войти – и вдруг она оказалась в кругу обнимающих и похлопывающих ее рук. Кто-то дотронулся ребром ладони до ее щеки.
– Здравствуй.
Очередное прикосновение, и еще одно, и еще.
– Здравствуй. Здравствуй. Здравствуй. Здравствуй.
Приветствие на высоком языке, хранимое для ближайших родственников. Здравствуй, радуйся, я тосковал, мне не хватало тебя – один жест и столько значений.
Наконец-то она почувствовала себя дома.
Младшая кузина весила многовато для своих восьми лет, но, похоже, она не собиралась так быстро отпустить гостью.
Кайлеан демонстративно огляделась:
– Вы не видели Кей’лу? Говорили, она должна быть здесь.
Дет’мон и Мер’данар обменялись взглядами.
– Нет, она вышла с утра и куда-то исчезла. Нам как раз надо отправляться на ее поиски. Девчонки?
– Не-е-ет… – широко улыбнулась Нее’ва. – Я только отвернулась, а ее уже нет. Снова куда-то спряталась. Ана’ве?
– Эй! – Младшая Кей’ла задрыгала ногами. – Я здесь!
Первая дочка Анд’эверса, самая серьезная из всей семьи, лишь покачала головой с тенью улыбки в темных глазах.
– Э-э-эй! Я здесь вишу!
– Странно… – Несмотря на деревенеющие плечи, Кайлеан подняла руку и почесала голову. – Я могла бы поклясться, что ее слышу. Но ведь не может такого быть – хорошо воспитанная девушка поздоровалась бы со мной как должно.
– Хорошо воспитанная кузина не… хех… не приказывала бы мне ждать два дня… уф-ф-ф, прежде чем показаться… – Кей’ла подтянулась выше и наконец-то оплела ногами за поясницу сестру, давление на шею уменьшилось.
Кайлеан взглянула в упор на раскрасневшееся от усилий лицо:
– Ой-ой. Ты прицепилась только что или я принесла тебя из степей?
Засмеялись все, даже Кей’ла.
– Приветствуем тебя дома, Кайлеан, – сказала она наконец.
Дотронулась до ее щеки.
В спальном фургоне имелось несколько кроватей – фургонщицких, то есть деревянных рам, на которых были натянуты сетки из конского волоса и положен тонкий матрас. Кайлеан могла бы в каждой руке унести хоть по три таких. Теперь бо́льшую часть их поставили вертикально под стену, чтобы освободить место для Дер’эка и его слушателей. Окна были прикрыты, создавая приглушенный полумрак.
– Ага, Первый, я вижу, ты решил очаровать родных рассказами о большом городе, где живут тридцать тысяч верданно. Слезай, Кей. – Кайлеан поставила малышку на пол.
– Шестьдесят тысяч, кузина. Уже шестьдесят. – Старший взглянул на нее без улыбки, странно серьезный и сосредоточенный. По незаметному знаку остальные расселись полукругом прямо на полу. Она – нет, Первый был выше ее на голову, а потому она пока предпочитала стоять.
– И откуда же там взялось столько людей, а?
Впервые он улыбнулся: легонько, уголками рта. И она поняла, насколько он напряжен: не столько смотрел на нее, сколько мерил взглядом, словно прикидывая… – дошло до нее внезапно, – словно прикидывая, сколько она услышала из его рассказа и услышала ли хоть что-то.
– Я сказал бы тебе, но у нас здесь ребенок. – Улыбка его не изменилась.
– Эй! – Кей’ла неспокойно шевельнулась.
– Мы знаем, что ты знаешь, что детей по ночам приносит белая кобыла и оставляет их под фургоном родителей. – Нее’ва взлохматила малышке волосы.
– Тогда в Манделлен всякую ночь должен прибегать большой табун белых кобылок. – Дет’мон, кажется, улыбался, она ощутила это по его голосу, но не видела его, не спуская взгляда с Первого. – Во всем городе никто не смог бы заснуть.
– Но кобылки эти бегают тише, чем идет вечерний туман, и не могут никому мешать… – Это снова была Нее’ва.
– Перестаньте! Я знаю, что дети берутся из живота мамы!
Кто-то закашлялся, кто-то захихикал. Кайлеан не отводила глаза от лица Дер’эко.
– Ты красиво рассказывал, – проворчала она. – Жаль, что я не видела подробностей.
– Такие себе сказочки для детей. Укрепить сердца изгнанников.
– Тогда твои рассказы наверняка пригодятся. Тут полно изгнанников. Последняя война создала их сотни тысяч. Некоторые уже вросли в новую землю.
– Да. Некоторых даже принудили к этому силой. И законами. Меекханскими, – добавил он, тыча пальцем в ее сторону.
Она нахмурилась, скорее удивленная, чем оскорбленная этим жестом: в семье давно уже никто не вспоминал, что она не арб’верданно  – не рожденная в фургоне. Для всех она была кузиной, несмотря на светлые волосы, зеленые глаза и бледную кожу. Но они разговаривали на высоком наречии, а потому она знала, что он не желал ее оскорбить, а лишь подчеркивал очевидный факт, что Меекхан не его родина.
– Верно, Дер. Законы. Покажи мне государство, которое не опирается на законы. Даже у се-кохландийцев они есть. А может, и наоборот, – она улыбнулась, как и он, одними губами, – у них есть государство, потому что есть законы. Понимаешь?
– А мы утратили свое, потому что не имели законов?
Он плавно перешел на меекх, словно не желал калечить высокое наречие обычной ссорой.
– Мы? Кто – мы? Спроси отца… – Она тоже изменила язык.
– А зачем? Я знаю его рассказы.
– Так какое государство потеряли те, кто не признавал никаких границ и власти над собой? Королевский караван был королевским лишь по названию, ибо короля не слушали даже в собственном его фургоне. Кочевники давили фургоны один за другим, потому что всякий из них сражался сам за себя. Помнишь рассказы о караванах Лантайо и Керв? Когда первые сражались не на жизнь, а на смерть с большим отрядом, когда лагерь их отбивал атаку за атакой, эти вторые прошли мимо поля боя едва в десятке миль и поехали дальше. Два племени, которые не сумели позабыть о старых спорах – и оба были побеждены. Кто не уважает собственных законов и не слушает собственного короля, тому придется поклониться законам чужим – и они станут невольниками у чужаков. Так говорит Генно Ласкольник, если ты не знаешь.
– Да. Невольниками. Хорошее определение, Кайлеан.
Ох, на меекхе тоже можно передать множество смыслов одной лишь интонацией. Она глубоко вздохнула и медленно выпустила воздух, расслабляя напряженные мышцы. «Это жара, – подумала она, – это из-за проклятущей жары. Говорим что на ум придет, а в такую жару проще ссориться, чем оставаться добрым. Человек просто желает избавиться от усталости и отупения, хочет отыграться на ком-то за пот, заливающий глаза, и одежду, пристающую к спине, и ничто так не помогает, как несколько резких слов. На миг мы чувствуем облегчение, а потом принимаемся зализывать раны».
– Ты изменился, Дер. – Она снова перешла на высокое наречие. – Город тебя изменил. Интересно, когда он клал руку на меч, знал ли, что его назовут венхорром ? Я тоже когда-то могла повернуться к тебе спиной.
Высшее наречие – это также аллюзии и сокращения. Язык тела и жестов. Можно одним предложением выразить то, на что в меекхе необходимо в три раза больше слов. «Когда он клал руку на меч». Для Фургонщиков был только один человек, к которому могли относиться эти слова, – Генно Ласкольник. Венхорром  же называли любого, замешанного в торговле невольниками. На Востоке было не много худших, чем это, обвинений. «Я могла повернуться к тебе спиной» – верила, что ты не ранишь меня, а ты именно так и поступил. Нечто, что не проговорилось бы на меекхе или на анахо, удалось выразить несколькими жестами.
– Я говорил не о твоем кха-даре. – На его губах высокое наречие обретало глубину. Вместе со словом «твоем» он вытянул перед собой раскрытую правую ладонь: ты мне близка, я тебя уважаю, прошу прощения за прошлые слова. А говоря «кха-дар», левую руку он стиснул и притронулся ею к сердцу: жест, понятный на любом языке.
– А о ком, брат?
Меекх ворвался меж ними грубо, в своей экономной, без малого военной форме он казался лишь тенью истинной речи. Никаких дополнительных смыслов, скрытых в языке тела, – только короткий, конкретный, словно приставленный к боку нож, вопрос.
– Здравствуй, Эсо’бар. – Дер’эко повернулся в сторону двери. – Давно я тебя не видел.
Он также перешел на меекх, и Кайлеан даже после короткого контакта на ав’анахо  показалось, что она внезапно перестала понимать половину разговора. Хотя, принимая во внимание, что стояли они совершенно неподвижно, чтобы не выдало их и малейшее движение… Лишние жесты были не нужны.
– Не так уж и давно – всего-то полгода прошло с того времени, как ты в последний раз проведывал семью.
– Да-а, – протяжно ответил Дер’эко, словно этому «да» сопутствовал глубочайший смысл, – это тоже о многом сумело сказать. – И я едва тебя узнал.
И здесь – резко. «Я едва тебя узнал» – ты изменился, выглядишь словно чужак. Ты – чужак, брат.
– Я тебя тоже. Помню, как ты уезжал, наполненный рассказами о тяжелом труде и о деньгах, которые ты пришлешь. Сколько там времени миновало? Полтора года? Если ты привез деньги, мы будем очень рады, а если рассчитываешь, что, как Рук’герт, я оставлю здесь все и отправлюсь с тобой… Мне жаль, но этого не случится.
– Да-а, – очередное изображающее раздумье «да», которому сопутствовало пожатие плечами. Легкомысленность и равнодушие. – Интересная идея – забрать тебя в город. Мне пришлось бы порядком объясняться, однако они бы в конце концов поняли.
– И что же такого они бы поняли?
– Ничего-ничего. Не ты один отошел от законов каравана.
Приподнятые брови Эсо’бара были настолько же легкомысленны.
– Законы того, чего нет? Законы, которые привели нас сюда? Странно, вы кланяетесь им, почти почитаете их, но одновременно жалуетесь на ситуацию, в которой именно из-за них вы и оказались.
Эсо’бар наверняка говорил на меекхе лучше остальных в семье. Умел быть на нем почти настолько же оскорбителен, как и брат.
– Вы? Странно, еще совсем недавно ты говорил «мы».
– Ох, я все еще говорю «мы». – Третий повел рукою по кругу. – Мы, наша семья, наши кони, наш дом. А ты, брат, кого имеешь в виду, когда говоришь «мы»?
– Нас. Всех рожденных в фургоне, всех изгнанников.
– Ага, чудесно. Но я рожден не в фургоне, а всего лишь, – он похлопал рукою по стене, – в доме без колес. Точно так же, как и ты. Как все мы.
Дер’эко иронично улыбнулся:
– Знаешь, братишка, это всего лишь такое название. Для верданно, которые не забыли, откуда они происходят.
– Или придумали себе некие неисполнимые мечты.
Кайлеан переводила взгляд с одного на другого. Были они верданно, ни один не отказался бы от своей крови, но одновременно отличались друг от друга. Младший очаровывал унаследованной от матери красотой, тонкими чертами и кошачьей грацией, старший пробуждал уважение ростом и широкими плечами; напоминал он Анд’эверса в молодости. Но куда явственней отличия братьев подчеркивала разница их одежд. Эсо’бар выглядел как обитатель пограничья, Дер’эко же взывал к своим корням каждой деталью одежды. Кожаные штаны с широким поясом и кожаная жилетка, вышитая узором из бегущих лошадей, на запястьях – браслеты из полированного рога, коса старательно заплетена и пропитана жиром. Сапоги с мягкой подошвой. Свой кавайо  он носил согласно традиции за спиной, на высоте поясницы, с рукоятью, направленной в сторону. Кайлеан могла бы поклясться, что даже полвека назад верданно не одевались так по-фургонницки, как он сейчас. Не говоря уж о том, что в этой коже ему наверняка страшно жарко.
– Одни мечтают снова стать собою, другие – сделаться кем-то другим, Эсо’бар. Это как если бы жеребец пытался превратиться в вола. Удачи тебе.
– О, я тебя умоляю, Первый, не стоит прибегать к таким вот неловким сравнениям. Это не я оставил семью ради каких-то пустых мечтаний. Я бывал в городах, видал всякое. Те фургоны, что стоят, словно разложенный лагерь, те улицы между ними, те стада лошадей, что пасутся вокруг. Кто живет мечтаниями? Зачем вокруг городов табуны, когда можно запрягать их в фургоны лишь раз в несколько лет, да и тогда мало кто пользуется этим правом? Зачем вы делаете в городах колесницы вроде той, на которой ты нынче приехал домой? – Эсо’бар оперся о косяк и зло усмехнулся. – Той, что просто вопит, что она – боевая повозка, где есть место для возницы и лучника, ухваты для колчанов и дротиков и возможность бронировать борта. Пустые мечты, братец, пустые мечты и ребячество. А может, и наоборот: пустые мечты и бредни старцев, которыми заразились малые детишки. Вы намереваетесь снова послать колесницы против кавалерии? Колеса против копыт? Любая дыра в земле, которую перескочит конь, задержит лучшую из колесниц. Самая сильная пара лошадей, запряженная в колесницу, не побежит настолько же быстро, как больная кляча со всадником на спине. Вы снова об этом позабыли?
– И все же во время покорения се-кохландийцы не раз проигрывали нашим возницам.
– Да, я слышал. Не только от отца. Битва под Геви’ло и Анмадереф. Четыре тысячи колесниц против шести тысяч всадников. Вот только любой тебе скажет, что мы эти битвы не выиграли, а попросту заставили кочевников отступить, потому что они, поняв, что не сломают нас, отошли. А колесницы не могли их догнать и разбить. Такие они, наши малые победы…
– Теперь ты говоришь «мы»?
Эсо’бар сложил на груди руки:
– Ты не оскорбишь меня этим, Дер. Я вижу, как ты приезжаешь сюда время от времени, большой господин из большого города на красивой колеснице, и очаровываешь остальных. Я вижу, что происходит с Дет’моном и Мер’данаром, – он поднял ладонь, – молчите, молодые, когда говорит старший брат. Я вижу, что бродит в головах у близнецов, когда они куют свои кавайо . Ты носишь символ?
– Какой символ?
– Ты хорошо знаешь какой. Я говорил уже тебе, что езжу по окрестностям, бываю и в лагерях. Все чаще вижу сопляков, носящих на шее колесо о восьми спицах. Безумствуют вокруг городов на колесницах, делают вид, что сражаются с конницей, спят и видят военную славу. Но мы, Фургонщики верданно, спутанные глупым обычаем, всегда будем проигрывать свои войны, потому что времена малых народов подошли к концу. Меекханцы, се-кохландийцы, а наверняка и другие обнаружили это уже давно, братишка: наступило время империй, больших, сильных и крепких. Наше плато и так слишком долго пребывало на обочине. Другие давно уж обнаружили истину, которую вы не замечаете.
Установилась тишина. Первый тянул с тем, чтобы задать очевидный вопрос. Вместо этого встал, расставив ноги, наклонил голову, смерил брата взглядом:
– Какую? Какой же это истиной осчастливит нас мой младший брат?
– Что из седла видно побольше, чем из-за конской задницы. – Эсо’бар повернулся на пятке и вышел.
Установилась тишина – надолго.
– Вот так всегда. – Кай’ла нетерпеливо шевельнулась. – Вы всегда ругаетесь, а потом Третий сбегает. В последний раз было точно так же. Точно так же, как и с отцом. Орут друг на друга и шипят, словно пара одичалых котов, а потом один яростно лупит в кузнице молотом, а второй исчезает где-то на целый день.
– Я говорил отцу, пусть приедет с семьей в Мандаллен, там, в лагере, между своими, Эсо’бар быстро позабудет об этих глупостях. Здесь… – Первый покачал головой и, что поймало Кайлеан врасплох, выглядел и вправду опечаленным. – Здесь он раньше или позже сломает Клятву.
Говорил он сейчас на анахо , но ему все равно не было нужды в дополнительных жестах. Для верданно существовала лишь одна Клятва. Та, которую они принесли Лааль Сероволосой. Что никогда не станут ездить на конском хребте.
– А в лагерях этого не случается? – вмешалась она. – Никогда?
– Случается, кузина, случается. Некоторым тесно в родных фургонах, подумывают о том, чтобы их дом осел на земле. А есть и такие, которым не по вкусу оставаться гостями, и они желают сделаться меекханцами.
– Разве это плохо?
– Хм, мир, полный меекханцев? Единые законы и обычаи, единая религия. Ты бы и вправду этого хотела?
– Ты же знаешь, что не об этом здесь речь, Первый. Я спрашиваю, плохо ли то, что кто-то ищет собственный путь? Другой, нежели путь отцов и дедов.
– Ага, – вмешалась Нее’ва. – Добавь еще – матерей и бабок. Вы треплетесь, словно из колесницы выпали, а все, как всегда, из-за девушки. Дочка мельника из Леввена. Эсо’бар ездит к ней уже с год… Ну что? Что ты меня толкаешь, Первая? Тоже мне большая тайна! Девушка – меекханка, как Кайлеан, светлые волосы, голубенькие глазки. Вскружила ему голову – и только-то. Нынче он по муку ездил бы каждые три дня, и грызутся о том с отцом каждую минуту. И именно ради нее Третий готов вскочить в седло – я готова поспорить на что хотите.
Кайлеан слышала об этом впервые, и, судя по взглядам, которыми обменялись с Нее’вой остальные, это было новостью не для нее одной. Может, за исключением Ана’вы, которая воткнула в сестрицу яростный взгляд.
– Я никогда больше ничего тебе не скажу.
– Не скажу, не скажу. Держала бы ты язык за зубами, а они бы сейчас друг дружку ножами резали. Пусть Первый привезет из Манделлен какую-то красотку, и Эсо’бар на раз-два вернется к семье. Девушки-то там есть красивые, а, Дер?
– Не знаю. Но в сравнении с тобою, Вторая, языки-то у них наверняка покороче.
Нее’ва послала ему короткий жест на низшем наречии. «Глупец» и «тупой вол». Он улыбнулся и обронил на ав’анахо :
– Коза-задавака, – с жестом, что означал «любимая».
Она фыркнула и демонстративно повернулась спиной. Кайлеан только улыбнулась. Нее’ве в этом году исполнялось пятнадцать, и большинство ее мыслей крутилось вокруг парней, девушек и отношений между ними, а поскольку из Фургонщиков рядом были только братья, это начинало становиться раздражающим. Но, вероятно, благодаря такому она и попала в цель. Может, в этом-то и было все дело – Эсо’бар по-глупому потерял голову и теперь старался понравиться избраннице и ее родным. Помешать такой связи могли не столько матери семей, сколько происхождение. Не слишком много родовитых жителей империи решилось бы выдать дочку за верданно. Но если хорошо разыграть… Минутку она раздумывала, как бы оно было – ввести в семью еще одну меекханку.
Фен’дорин внезапно заглянул внутрь фургона:
– Что вы сделали с Третьим? Он ворвался на кухню с такой физиономией, что мы решили по-быстрому оттуда смыться.
– Да как обычно, – проворчала повернутая спиною Нее’ва. – Ссорятся из-за мелочей, а потом один ворчит, а второй отправляется плакаться матери.
– Твой кха-дар здесь. – Ген’дорин появился в дверях и глянул на Кайлеан. – С отцом разговаривает. В кузнице.
Они обменялись с Первым растерянными взглядами. Ласкольник редко проведывал кузнеца, она и сама не знала, по какой причине, а потому, если он выбрался сюда, вместо того чтоб попивать холодное пиво, дело должно быть серьезным. Дер’эко нахмурился, сдвинул плечи:
– Ты что-нибудь об этом знаешь, Кайлеан?
– Впервые слышу. Он вообще не вспоминал, что намеревается сюда выбраться.
– Хочешь узнать, зачем он сюда пришел?
– Подслушивать собственного кха-дара? – Она состроила оскорбленную физиономию и сейчас же широко улыбнулась. – Не откажу себе в удовольствии.
– Остальные сидят здесь, – решительно сказал Первый. – Если все родственнички примутся толочься под стеною, то они наверняка все сообразят. С востока или юга?
– С юга. Выход напротив, будет лучше видно.
– Хорошо.

* * *

Плетенные из ивняка стены кузницы должны были обеспечить доступ воздуха, но хватило чуть раздвинуть несколько веток, чтобы заглянуть внутрь. Ласкольник оделся словно для обычного визита. Рубаха, штаны, пояс. Даже меча не взял. Кайлеан тоже ходила без сабли. Было слишком горячо, чтобы таскать с собой железо, да ведь Лифрев – это Лифрев. Дом, одним словом.
Мужчина стоял подле большой наковальни и задумчиво глядел на разложенные рядом с ней инструменты. Наконец он взял маленький молоточек и начал рассматривать его головку. Анд’эверс был занят разгребанием уже остывшего пепла горна. Повернувшийся к кха-дару спиной, он казался окончательно поглощенным этим делом.
– Завтра, – проворчал он наконец. – Я только-только разгрузил фургон металла. К тому же нынче у меня дома Первый, а это нелучшее время для такой работы.
– Знаю. – Ласкольник задумчиво стукнул маленьким молоточком в наковальню. – Я видел колесницу.
Ни слова больше, но кузнец окаменел, напряг мышцы предплечий, железный крюк заскрежетал о горн.
– Это ничего не значит, – сказал он после короткого молчания. – Многие молодые ездят нынче таким вот образом. Колесница быстрее фургона и не требует разрешения.
– Верно. Хотя из того, что я знаю, торговый фургон тоже не требует разрешения.
– Но он медленный. Фургон будет катиться целый день, а колесница домчится за два-три часа, и кони даже не вспотеют. Только в этом и дело.
Молоток ударил в наковальню снова, головка его подскочила и сразу же упала вниз, исполнив серию затихающих ударов, наполняя кузницу певучим звуком. Ласкольник казался почти загипнотизированным, поскольку ни на миг не отрывал взгляда от орудия.
– Цена железа и стали подскочила, – проворчал он. – И сильно.
– И кому ты это говоришь, генерал? Это как если бы ты рассказывал каменщику о новых ценах на кирпич и побелку. Я знаю, насколько подорожало железо.
– А как пошли вверх дубовые доски? И воловьи кожи? И овес? И тетивы для дуков и арбалетов? И наконечники стрел и дротиков?
– Если бы железо подорожало, а наконечники упали в цене – мы могли бы об этом поговорить. Это было бы странно и непонятно – то, о чем болтали бы купцы. Но так? Что в этом странного?
Анд’эверс закончил грести в горне и принялся рассматривать висящие по стенам инструменты. Он все еще не поворачивался к гостю. Присевшая под стеной Кайлеан надеялась только на то, что тень, падающая от обширной крыши, достаточно скрывает абрис ее силуэта. Словно бы ничего такого не происходило, кузнец и кха-дар вели банальный разговор о ценах того и этого. Но все же что-то подсказывало ей, что, если их обнаружат, Ласкольник будет очень недоволен. Дер’эко сидел рядом, почти приклеившись к стене.
– Дуб, сосна, ясень, липа, кедр. Никогда еще столько древесины не ехало степями. Это не единичные караваны – это целые их вереницы. Из западных и северных провинций идут сюда повозки, доверху груженные разными сортами древесины, и, вообрази себе, дружище, цена все еще растет. – Ласкольник закончил играться с молотком и потянулся к тяжелым щипцам.
Раскрыл и защелкнул их несколько раз, словно удивляясь тщательности работы. Узнаешь ремесленника по его орудиям – так он всегда повторял и в этот миг, казалось, намеревался оценить Анд’эверса по качеству инструментов в кузнице. Казалось, что Ласкольник сосредоточил на клещах все свое внимание.
– И какое до этого дело кха-дару малого чаардана? – Кузнец наклонился и принялся копаться подле мехов.
– Бурное движение в степях – это возможные проблемы. Бандиты уже приметили, что появилось больше караванов, да и не только они. – Клещи, которые держал Ласкольник, раскрылись и затворились почти бесшумно. – Кочевники тоже посматривают на них с вожделением.
– Чтобы держать подальше бандитов, существуют наемные стражники, а чтобы се-кохландийцев – армия. А свободные чаарданы подходят для одного и другого, как я слышал. – Анд’эверс шевельнул мехом, поднимая небольшое облачко пепла.
– Армии и свободных чаарданов может не хватить.
– Для чего именно?
Ох, не удалось ему задать этот вопрос тоном нейтральным. Настолько же явно кузнец мог бы выкрикнуть: «Знаю, о чем ты, но все равно не вытянешь из меня ничего». Беседующие все еще старались не глядеть друг на друга. Словно вели разговор с воздухом.
– Та пара полков, что недавно прибыла на восток, – всего лишь демонстрация. – Кха-дар отложил клещи и потянулся к маленькой форме, служащей для изготовления наконечников. – Им до́лжно крутиться на виду, но они получили приказ отступить на запад, если что-либо начнется. Империя не позволит втянуть себя в войну, стать наковальней, на которой наследники Йавенира откуют заново единство своего царства. Если, конечно, этот старый сукин сын вообще умрет. А если дела пойдут плохо, мы отдадим восточные провинции, затворимся в крепостях и примем главное сражение внутри страны, на наших условиях. Не сделаем тех же ошибок, что тридцать лет назад.
Для предводителя свободного чаардана кха-дар прекрасно разбирался в планах имперской армии.
– И оставите наши лагеря на милость кочевников? – Кузнец впервые распрямился и взглянул на Ласкольника. Темное лицо его было гладким и спокойным, словно они говорили о погоде, но Кайлеан знала, что внутри он кипит. Это был не просто разговор о ценах на железо и о военной тактике.
– Но ведь ваших лагерей уже не будет. – Форма отправилась на свое место, и кха-дар встретился взглядом с Анд’эверсом. – И именно их отсутствие станет причиной войны.
Что-то брякнуло и затанцевало на наковальне. Маленькое стальное колесо с восемью спицами миг-другой вращалось, прежде чем упало на пол и покатилось в угол.
– Цена тягловых коней в прошлом году пошла вверх, с восьми огров до двадцати. – Голос Ласкольника был спокойным и тихим. – Именно это и обратило на себя внимание определенных… умных людей, которым платят за то, чтобы они отслеживали именно такие вещи. Отчего, – спросил он, – отчего на землях, где живут почти четверть миллиона Фургонщиков, выращивающих лучших тягловых коней в мире, внезапно невозможно стало купить приличную запряжку? Не было никакой заразы, да и другие провинции не приобрели лошадей больше обычного. А идею, что верданно сбыли их се-кохландийцам, посчитали абсурдной. Объяснение одно: Фургонщики перестали продавать своих коней. Но почему? Неужели хотят поднять цены и обрушить рынок? А может, дело в чем-то ином?
Кузнец, словно увидев призрака, таращился в угол, куда закатилось колесо-подвеска.
– А потом кое-кто умный решил проверить, на что еще выросли цены. – Ласкольник теперь стоял прямо напротив Анд’эверса, сосредоточенный и напряженный. – Дерево, железо, кожа, корм, доспехи, живность. Этот кое-кто умный был некогда интендантом в Четвертой армии и внезапно испытал озарение. Выглядело так, словно некая армия готовилась к войне – такие скачки цен всегда сопутствуют закупкам для большой армии. Но какие войска расположены на востоке? Ведь регулярной кавалерии здесь не более двенадцати тысяч, а свободные чаарданы не начали увеличиваться в числе. Да и зачем подобной армии такое количество дерева? И тогда он понял. Столько дерева пригодилось бы тому, кто захотел бы построить тысячи фургонов.
Последнее предложение он проговорил таким тоном, что кузнец вздрогнул и снова перевел взгляд на Ласкольника. Лицо его было странно безоружным и… – Кайлеан почувствовала испуг – мертвым.
– Фургоны… – начал он, колеблясь. – Фургоны требуют ремонта. Всего лишь.
Прошептал он это так, что она едва его услышала, но был это иной шепот, чем обычно. Почти молящий.
– Наверняка, – кха-дар пожал плечами. – И наверняка все сразу. Это очевидно. А что лет пять назад тебе, считай, везло, если на дороге ты встречал верданнскую колесницу, а теперь вокруг каждого лагеря и между ними шмыгают сотни их, – это просто такая мода. Молодежь должна перебеситься. А оружие, корма и живность Фургонщики скупают, потому что обещают тяжелую зиму и после нее может появиться больше банд. А своих лошадей и скот они перестали продавать, потому что хотят повысить цены. Все можно объяснить. Все. Каждую вещь по отдельности. Каждая – всего лишь нить в гобелене, дружище: нераспознаваемая, но достаточно чуть отступить и взглянуть на все полотно – и оно сложится в картину горящей границы. Что они планируют, Анд’эверс? Или, быть может, спрошу по-другому: куда они двинутся? Потому что двинутся – в этом я уверен.
Кузнец выпрямился и машинальным жестом откинул косу за спину. Минуту они мерились взглядами.
– Я не знаю. Клянусь жизнью своих детей. Еще до того, как я выехал из лагеря, некоторые уже говорили о колесах. О караванах, странствиях, о возвращении на возвышенность.
– Некоторые говорили о возвращении, уже переходя брод, – рявкнул Ласкольник. – Уже тогда были те, кто болтал: «Отдохнем, соберем силы и отправимся назад». И в последние лет двадцать они повторяли это снова и снова, по кругу, – так долго, что их перестали слышать. Даже внутренняя разведка. О верданно знали только то, что они разводят лошадей, делают прекрасную упряжь и неплохое оружие и что постоянно болтают о том, как отобьют свою возвышенность. Только болтают, потому что им хорошо и здесь, могут торговать, увеличивать стада и жить в достатке. Это лишь ерунда, которую повторяют глупые старики, – объясняли они, – старики, вспоминающие над кружкой пива собственную молодость. Зачем бы им возвращаться на Лиферанскую возвышенность, на те ветреные летом и промерзающие зимою земли, за которые им пришлось бы вести войну с се-кохландийцами? Там у них нет ничего, здесь у них – есть все. По крайней мере будущее получше, нежели смерть в фургоне, подожженном сотней горящих стрел. Что их туда толкает?
Анд’эверс уже успокоился, глубоко вздохнул и улыбнулся так, словно кто-то воткнул ему нож в сердце:
– Аволандерай. 
– Что?
– У вас в империи нет такого слова. Оно примерно означает «гордость жеребят». Когда молодой конь, однолетка, пытается соревноваться со взрослыми, когда мальчишка, который только-только отковал свой кавайо , бросает вызов старшему воину, мы говорим – аволандерай . И улыбаемся, поскольку на самом деле это причина для радости – иметь гордое и отважное потомство. Но то, что происходит сейчас… это была и есть наша вина – нас, взрослых. Мы воспитывали здесь детей… Хотели передать им, каково это – быть Фургонщиками, хотели научить их, каково это – жить в караване, хотя в караванах мы уже не ездили. И мы рассказывали – о странствиях, о больших движущихся городах, о жизни на возвышенности. И врали, говорили только о гордости, чести, свободе и геройстве. Мы создавали легенды, в которых не оставалось места племенным розням, предательству и подлости. Да, генерал, банда старых пьяниц, тешащих пустые грезы времен своей молодости, воспитала юное поколение. И мы даже не заметили, как мальчики и девочки сделались молодыми мужчинами и женщинами, мечтания которых взросли на наших сказках… Ты говоришь, что еще несколько лет назад было немного колесниц. Ты прав. Но несколько лет назад возницы этих колесниц могли пройти, не сгибаясь, под брюхом лошади. А теперь они лезут в войну, и их невозможно удержать.
Кузнец засмотрелся куда-то вдаль.
– Ты некогда спросил меня, отчего я сюда приехал. Я убежал, Генно, убежал от тех рассказов, не хотел, чтобы мои сыновья вырастали в возничих колесниц, которые отправляются в самоубийственные сражения, и не хотел, чтобы дочери мои становились вдовами. – Он указал в угол, куда укатилось стальное колесико. – Я сбежал от него, от колеса, что уже тогда некоторые из нас начали носить. И от фургона, горящего в степи.
– Непросто сбежать от колесницы, а боевые фургоны не сгорают так уж легко, отец.
Дер’эко встал в дверях кузницы и широко улыбнулся. С ледяным, вызывающим выражением. Кайлеан почти подпрыгнула, когда он там появился. Заслушавшись, она не заметила, когда он ее оставил. Ласкольник взглянул на дверь, словно только этого и ждал, и кивнул приветственно:
– Если ты выедешь отсюда, пересечешь реку и отправишься на северо-восток, то встанешь на путь к вашей возвышенности, – сказал он таким тоном, словно продолжал некий старый спор. – А если не знаешь, где именно он лежит, дорогу укажут тебе остатки фургонов, обугленные доски, почерневшая оковка. Увидишь их, хоть уже миновало больше двадцати лет. Купцы, которые порой туда ездят, называют эту дорогу Путем Сожженных Фургонов.
– Мы знаем об этом. И я не намерен обижаться из-за этого названия. Но, когда вспыхнуло восстание, у нас не было настоящих боевых фургонов, потому что кочевники приказали их уничтожить – несколькими годами раньше. В Кровавом Марше приняли участие лишь обычные жилые фургоны, едва приспособленные к битве. И спасибо за то, что вы об этом сказали, генерал.
– Что?
– Что это наша возвышенность.
Установилась минута тишины. Ласкольник мерил Первого взглядом. Смотрел на штаны, на пояс, на кожаную жилетку.
– Я видел твою колесницу, парень. Толстые борта, место для двух человек, один впереди повозки, второй – сзади. В такой колеснице непросто разговаривать во время дороги, верно?
– Мы с этим как-то справляемся.
– Это боевая колесница, Дер!
– Да я и не намерен отрицать. – Усмешка Дер’эко заледенела сильнее и сделалась еще более вызывающей. – Это колесница для битвы. Лагеря ощущают угрозу – не только Манделлен, другие тоже. Да и империя чувствует себя не слишком уверенно, если сдвигает войска к границе. При этом – гвардейские полки. Все об этом знают, генерал. Отец Войны болеет, грызня между Сынами может охватить весь восток. Я могу лишь поклясться, что, если вспыхнет война, мы станем бороться с врагами изо всех сил. Именно поэтому мы и вооружаемся.
Ласкольник покивал, словно бы обрадованный наглостью молодого.
– Война может вспыхнуть, потому что вы двинетесь на восток, а Отец Войны либо его наследник воспримет это как нападение со стороны Меекхана. Вам не пришло в голову, что полки эти должны сдержать не кочевников, а вас?
Даже Анд’эверс, долгое время молчавший, казался потрясенным. Его первородный сын прищурился.
– Вы не сделаете этого, – фыркнул он.
– А почему бы нет? Если понадобится не допустить войны…
Дер’эко склонил голову и ощерился:
– Только попробуйте!
Кха-дар сохранял спокойствие. Его взгляд перебегал с отца на сына.
– Такие похожие, – усмехнулся он наконец. – И такие разные. До этого момента я не был уверен, что вы и вправду намереваетесь двинуться в путь, Дер’эко. Твой отец хранил молчание, ты – нет. Мудрость и возраст, никогда не относись к ним слишком легкомысленно.
– Вы не сумеете нас удержать!
– Как знать? – Ласкольник пожал плечами. – У нас здесь двенадцать тысяч отличной кавалерии и вдвое – иррегуляров, потому что каждый командир полка получил приказ присоединять к себе свободные чаарданы. А что такое фургон без коней?
На миг Дер’эко выглядел растерянным. Потом понял.
– Только троньте стада… – прорычал.
– И что? Станете гнаться за ними пешими? Ваши табуны и скот слишком многочисленны, а потому пасутся за лагерями. Мы знаем где. Хватит единственного декрета о конфискации, и армия захватит их и погонит внутрь империи. Лагеря могут быть молниеносно окружены пехотой, и поверь мне, достаточно будет нескольких часов, чтобы заключить каждый из них в кольцо окопов. А потому повторю вопрос: что такое фургон без колес?
– Не сумеете…
– Сумеем. Возможно, прольется немного крови, это худо, но всяко лучше, чем война с се-кохландийцами. Но, конечно же, это всего лишь размышления, парень. Мне же сейчас необходимо знать, кто ты такой теперь. Если ты просто возничий боевой колесницы – я зря трачу время, потому что мне нужно передать весть кому-то из вашего командования. На самый верх заговора, который вы до сего времени скрывали от Крыс.
Дер’эко выпрямился и гордо поглядел на него. Ласкольник был прав – мальчишке еще многому нужно научиться.
– А… отчего бы мне разговаривать с кха-даром малого чаардана? Что такого он может сделать?
– Может передать весть кому-нибудь другому, кто убедит еще кое-кого другого, что гражданская война на пограничье не вспыхнет. Крысы уже знают, что вы планируете, и не желают этого допустить. Меекхану не нужно очередное нашествие кочевников, тем более если достаточно будет просто подождать.
– Пока Йавенир умрет? А Сыны Войны вцепятся друг другу в глотки? Этот старый мешок с костьми вот уже месяцы не поднимается с постели, единственные вести от него передает его первая жена, а потому все ожидают резни. А если этого не произойдет? Если выберут нового Отца Войны мирно? Это может оказаться нашим единственным шансом.
Ласкольник почесал голову и неожиданно фыркнул смехом. Мягким, ласковым и искренним:
– Я словно тебя увидел, Анд’эверс. Будто время отступило на двадцать лет. Та самая горячая голова и отсутствие рассудительности. Кто ты, Дер? Фелано? Каневей ? Командуешь двумя сотнями или уже – тысячей колесниц? А может, и всеми в лагере?
Холодный вызов снова прорезался во взгляде первородного:
– Я только обычный возничий.
Кха-дар засмеялся снова. Тихо, но уже не настолько ласково:
– Поясни ему, Анд’эверс. Это ведь, в конце концов, твоя кровь.
Кузнец откашлялся и состроил такое лицо, словно бы сомневался в этом. А потом отвел взгляд, уставившись в угол кузницы:
– Все знают, что Отец Войны болеет. Но такие вести кружат меж людьми вот уже много лет. Ничего необычного. Но вот то, что он умирает… что долгие месяцы не встает с постели и что немногие видели его в последнее время собственными глазами… Это новости чрезвычайной важности. Я только от тебя об этом услышал. А значит, если ты это знаешь, то ты – один из важнейших командиров в лагере. Так кто ты такой, сын?
Это «сын» было настолько… никаким, что Кайлеан почувствовала, как у нее перехватило горло.
Похоже, именно это чужое, равнодушное «сын» сломало что-то в Дер’эко. Избегая встречаться взглядом с отцом и смотря прямо на Ласкольника, он отрезал:
– Я каневей Первой волны лагеря Манделлен. Подо мною – шестьсот колесниц. А кто такой ты, генерал?
Говорили они на меекхе, но канавей  было произнесено на анахо . У титула не было соответствия на языке империи, а означал он командира, как минимум, пятисот колесниц. Кайлеан приподняла брови – неплохо для старшего кузена. А Ласкольник лишь кивнул, будто что-то подобное и предполагал.
– Генно Ласкольник, командир свободного чаардана. Не больше и не меньше.
Дер’эко дернулся, будто получив пощечину:
– Ч-что?
– Хватит! – рявкнул кузнец, словно выплюнул раскаленный уголек, слово почти шипело.
– Что хватит?! Он надо мной смеется, отец!
– Он сказал тебе, кто он такой. Генно Ласкольник. Тот самый, что учил тебя стрелять из лука и сражаться мечом.
– Но…
– Думай! Если ты каневей  лагеря, то кого избрали на боутана  и эн’лейда ? Кто должен командовать стеной фургонов и руководить Броневой Змеей? Такие же безусые засранцы? Думай!! Это – генерал Ласкольник, человек, которому когда-то сам император дал привилегию встречи по первому желанию. И, как я слышал, не лишил ее до сих пор. И это он сказал: «Так придите и возьмите их». Оскорби его еще раз, снова повысь на него голос – и, клянусь Белой Кобылой, в Манделлене понадобится новый каневей .
Дер’эко сперва побледнел, потом лицо его потемнело:
– Я приехал сюда не для…
– Нет, – прервал его кха-дар. – Ты приехал сюда не для того, чтобы тебя оскорбляли. Ты приехал, чтобы рассказать сестрам и братьям о лагере и, быть может, завлечь еще кого-нибудь из семьи в Манделлен. А еще ты приехал, чтобы поговорить с отцом. Просил тебя об этом Энр’клавеннер Старший. Он желает, чтобы Анд’эверс вернулся. Им он нужен. Энр’клавеннер тебе об этом не говорил, однако твой отец был наилучшим Оком Змеи, который вел караваны во время Кровавого Марша. Им нужны такие, как он, потому что молодежь может научиться управлять колесницами, но вот уже двадцать лет в дорогу не трогался ни один из караванов, в котором было бы больше двух десятков фургонов. Без старых, опытных Фургонщиков у вашего плана нет и шанса.
Ласкольник дословно перевел название эн’лейд . Око Змеи – предводитель, командующий караваном во время военного марша. Самый высокий боевой титул, какого может достичь верданно. На такого человека должны непрестанно проливаться слава и благодарности, особенно если он провел свой караван через Кровавый Марш.
На миг оба, отец и сын, молча таращились на Ласкольника.
– Кто ты такой? – наконец прохрипел кузнец.
– Генно Ласкольник, кха-дар свободного чаардана, – повторил офицер. – А также некто, к кому имперские дипломаты иной раз приходят за советом. Это такое… дружеское соглашение. Я говорю им, что стоит делать, а чего делать не стоит наверняка, они сообщают мне, скажем, о росте всяких цен и о том, что из этого следует. У меня есть обязательства, долги, полученные еще в столице, – из тех, что я должен оплачивать, и из тех, что я, наоборот, взыскиваю, а потому оказываю порой определенным людям некоторые услуги.
Он почесал нос, явно обеспокоенный:
– Здесь, на востоке, слишком много народов, чтобы проводить политику жесткого исполнения законов. Слишком много людей, слишком много обычаев и традиций. Нам нужна хорошая кавалерия, а потому мы не можем превратить всех в меекханцев, ведь в меекханской традиции мало места для всадников. Например, здесь договоры можно заключать в малой кузнице, где-нибудь в богом забытом городке, в то время как в ста милях к западу для такого нужна судебная палата, шестеро свидетелей и целые стопки пергаментов, увешанных печатями.
Ласкольник уперся бедром в наковальню, складывая руки на груди. А Кайлеан внезапно поняла, что подслушивать – дурная привычка. По крайней мере она порождает ситуации, когда хотелось бы оказаться где-то подальше, но попытка сдвинуться с места и отступить может привести лишь к тому, что тебя поймают на горячем. Она давно уже поняла, что поймай ее здесь кха-дар – у нее будут проблемы. Большие проблемы, поскольку этих вещей ей слышать нельзя.
– Что я мог бы передать в город? – спросил наконец Дер’эко, доказывая, что все же умеет соображать быстро.
– То, что я сказал о стадах и табунах. А еще то, что их никто не тронет, – разве что число их внезапно станет уменьшаться или кто-то попробует перегнать их на пастбища поближе к лагерям. Будут за ними внимательно наблюдать.
– Договоры… – Разве что выражение лица отца удержало Первого от плевка под ноги Ласкольнику. – Значит, это так нынче называется нож у горла другого человека.
– Нет, парень. Так называется, когда удерживают кого-то от поджога крыш над головою всех нас. Йавенир стар и болен, это правда, но он был стар и болен в прошлом году, и два года, и пять лет назад. Сукин сын цепляется за жизнь, как конская пиявка за кожу, а то, что он не выходит из шатра, вполне может оказаться частью его собственной игры. Если вы нынче ударите по кочевникам, они соединятся, сомкнутся в один сильный кулак. Нынче каждый из Сынов Войны имеет под собой тысяч десять – двадцать конницы и собственный кусок степей, которым он правит, словно удельным княжеством. Войдите на территорию любого из них, и у Йавенира просто не будет выхода – он отдаст Пояс Войны и выберет своего наследника.
– Он может это сделать, даже если мы не сдвинемся с места.
– Он? Йавенир Кедо Бакен? Речь, наверное, о ком-то другом. Ему пришлось бы тогда договориться с Отцом Мира, а неизвестно даже, жив ли тот, да еще надо было бы получить согласие Сынов Мира, которых он вот уже лет двадцать держит под стражей. Нет. Подождите, пока старый сукин сын помрет, а Сыны Войны вцепятся друг другу в глотки. Ни у одного нет достаточно сил, чтобы быстро и легко покорить и привести к послушанию остальных. Будут они обескровливать друг друга годами и наверняка поделят степи на несколько царств.
– А если нет? Если они выберут Отца Войны бескровно? Нынче они разделены, а через год мы можем столкнуться со стеной копыт. Дай нам что-то большее – или сразу отбирай стада.
– Выберут бескровно? Кайлео Гину Лавьё и Совиненн Дирних? Аманев Красный и Завир Геру Лом? Они ненавидят друг друга так, что горло бы друг другу перегрызли. А Ких Дару Кредо ненавидит всех остальных, без исключения. Едва лишь Йавенир подохнет, степи вспыхнут. Тогда вы получите шанс.
– Это значит – когда? Через пять, десять, двадцать лет? А между тем я успею воспитать собственных детей?
– Мать ты этим наверняка бы порадовал. Скажу тебе так – кое-какие умные люди в империи тоже рассчитывают на то, что се-кохландийская держава распадется на три или четыре меньших царства. И знают, что ничто так не объединяет, как общий враг. Мы не дадим им такого врага – не в виде большого каравана, въезжающего в степи с запада. Они отковали бы на вас армию, среди Сынов Войны выдвинулся бы новый Отец, молодой и жаждущий побед.
– Вы боитесь.
Это должно было прозвучать презрительно и с обвинением, но Ласкольник лишь кивнул:
– Не знаю, как другие, а я вот – наверняка. Мы двадцать лет отстраивали восточные и северные провинции. И за год можем все это утратить. Да. Я боюсь.
Дер’эко сложил руки на груди:
– Дай мне что-то большее, генерал, что-то кроме угроз и страха. Иначе мы двинемся.
– Когда? Сейчас? Дер’эко, нынче начало осени, еще не идут дожди, но через пару дней могут начаться, а степи тогда превращаются в болото. Фургоны будут застревать по ступицы. Вы не доберетесь на север до морозов. А если даже и успеете, то не найдете там достаточно корма для ваших животных и времени, чтобы выстроить лагеря и подчинить возвышенность. Вы проиграете, прежде чем все начнется. Нет, парень, вы планировали двинуться через полгода, ранней весною, когда вдоволь воды, свежей травы, дни становятся все длиннее, а потому значительную часть дороги можно одолеть за один переход. Я прав? Ну и конечно же, большинство кочевников тогда еще будут сидеть в зимних лагерях, далеко от главных путей на возвышенность. Прежде чем они сориентируются, вы пройдете половину дороги. Такой ведь был план, я прав?
По мере того как кха-дар говорил, лицо Первого темнело. Он выглядел так, словно вот-вот готов был взорваться. Внезапно он дико фыркнул и рассмеялся:
– Отец прав: так легко позабыть, с кем я говорю, генерал. Вы бы и сами сделали так же, верно? Отправились бы весной?
– Верно.
– Значит, через полгода… мы сможем уехать?
– Я уже сказал. Только если Йавенир умрет, а его наследники начнут резать друг друга.
– А если, несмотря ни на что, мы попытаемся?
– Что такое фургон без коней? – повторил Ласкольник. – Мы вам не позволим.
– Действительно?
Ох, как же прозвучало это «действительно» – растягивая гласные, с вызовом в глазах. И с эдакой стойкой: левая стопа впереди, ноги чуть присогнуты, руки опущены, правая уже заведена за спину. Молодые и нетерпеливые любят быстро решать такие дела. Особенно если носят с собой оружие.
– Вытяни нож, Дер, и я лично переломаю тебе все кости. – Кайлеан впервые слышала, чтобы кузнец говорил таким голосом – словно ледник ползет.
В кузнице воцарилась полная тишина.
Конское фырканье раздалось словно удар грома. Кайлеан чуть не подскочила. Как, проклятие, кто-то сумел настолько тихо подобраться к дому? Осторожно, двигаясь на четвереньках, она добралась до стены и выглянула из-за угла.
Шесть лошадей и пятеро всадников, все в кольчугах, шлемах и с оружием у пояса. Крашенные коричневым плащи свисали у них с плеч, а у самого высокого бросалась в глаза бело-красная полоса. Имперская кавалерия.
По приказу все они сошли с коней. Четверо направились в кузницу, пятый остался во дворе и, придерживая повод, скучающе осматривался по сторонам. Она спряталась и вжалась в тонкую стену.
– Генерал Генно Ласкольник?
Сколько же раз она уже слышала этот тон, особенно в голосах солдат, которые служили в меекханской кавалерии. Ласкольник, тот Ласкольник, для большинства кавалеристов все еще был вторым после императора человеком. А для некоторых – наверняка и первым.
– Кха-дар Генно Ласкольник. Кто спрашивает?
– Старший поручик Каневен-фел-Консет, третья хоругвь Восьмого полка. Генерал Хевенролл шлет вам свои поздравления.
– Авельн? Он еще жив? Как там он?
– Вместе с полком стоит сейчас в Омер-кла. Спрашивает, помните ли вы об Эловинсе.
– Хе-хе-хе, еще бы! Он и вправду приказал вам об этом напомнить?
– Сказал, что это вас порадует. Но и только.
– Хе-хе, он был прав, а… Что это?
– Наши гарантии, генерал.
Что-то изменилось в голосе офицера. Появилась какая-то хмурая, отчаянная уверенность, которая обычно сопутствует людям, что держат нож у глотки другого. Услышав этот тон, Кайлеан почувствовала, как по коже поползли мурашки. Она легла на землю и осторожно выглянула снова из-за угла здания. Сторожащий коней солдат уже не казался скучающим, стоял, повернувшись к ней боком, и внимательно осматривался по сторонам. В руке он держал легкий арбалет с коротким ложем и небольшими дугами. Идеальное оружие, чтобы скрывать его под плащом. Взгляд охранника устремился на кузницу. Кайлеан замерла, чтобы движение не привлекло его внимания, и могла лишь слушать, что происходит внутри.
– Это не выглядит военным арбалетом, – отозвался Ласкольник.
– Едем! – Похититель не намеревался вступать в дискуссию. – Снаружи ожидает оседланный конь.
– Я никуда не собираюсь.
Щелкнуло оружие, и раздался короткий, оборвавшийся крик. Кто-то упал. На землю посыпались металлические предметы.
– Он будет жить. – Голос не изменился ни на йоту. – А если быстро получит помощь, то, возможно, ему даже не придется хромать до конца жизни. Генерал, я получил приказ доставить вас на место живым или почти живым. О других ничего не говорилось, потому если…
– Сперва я его осмотрю.
– Теперь следующий.
– Стой!
Она почти видела – видела, как Ласкольник бросается между убийцей и вторым из Фургонщиков. Кем был первый? Анд’эверс или Дер’эко? Ни один из них не отозвался, проклятущая верданнская честь. Не показывай страха, не показывай боли, враг – лишь прах в твоих глазах и всякая прочая дурость.
– Ты попал в бедро, кровь брызжет, а значит, ты наверняка пробил артерию. Он живет лишь потому, что стрела остается в ране, но умрет в четверть часа, если кто-то не наложит ему повязку. Потому выбирай: или и меня пристрелишь на месте, или дашь мне три минуты, чтобы я спас ему жизнь.
Ласкольник говорил спокойно и тихо. Она не поставила бы и гнутого медяка на жизнь этого солдата. Несколько секунд длилась тишина.
– Три минуты. Ты, старик, встань там, в углу.
Старик. Подстрелили Дер’эко. Три минуты.
Эти мысли возникли в ее голове одновременно. Охранник повернулся к ней спиною, оглядывая окрестности, – и она смогла отползти. Она осмотрелась: единственным фургоном, которого не видел солдат, охраняющий лошадей, была кухня. Она вскочила и в несколько прыжков оказалась у дверей.
Две с половиной минуты.
Ворвалась внутрь и встретила заинтересованный взгляд Эсо’бара и тетушки.
– Ты еще здесь? – Вее’ра широко улыбнулась.
Кайлеан перешла на низкое наречие. Взмахнула ладонями.
«Большая опасность. Злые люди. Подстрелили Дера. Похищают Ласкольника. Дядя здоров».
Это была главная выгода анахо’ла : несколько жестов – и в абсолютной тишине, без криков и замешательства, она передала вполне сложную новость.
Двое в фургоне замерли на один удар сердца. Потом тетя посмотрела на Кайлеан взглядом чужой женщины. Той, что вместе с мужем прошла весь Кровавый Марш.
«Сколько? Время?»
«Пятеро. Тридцать расстояний».
Анахо’ло  не приспособлен к меекханским измерениям времени. Осталось около двух минут, за две минуты верданнский жилой фургон, идя обычным темпом, пройдет расстояние в тридцать собственных размеров.
«Кто?»
«Фальшивые солдаты».
У нее даже мысли не было, что похитителями могли оказаться регулярные кавалеристы.
Тетушка потянулась к ближайшему шкафчику и вытащила длинный нож.
«Оружие».
Кайлеан кивнула. Однажды она слышала, как старый Бетт смеялся, что, мол, единственное место на его постоялом дворе, где оружия больше, чем в замковом арсенале, – кухня. И это касалось любой кухни. Здешней тоже. Ножи, тесаки, длинные вилки и острые шампуры называли кухонными орудиями лишь для сохранения какой-то видимости отличий. Потому что ни размерами, ни остротой они не уступали большинству видов оружия, которые использовали на войне.
Полторы минуты.
Если она хорошо знала Ласкольника, то занимался тот не только остановкой кровотечения у Дера. Наверняка что-то прикидывала. Но она видела тех людей, и была это не случайная банда. Она должна добраться до кха-дара раньше, чем он попытается сделать что-то глупое и они его убьют.
Она обернулась, услышав звук снимаемого с плиты котелка супа. Тетя обернула его ухваты какими-то тряпками и со стуком поставила на пол. Взяла меньший – двухгаллоновый – и перелила в него кипящую жидкость.
«Две женщины. Несут еду мужу. Неопасны, – жестикулировала она спокойно. – Позволят подойти».
– Или застрелят. У них есть арбалеты, – тихо проворчала Кайлеан, держа в каждой руке по тяжелому ножу.
Потом выбрала тот, что был покороче, широкий и острый, да еще четырехдюймовый железный вертел. Только как его укрыть?
Тетушка кивнула с пониманием и всунула вертел под дужку котла.
«Легче нести. Скрытое оружие. Держи рукоять».
Вее’ра всунул один нож за пояс, прикрыла блузкой, второй спрятала в рукаве. Взглянула на сына.
– Мы впереди, ты сзади, – перешла она на обычный язык. – Выходишь первым. Жди, когда начнется. Внимание.
Минута.
Эсо’бар кивнул, поправил кавайо , торчавший за поясом, после чего без слова вышел из фургона и двинулся в сторону кузницы. Вее’ра прикрыла глаза, на миг склонила голову, вздохнула поглубже:
– Идем.
Они вышли, осторожно неся котел между собою. Суп парил, распространяя вокруг вкусный запах, деревянный ухват вертела впился Кайлеан в пальцы, заложенный за пояс нож давил в поясницу. Двадцать шагов, отделяющих ее от кузницы, внезапно показались бесконечной дорогой. Кайлеан с трудом сглотнула. «Что я увижу, когда встану в дверях? Следы копыт на подворье и два трупа внутри?»
Кони были на месте, так же как и стражник. При виде приближающихся женщин он нахмурился и сдвинулся с места, словно собираясь заступить им дорогу.
– Я увидела солдат и сразу подумала, что они наверняка приехали к генералу по какому-то делу. – Тетушка широко улыбнулась. – Ставь это, дитя. Ну вот я суп и принесла, чтобы путников накормить, стыдно было бы, уедь они голодными.
Они поставили котел на землю, Кайлеан осталась с вертелом в руках. Направила его острием вниз и одним взглядом окинула внутренности кузницы. Анд’эверс стоял подле наковальни, руки свободно опущены, лицо скрыто в тени. Ласкольник сидел на корточках подле Дер’эко, заслонив его; услышав Вее’ру, он даже не поднял головы. Кавалерист в плаще, обшитом красным, ухмыльнулся при виде двух женщин, трое других всадников, что стояли внутри кузницы, окинули их равнодушными взглядами. Если бы они двое и вправду прибыли сюда, чтобы угостить всех супом, именно сейчас поняли бы: что-то не в порядке. Ни один нормальный солдат не сумел бы противостоять таким запахам.
Тетушка ухватилась за дужку котелка и двинулась в кузницу. Внезапно остановилась на полушаге, словно только сейчас увидев Ласкольника и лежащего на земле Первого.
– Что случилось?! – Она подбежала, таща за собой котел.
– Несчастный случай. – Лейтенант зыркнул на Кайлеан, зацепился взглядом за что-то за ее спиной и почти незаметно кивнул. – Сейчас отправимся к лекарю. И вас, госпожа, я попросил бы зайти.
Конечно, хотели бы заполучить их всех внутрь, убийство кого-нибудь во дворе могло привлечь внимание и оставило бы много следов. Кайлеан задержала дыхание, глядя, как тетушка убыстряет шаг. Офицер улыбнулся приглашающе и указал ей на Ласкольника.
Что-то прижалось к спине Кайлеан, и сильная рука скользнула вокруг ее шеи. Она ждала этого, а потому лишь напряглась и тонко пискнула, поскольку так вела бы себя всякая девушка на ее месте. Тетя Вее’ра сделала еще несколько шагов вперед, подняла котелок, и, проходя мимо офицера, крутанулась на пятке, и плеснула ему кипятком в лицо.
Держащий Кайлеан солдат зарычал что-то прямо ей в ухо и усилил хватку. Вой обваренного офицера оказался заглушен шумом крови в ушах и хрипом, что невольно вырвался из ее глотки. Она уперла вертел в стопу напавшего и изо всей силы нажала. Острие прошло сквозь тело и еще дюймов на шесть погрузилось в землю.
– Су-у-у-ука! – Рев почти оглушил ее, хватка ослабла.
Свободной рукою она выхватила из-за пояса нож и, обернувшись на месте, хлестнула мужчину по лицу. Изогнутый клинок скользнул по глазу, подцепил половину щеки и гладко вошел под застежку шлема. Рык перешел в хрип.
Она схватила его за руку, в которой тот держал арбалет, и попыталась вырвать оружие.
Нажатый последней судорогою мышц спуск послал стрелу в землю. Она отпустила арбалет и потянулась за саблей солдата, понимая, что делает все слишком медленно, что в любой миг услышит очередной щелчок и стрела прошьет ее навылет.
Брякнуло дважды, но ни одна стрела не была направлена в нее. Она вырвала саблю и бросилась в кузницу. Все происходило одновременно. Ласкольник вскакивал с кавайо  в руках, Анд’эверс уже держал невесть когда подхваченную колотушку, офицер стоял на коленях, закрыв лицо ладонями, и отчаянно выл.
Эсо’бар выскочил из-за угла и в два прыжка добрался до стоящего ближе остальных кавалериста. Его нож матово блестел. Солдат, почуяв движение, начал поворачиваться с наполовину вынутой из ножен саблей. Они столкнулись. Третий, подпрыгивая, словно кот, на низко согнутых ногах бросился к мужчине и опрокинул его на землю. Брызнула светлая артериальная кровь.
Двое последних кавалеристов успели отбросить разряженные арбалеты и выхватить оружие. Пока она бежала, видела все словно во сне, словно каждый из них двигался в густом сиропе. Тот, что стоял ближе к кузнецу, увидев удар колотушки, поставил блок. С тем же успехом он мог попытаться остановить разогнанный фургон: двадцатифунтовый молот ударил ровно в острие клинка, сталь звякнула и раскололась. Молот обрушился на середину груди солдата и, не встретив сопротивления, погрузился в нее на пару дюймов. Сила удара отбросила похитителя на стену.
Последний из нападавших нанес Ласкольнику укол в глубоком выпаде, а в следующий миг кха-дар уже был подле него, блеснул кривой клинок кавайо  – и сабля упала на землю.
Офицер выл.
Кайлеан видела, как дядя спокойно сделал пару шагов в его сторону, поднял над головой молот и изо всех сил опустил его на затылок солдата. Хрупнуло, и наступила тишина.
Она остановилась.
Кузнец был неподвижен. Эсо’бар поднимался с земли с окровавленным ножом в руках. Даже Дер’эко был уже на ногах, хотя примитивная перевязка на его бедре успела пропитаться кровью. Ласкольник держал своего кавалериста за глотку. Мужчина же сжал здоровую ладонь на правом запястье, пытаясь остановить кровотечение. Кха-дар придвинул к его лицу свое и прошипел:
– Ты и я, приятель. Поговорим. – Глянул на кузнеца. – Разведешь огонь?
Анд’эверс не смотрел на него. Смотрел в угол кузницы, где кучкой тряпья лежала маленькая фигурка.
– Вее’ра? – прошептал он.
Теперь в ту сторону смотрели и все остальные. Тетушка все еще держала в руке дужку котелка, остатки супа парили, а в груди ее торчали две коротких стрелы.
Кайлеан почувствовала, как подгибаются ноги, и оперлась о саблю, чтобы не упасть. Где-то хлопнули двери, остальные родственники, заинтригованные шумом, бежали на подмогу, но она знала, что уже поздно. «Ждите, пока не начнется», – сказала тетушка. Знала, что у них есть арбалеты, знала, что они их используют, а солдаты, кем бы они ни были, движимые инстинктом, выстрелили в того, кто напал на их командира.
Она почувствовала, как что-то жжет за грудиной.
– Тетя…
Она упала на колени.
– Мама? – Эсо’бар оказался подле Вее’ры первым, дотронулся до ее шеи, губ, взглянул на ладонь, покрытую красным, с таким выражением, словно видел кровь впервые в жизни. – Мама?! Ма-а-ама-а-а!!!
Кузнец стоял, словно окаменев. Первый – будто статуя. Оба, согласно традициям Фургонщиков, умело скрывали свои чувства глубоко внутри, и только руки Анд’эверса, стиснутые на рукояти молота, побелели, словно обсыпанные мукой.
Из-за угла выскочила Нее’ва, дико взвизгнула и бросилась к матери. Девицам дозволено без потери лица плакать на людях. Кайлеан воспользовалась этой привилегией.
Она не увидела, что произошло. Глаза ее были закрыты, на щеках и губах – соль. Внезапно кто-то вскрикнул и упал. Кайлеан услышала несколько быстрых приближающихся шагов, кто-то бежал, она подняла веки и едва успела заслонить лицо рукою.
Пленник, последний из отряда похитителей, вырвался из хватки Ласкольника и бросился в сторону лошадей. Он истекал кровью, сжимая руку на разрубленном предплечье, но бежал, спасая жизнь. Пнул ее носком кованого сапога, и, если б она не заслонилась непроизвольно, удар разбил бы ей гортань.
Она почувствовала парализующие мурашки, поднимающиеся от руки к плечу, а потом пришла боль – сильная, спирающая дыхание. Она опрокинулась на спину, пытаясь подняться, но ноги отказывались слушаться. Один дикий прыжок – и убийца уже был в седле.
Кайлеан вскочила, он, напирая конем, опрокинул ее, и внезапно всюду вокруг оказались копыта – большие, подкованные железом, бьющие в землю так близко от мягкого тела. Она скорчилась, заслоняя руками голову, одно из копыт ударило ее в ребра, она вскрикнула. Конь развернулся и помчался в сторону прохода между фургонами, прямо в степь.
Кто-то пробежал мимо, второй конь заржал и двинулся в погоню.
Она закашлялась, пытаясь подняться, опираясь на ладони. Рука, поврежденная пинком, подломилась, Кайлеан почти зарылась носом в пыль.
Никто не подошел, чтобы ей помочь.
Она подняла голову. В кузнице все замерли – неподвижно, словно каменные фигуры.
Ласкольник, поднимаясь с земли, застыл на половине движения, девушки, все полные скрытого ужаса, смотрели куда-то поверх ее головы. Эсо’бар прижимал к груди мать, и казалось, что ничто иное его не трогает. Близнецы, Дет’мон и Мер’данар, замерли в неких странных позах, будто внезапные чары парализовали их на бегу.
Первого не было.
Миг она всматривалась во всю сцену, пытаясь, несмотря на боль, отчаянный стук сердца и грязь под веками, понять, что все это значит.
Он уехал. Верхом.
Анд’эверс утратил нынче жену и сына.
Ласкольник наконец-то поднялся с земли.
– Кайлеан, на коня! Едва только перевязка сползет, он истечет кровью в пару минут.
Она встала, схватила ближайшего коня под уздцы. Боевая животинка неохотно уступила чужому прикосновению, но сразу же почувствовала, что на спине – настоящий всадник.
Ласкольник уже был в седле. Они развернули лошадей и помчались вслед за Дер’эко.

* * *

Догнали его за какие-то полмили от города. Он вез убийцу, переброшенного через седло. Увидев их, улыбнулся синими губами.
– Эсо был прав, – прохрипел Дер. – С конской спины видно дальше.
Схваченный кавалерист свисал безвольно, будто мешок.
– Хороший удар, генерал. Он почти истек кровью. – Дер’эко покачнулся, побледнел еще сильнее. – Иначе мы бы никогда его не догнали.
Кайлеан подъехала к нему слева. Седло, попона, подпруга и стремя были покрыты кровью.
– Слезай, – приказала она.
Он покачал головой.
– Стискиваю его бока изо всех сил… Повязка ослабла, когда я бежал… Едва отклею ногу от седла… брызнет раз-другой – и я умру.
Ласкольник подъехал к нему, быстро и грубо связал пленника. Потом бросил взгляд на Первого. Без слов приложил ремень чуть ниже его паха, стянул петлю, всунул в нее кусок дерева, принялся закручивать. Дер’эко зашипел, закусил губы.
– Ничего лучшего я не придумаю. – Голос кха-дара был спокойным и равнодушным. – Может, потеряешь ногу, но ты не умрешь здесь и сейчас, парень.
Хриплый смех прозвучал как предсмертный хрип.
– К чему… еще один изгнанник в степях… к тому же… без ноги? – Дер’эко пошатнулся и упал бы, когда б Кайлеан его не поддержала.
– Потом, – отрезал кха-дар. – Поговорим потом. Теперь же – возвращаемся домой.
– Но… у меня уже… нет дома.
Ласкольник без слова развернул коня и направился в Лифрев.

* * *

Они обождали, пока не опустятся сумерки, чтобы ни один клиент наверняка не пришел уже к кузнецу. Перевязали пленника, позволили ему отдохнуть и принялись допрашивать.
Кайлеан думала, что Ласкольник поставит на ноги весь чаардан, а то и весь город, однако ничего такого не произошло. Он запретил. Когда похитителя распяли на полу в кузнице, только семья кузнеца, она и кха-дар знали, что произошло.
Она хотела присутствовать на допросе, но ей запретили. Анд’эверс и кха-дар – оба, словно ведомые единой волей:
– Нет, дочка. Ты не станешь на это смотреть.
Ласкольник стоял к пленнику спиною – тот, нагой, потный, хлопал в его сторону выпученными глазами. Казалось, того и гляди перекусит деревяшку, что воткнули ему в зубы.
– Он убил тетю.
Она не знала, что можно сказать еще, да и слова в этот момент ничего не значили. «Убил тетю» прозвучало точно так же, как «испек хлеб» или «напоил коней». Она сосредоточилась на их звучании, поскольку, если бы позволила скрытой в них истине проникнуть в ее душу, то просто ревела бы, свернувшись клубком. Пока не время, пока у нее есть работа, даже если придется лично снять шкуру с этого сукина сына.
Пленник заглянул ей в глаза и напряг мышцы так, что затрещали ремни.
Ласкольник ласково прихватил его за подбородок, повернул лицом к себе. Поглядел на него в упор:
– Нет. Если ты останешься здесь, с нами, – это тебя изменит. Поверь, одно дело – зарубить кого-то саблей или послать в него стрелу в битве, а совсем другое… допрос. Освободи это, Кайлеан.
– Что?
– Освободи это. Заплачь, как плачут сейчас девушки, разбей посуду, как Эсо’бар, расцарапай себе грудь, побейся о стену фургона, как делают близнецы. Не сдерживай этого, иначе оно сожрет тебя изнутри.
Она дернула головой и высвободилась из его руки:
– Не сумею, кха-дар. Пока что нет. Я должна знать кто. Кто приказал ему приехать сюда.
– Мы узнаем.
– И скажешь мне?
– Если смогу.
– Если сможешь? – Она приподняла брови и оскалилась в дикой гримасе.
– Если смогу, – повторил он, будто не заметив выражения ее лица. – Ступай уже.
Он выпроводил ее, потом повернулся и закрыл легкие двери. Огонь в горне рисовал на плетеных стенах кузницы гибкие тени.
Она смотрела на них, стояла, будто вросши в землю.
Бердеф был уже рядом. Он не сопровождал ее при посещении семьи, не успел вернуться вовремя. И вот теперь ей казалось, что его лохматое присутствие никогда ее не покинет. Он не нырял в страдание, как человек, знал боль утраты, но в этот миг самой важной для него была рана в душе Кайлеан. Он отрезал ее от отчаяния, ослаблял приступы тоски.
Если бы не это, она бы выла в небеса.
Не помнила, сколько времени так вот стояла. Час? Два? Не имело значения. Сначала изнутри кузницы доносился лишь звук раздуваемых мехов, что сопровождался радостным танцем теней на стене. А потом началось.
Тихий шепот, еще более тихий ответ, еще вопрос, потом длинная фраза, выдавленная перехваченным от ужаса горлом, краткий острый ответ. И снова. Вопрос, ответ, вопрос… она не слышала слов, не старалась их понять, вслушивалась в их мелодию. Спокойствие, решимость и уверенность в себе – в одном голосе, страх, ужас и беспомощность – в другом. И внезапно в голосе этом проявился отпор. Кто-то повторил вопрос, ответ был еще короче, сопровождался чем-то вроде плевка. Похоже, пленник пришел в себя от шока и собрал остатки отваги.
Она хорошо представляла, что сейчас будет. Очередной вопрос не прозвучал, мех принялся дышать интенсивней, а через миг раздалось шипение. Отвратительное, влажное и мокрое, будто закаляли кусок железа в кадке. Не было крика – только сдержанный, из-под кляпа, вой. И отзвук тела, что мечется по земле.
А потом снова вопрос, заданный тем же тоном, что и предыдущий. И шепот, умоляющий, горячечный, прерванный всхлипом. И звук втыкаемого в глотку кляпа. И снова дыхание меха и шипение.
И очередной вопрос.
Она стояла под кузницей, где горн раскалялся и темнел, когда на фоне мечущихся огней появился абрис мощной фигуры с молотом в руке, и она услышала нечто, что могло быть только звуком разбитой кости. Потом пленник плакал, молил и стонал. Блевал и давился.
Очередные вопросы, один за другим, заданные тем самым спокойным, равнодушным тоном. Ласкольник – медленно доходило до нее, – ее кха-дар, был не только ходячей легендой степей. Говорили, что начинал он как изгнанник, пока судьба и военная память не привели его пред лицо императора. А во время войны? Скольких пленников он ломал таким вот образом, потому что информация оказывалась в сотни раз важнее, чем правильные поступки? Наверняка не лично, наверняка хватало, чтобы как генерал он приказал кого-то допросить, чтобы послал разведчиков захватить языка, – одно это уже приводило к прижиганию пяток и вырыванию ногтей. Что нужно иметь в себе, чтобы делать такие вещи? Как после такого засыпают?
Она тихо отступила, повернулась и пошла, пока не оказалась за кругом фургонов. Кузница стояла на окраине Лифрева, за ее границами открывался вид на степи. Луны не было, но из-за этого звезды сверкали особенно ярко. Она сложила руки на груди и оперлась о фургон. Пес все еще сопровождал ее, на этот раз печаль его стала еще отчетливей. А может, это ее печаль? Она потянулась в глубь себя.
Тетя? 
С той поры как они вернулись с пленником в кузницу, Кайлеан ощущала ее, как ощущала бы чье-то присутствие в пустой дотоле комнате. Была она здесь, не ушла. Ждала чего-то, она же боялась ее вызвать.
Тетя появилась внезапно, без предупреждения. Взглянула на Кайлеан.
Прости меня, тетя. Прошу. 
Ей не было нужды произносить эту мысль вслух.
Тетушка лишь улыбнулась, а потом дотронулась до ее щеки. Здравствуй, ты дорога мне, я тосковала, это не твоя вина .
Если бы я за тобой не прибежала… 
Вее’ра медленно покачала головой. Духи всегда были немы, лишены материальной сущности, они не могли говорить. Разве что знали анахо’ло .
Мой выбор. Я знала. 
Из-за меня только зло. 
Улыбка тетушки была такой, как и раньше.
Глупая коза. Уговор заключен. Караваны отправятся. У нас есть шанс. 
Что-то промелькнуло рядом и растворилось в ночи.
Умер. Бедный парень. 
Кайлеан улыбнулась Вее’ре. Лишь она могла сказать так о своем убийце.
Я люблю тебя, тетя. 
Она исчезла в миг, когда Ласкольник встал над Кайлеан:
– Он умер.
– Я знаю. Что сказал?
– Не могу тебе этого раскрыть, дочка. Это дела… Все худо, а еще слишком рано.
Он на миг остановился, словно ожидая вспышки злости. Она молчала.
– Когда-нибудь объяснишь мне?
– Да. Обещаю.
– Хорошо. Что с Первым? Кузнец сказал?
– Никто, кроме семьи, не видел его в седле. Они будут молчать. Анд’эверс… гибок. Но все зависит от Дер’эко. Согнет ли он свою, хм, фургонскость. Понимаешь?
– Конечно. Я с ним поговорю. Я и остальные. И… что ты пообещал дяде?
Он даже не вздрогнул:
– На их возвышенность можно попасть, идя на север и обойдя Олекады с востока. Они именно так и собирались двинуться. Это означало бы, что миль через пятьдесят или чуть побольше им пришлось бы сражаться за каждый шаг. Это самоубийство.
– А потому?
– Я, Генно Ласкольник, – начал он, словно читая с листа, – генерал Первой Конной армии, клянусь, что найду им другую дорогу на Лиферанскую возвышенность. Такую, о которой никто не догадывается. Ради женщины, что мечтала вновь идти в караване и с котелком супа встала против пятерых вооруженных бандитов. Я клянусь гривой Лааль Белой Кобылы. Ты слышала, Кайлеан? Ты – меекханка и приемная дочь верданно. Никто не был бы лучшим свидетелем.
– Я слышала, кха-дар.
– Хорошо. Значит – услышано.
Ласкольник повернулся и отошел. И только через миг она почувствовала тянущийся за ним запах крови и горелого мяса.
Всякий сам несет свой камень.
И все, что с ним связано.

Вот наша заслуга

Небо еще оставалось темным, а от гор дул холодный пронзительный ветер, когда Дерван вышел из постоялого двора. Поправил полушубок, дохнул в огрубевшие ладони, потер их энергично. Он мерз. Зима все не хотела уходить, напоминала о себе, особенно такими ночами, как эта, посеребрив инеем окрестности, а этот старый скряга Омерал не позволял разжигать печку чаще раза в день, так что выбираться из постели в сером рассветном сумраке всегда представляло собой изрядную проблему.
С утра обязанности его были простыми: накормить животных в коровнике, принести дров из сарая, разжечь кухонную печь и поставить воду для каши. Все должно быть готово до того, как встанут остальные. Такова уж судьба самого младшего на постоялом дворе.
Две коровы и четыре козы не требовали слишком много ухода: охапка сена и ведро воды – вот и все, что им было нужно, дрова уже нарублены, а колодец – не слишком глубок. Обычно все занимало у него не больше четверти часа.
Он поднял глаза, внимательно оглядывая стену густого леса, который, хоть и отдаленный на полмили, постоянно пробуждал неопределенное беспокойство. Дерван не любил леса, избегал его днем, боялся ночью, а наибольший страх испытывал перед самым восходом солнца. Возможно, оттого, что лес в это время выглядел наиболее страшно, будто огромная сумрачная тварь, которая прилегла у ног мощных великанов, готовая каждое мгновение вцепиться ему в глотку.
Над лесом – казалось, камнем добросить можно – нависали Олекады. Нависали, склоненные вперед, мрачные и неприступные. Дикие скалы, черные на фоне розовеющего неба, они выглядели словно фрагмент декораций в огромном теневом театре. Через час, как посветлеет, они проявят свои формы, пугая мир растрескавшимися скальными лицами, издеваясь над весною белыми шапками, выставляя напоказ щербины перевалов – казалось бы, ласковых, но настолько же непреодолимых, как и отвесные пропасти.
Дерван широко зевнул. Честно сказать, он любил эти утренние минуты. Никаких криков, толчков и беспрестанного принуждения к работе. Он мог трудиться в таком темпе, как ему было удобно, и никто его за это не журил. Мог остановиться, когда хотел, поглазеть в светлеющее небо, погреть руки у раскаленной печи. На минутку он мог вообразить себе, что на постоялом дворе остался только он один, что трое других парней, старый Омерал и его бурчащая, злобная жена исчезли, сбежали, оставив его одного. Тогда бы он мог радоваться, и даже подгоревшая каша, чуть умащенная шкварками, казалась бы вкуснее.
Он зевнул снова и двинулся к скотному сараю. Стоя в его дверях и игнорируя нетерпеливое помыкивание коров, бросил взгляд на дорогу, к которой притулился постоялый двор.
Двадцать четыре фута шириной и четыреста двенадцать миль длиной. Столько насчитывал тракт, что начинался у подножий Кремневых гор, пересекал Годенское плоскогорье, Ловен, Лав-Онэе, чтобы закончиться в Дулевее, у восточного отрога Ансар Киррех. Труд, вложенный в эту дорогу, превосходил человеческое разумение, поскольку меекханцы не признавали такого понятия, как природные препятствия. Возвышенности, если решалось, что те слишком отвесны, прокапывали, реки перескакивали по мостам, болота осушались, озера засыпались, а темные леса проходились насквозь.
Дерван знал от купцов, странствующих вдоль восточных провинций, как выглядит тракт и как его строили, но все равно едва мог себе это вообразить. Гигантские армии рабочих, что режут, словно муравьи, шрам на лице мира. И так – годы напролет. Но прежде чем Дерван попал сюда, он жил вблизи каменоломни, откуда брали строительные материалы, и собственными глазами видел, что все рассказы об упорстве южан – истинная правда. Только они и могли что-то такое выстроить: вырвать, выцарапать половину горы, а потом перенести ее на новое место и уложить на землю в виде каменных плит. Всегда, когда он ступал на дорогу, охватывало его почти мистическое чувство, что – вот он идет по горам, силою человеческой низведенных до уровня земли. И лишь затем, чтобы люди могли торговать.
Ибо торговля была кровью империи, а дороги – ее венами. Дважды в год, когда приходила поздняя весна, а потом позднее лето и начало осени, когда сады и виноградники клонились под тяжестью плодов и приближалось традиционное время забоя скота, на дорогах Меекхана появлялись десятки тысяч купеческих возов. Зима и ранняя весна, как теперь вот, были временем полусна, когда по дорогам грохотало куда меньше колес. Тогда в таких маленьких постоялых дворах, как у них, наступало время затягивать пояса. Купцы тогда показывались нечасто – если показывались вообще.
Коровы приветствовали Дервана спокойным мычанием. Он наполнил кормушку, бросил немного сена нетерпеливо мекающим козам и проверил воду в поилках. Сено тоже заканчивалось. Один из слуг, работавший здесь дольше его, утверждал, что постоялый двор выстроили, особо не подумав. От Блеркга, лежавшего к югу, было девять миль, до находящегося к северу Валенера – десять. Купеческий фургон, едущий по имперскому тракту, без проблем проходил двадцать миль ежедневно. Легко подсчитать, что большинство одолевали дорогу между двумя крупными городами Лав-Онэе без необходимости задерживаться на ночлег. А потому на их постоялом дворе останавливались купцы, которых хватало лишь на одного коня и которые предпочитали не рисковать, что он падет по дороге, а еще – пешие мелкие ремесленники, торговцы, что тащат на спинах дело всей своей жизни, фокусники с артистами да прочая голытьба. И все же бо́льшую часть года их было достаточно много, чтобы на постоялом дворе никто не голодал и не жаловался на недостаток работы.
На подворье фыркнул конь.
Дерван замер, опершись о коровий бок. Моргнул, не обращая внимания на пробежавшую по телу дрожь, и согнулся, прислушиваясь. Может, показалось?
Конь фыркнул снова и ударил копытом в землю.
Паренек осмотрелся в темноте внутри сарая – ведерко для воды, несколько мотков веревки, кусок цепи, вилы. В голове его неслись наперегонки мысли, правя к единственному выводу.
Он не слышал тарахтенья колес, значит, не повозка, а просто конный. Был рассвет, ранний, небо на западе все еще мигало звездами. До ближайшего города – девять миль, поблизости ни одного села. Всадник, если отправился из города, выехал бы темной ночью, а ворота не отворяются до самого восхода солнца, разве что трактом идет курьер с некоей важной вестью. Но курьер орал бы во всю глотку насчет воды коню и вина себе. А этот стоял и молчал.
Единственным конным, который мог бы появиться в этот час, был какой-нибудь бандит с гор. Олекады близко, а в конце зимы голодали и бандиты тоже. Отчаявшись, они могли вылезть за линию леса и напасть на постоялый двор.
Он еще раз взглянул на вилы.
Осторожно, на цыпочках, подошел к двери и прижал глаз к щели. Конь стоял на середине подворья один, с пустым седлом, свесив голову. Дервану хватило лишь раз взглянуть, чтобы понять: перед ним не животинка горных разбойников. Те ездили на маленьких, приземистых и мохнатых кониках, а этот жеребчик был высоким, рослым и длинноногим. Собственно, как курьерский скакун. Только что их лошади не носили такой тяжелой, богато украшенной сбруи и не были обвешаны котомками. Нет, это вовсе не конь бандита или гонца.
Дервану потребовалось несколько ударов сердца, чтобы до него дошло, какой это шанс. Одинокий скакун без всадника с набитыми вьюками на спине. Богатство.
Забыв об осторожности, он толкнул двери и вышел во двор.
Медленно, чтобы не вспугнуть животное, он начал приближаться к нему. Конь покосился и фыркнул эдак… вызывающе. Дерван не разбирался в таких скакунах, чаще всего имел дело со спокойными купеческими ломовыми и полукровками, широкогрудыми, толстокостными флегматиками, что могли хоть целый день тянуть, не протестуя, груженый фургон. Им в башку никогда не приходило, что человека можно укусить, лягнуть или стоптать. Но этот выглядел совсем по-другому.
Массивная грудь, сильные ноги, мощный зад, пропорции быстрого скакуна. Ну и только сейчас Дерван приметил, что из-под вьюков выглядывает сагайдак с луком и стрелами. Кем бы ни был владелец коня, наверняка он не вел спокойной жизни. Светлая полоса, бегущая чуть повыше передней правой ноги скакуна, не могла быть не чем иным, как шрамом. Конь этот не единожды принимал участие в сражениях и, судя по тому, как бил копытами в землю, нисколько не боялся чужаков. Боевое животное.
Эта мысль заставила Дервана остановиться. Насчет военных скакунов его предупреждали не раз и не два. Такая животинка и убить может.
Конь, словно почуяв его неуверенность, сделался неподвижен. Опустил голову и замер. Дерван подождал минутку и, собравшись с духом, сделал шажок вперед.
Конь вскинул голову и фыркнул с явной издевкой. Потом чуть-чуть поворотился и отмахнулся правой задней ногою, словно проверяя, насколько далеко до человека и удастся ли его лягнуть. Парень отступил.
– Не играй с ним, Торин. Он не пытается тебя украсть… кажется.
Дерван аж подскочил.
Она вышла из-за корчмы. Была почти с него ростом, по-мужски одетая. Светлые волосы заплетала в короткую косичку, из-за чего выглядела словно маленькая девочка. Казалась бы безоружной, если бы не кожаный доспех и пояс, который она как раз застегивала. На поясе с одной стороны висела сабля, с другой – тяжелый кинжал.
– Он зол, потому что не успел выспаться, – пробормотала она, обтряхивая штаны. – И теперь охотно кого-нибудь укусил бы или пнул.
Она смерила его взглядом:
– А если бы ты попытался его украсть, мне после полдня пришлось бы чистить его копыта от крови.
Мальчуган сглотнул, понимая, что движение кадыка выдает его с головой. И сразу же почувствовал злость. Он не был проклятым богами вором, честно зарабатывал на кусок хлеба!
– Я думал, что он сюда приблудился. Закон тракта гласит, что такой конь принадлежит тому, кто его нашел.
– Я об этом знаю, потому и говорю, что не думаю, будто ты хотел его украсть, – скривилась она. – Далеко отсюда до Валенера? – поймала она его врасплох своим вопросом.
– Десять миль, э-э… сударыня.
Она кивнула, и в глазах ее затанцевали искорки.
– «Сударыня». Как мило. А дорога до Кехлорена открыта? – Она щелкнула пальцами, и конь подошел к ней, словно собачка. Фыркнул ей прямо в ухо, явно сердито, но она не обратила на это внимания, все время поглядывая на Дервана.
Кехлорен? Он помнил, что тракт за каких-то три мили перед городом дает отросток к востоку, в сторону замка, где вроде бы стояло какое-то войско. Но о самой дороге он не слыхал ничего, потому что ни один из их гостей никогда туда не собирался.
– Не знаю, – он поколебался, – но будь с дорогой что-то не так, то мы видели бы имперских строителей, что направлялись бы в ту сторону. Два года тому назад, когда река вышла из берегов и подмыла путь, в сторону крепости отправилось пятьдесят повозок с рабочими и материалами. Потому, думаю, все в порядке.
Она кивнула, как если бы его размышления ее удовлетворили.
– А где здесь ближайший водопой или река?
– Три мили отсюда, в сторону Валенера, течет Малава. Там купцы часто поят животных, но у нас тоже хороший колодец… – Он указал на сруб. – Вода чище, чем в реке.
Она улыбнулась, прищурясь. А потом, прежде чем он успел понять, что к чему, уже была в седле. Сидела в нем так свободно, будто там и родилась.
– Поэкономьте ее, – посоветовала. – И скажи корчмарю, что те, кто придут, охотно заплатят за чистую воду, если цена не будет слишком высока. Но наверняка не заночуют здесь.
Она развернула коня.
– И еще скажи ему, что в ближайшие дни можно будет не опасаться разбойников. Спасибо за информацию. – В воздухе блеснула серебряная монетка.
Он знал, что никому не расскажет об утренней гостье, потому что кабатчик использует это против него. Потому что отчего он не уговорил девушку на завтрак? Или хотя бы на кружку теплого пива? И вообще, что это значит, что они могут не опасаться разбойников?
Дерван все понял только после полудня, когда первые фургоны загремели по тракту окованными колесами.

* * *

Едва только Кайлеан вернулась на дорогу, она отпустила поводья и позволила коню перейти в галоп. Ей требовалось опорожнить мочевой пузырь, а этот богом забытый постоялый двор оказался единственным защищенным местом, какое они повстречали, покинув город. Правда, был еще и лес, но она бы предпочла помочиться посредине дороги, чем въезжать меж деревьев.
Пока она разговаривала с парнем, Дагена, Кошкодур и Йанне изрядно обогнали ее, но это оказалось как раз кстати. Торином владело дурное настроение не только из-за необходимости выезжать ни свет ни заря, но и оттого еще, что было ему холодно. У нее и самой задница примерзала к седлу, на юге весна давно уже укрыла все Великие степи новыми травами, а здесь они словно откатились во времени на целый месяц. На полях и лугах слева от нее даже побега не было видно, дыхание сгущалось облачком перед лицом, а с гор тянуло холодным, влажным воздухом.
Преодолев небольшую возвышенность, она узрела остальную группу где-то в четверти мили впереди. Ехали они рысью, стремя в стремя, кони чуть парили в холоде. Как видно, прошли галопом немалый кусок дороги. Дагена оглянулась через плечо и помахала ей. Кайлеан пустила коня в короткий карьер.
Она догнала их за несколько десятков ударов сердца. Торин неохотно сдержал бег, идя боком и грызя удила. Ему не хватало движения, погонь и битв; вместо этого они вот уже десяток дней ехали имперским трактом, скучным и ровным, как стол. Единственным развлечением были дорожные столпы с выписанным на них расстоянием. Дагена от скуки подсчитывала их и нынче дошла до ста пятидесяти. Сто пятьдесят миль за десять дней. В жизни бы не подумала, что такое возможно.
– Ну и как постоялый двор? – Кошкодур ухмыльнулся украдкой.
– Дыра, да еще и нищая.
– Какие-нибудь миленькие кабатчицы?
– Я внимания не обратила, но был вполне милый паренек. Можешь завернуть, если хочешь…
– Может, на обратной дороге. Если он хорошенько побреется…
Йанне усмехнулся, Дагена возвела глаза к небу. Это и был результат десятка дней в дороге – постоянно в головном дозоре, постоянно вчетвером. Через пару дней разумные темы для бесед у них закончились, а окрестности как-то не подбрасывали новых. Справа от них все время раскидывался хмурый лес и встающие над ним горы, слева – настолько же хмурое плоскогорье, представлявшее собою бо́льшую часть Лав-Онеэ, наиболее скверной и печальной провинции империи. Туманная, дождливая и влажная страна, о которой говорили, что праздник лета и праздник осени выпадают здесь на один день. С утра объявляли первый, а после полудня, когда солнце уходило, побыв тут несколько минут, – второй. На самом деле единственным богатством Лав-Онеэ являлись длиннорунные овцы и козы, из шерсти которых ткали плащи для имперской армии и сукно для всех, кто искал дешевого и солидного материала. Животные здесь были столь же многочисленны, сколь и непритязательны, обеспечивая некоторый быт местным обитателям. Они да, конечно же, имперский тракт, каковым всякий год текла река живности. Отец ее всегда повторял, что, если бы не торговля, провинция передохла бы с голоду.
Только вот теперь тракт будет заблокирован на десяток дней, как минимум, а может, и дольше. Имперские приказы нужно выполнять без малейшего сопротивления.
– Когда будет съезд в сторону гор? – спросил Йанне.
– Мили через три-четыре. За рекою.
Даг покивал:
– Река, точно. Кто-то хочет проехаться и проверить, что там с мостом? Как она вообще называется?
– Малава. Говорят, что там есть водопой, а потому должен быть пологий спуск к воде. И давайте не разделяться. Как доберемся до места – там и увидим, что и к чему. Если что пойдет не так, мы сумеем вернуться и предупредить остальных.
– Хорошо.
Снова тишина. Они и так проболтали больше времени, чем вчера за весь день. Ну что ж, вчера не было настолько необычных событий, как сиканье под стеною дешевого кабака и проверка состояния ближайшего моста. Хотя если его строили имперские инженеры, то наверняка он стоял крепко, словно скала. Но даже скала имеет пределы прочности, а этот мост вскоре ожидает серьезное испытание.
Кайлеан осмотрелась по сторонам. Дагена, Йанне, Кошкодур. И она. А еще Нияр, Лея и Файлен за ними. Семеро. На тот момент – все, что осталось от чаардана Ласкольника. И они не были уверены, что все еще можно их так называть. Ибо что за чаардан Ласкольника без Ласкольника?

* * *

– Меня зовут Генно Ласкольник, хотя, как некоторые, полагаю, знают, «Генно» – всего лишь прозвище. Мать моя дала мне имя прапрадеда, Вульгрефгерех. Я предпочитаю Генно. Как вы все знаете, в венах моих нет и капли меекханской крови, но, несмотря на это, я сделался генералом империи и, как говорят льстецы, создал первую истинную конную армию Меекхана. Это неправда – я не создал ее. Сделали это меекханские офицеры, я же лишь два года не позволял использовать ее в битве, пока не стал уверен, что она справится. Доныне некоторые вспоминают мне об этом со злостью, полагая, что я слишком долго выжидал и что из-за этих проволочек мы проиграли битву при Гренолите, где пало восемнадцать тысяч солдат. Но я знал тогда и знаю сейчас, что я поступил как нужно. Командиры пехотных подразделений, которые обескровливали свои отряды в схватках с се-кохландийцами, отсылали в столицу мольбы о кавалерии, о коннице, которая поддержала бы их на поле. Потому что правда такова: пехота может отбить всадников, может выстоять под любой их атакой, может даже заставить их бежать, но никогда не сумеет их разбить и вырезать. Потому что для вырезания конницы нужна собственная кавалерия. И потому первые два года войны мы учили кавалерийские полки, набирали наемников на южных равнинах и придавали их в поддержку пехотным отрядам. Ко всякому – по чуть-чуть. И потому всегда, как доходило до битвы, у кочевников было десять всадников на одного нашего. Потом появился я, а император дал мне свободу действий – и в следующие годы войны пехота почти постоянно сражалась в одиночестве.
Приближалась полночь, когда они собрались в опустевшей по такому случаю конюшне. Старый Аандурс уверил, что никто не станет им мешать. Каждый, согласно обычаю, принес светильничек, свечу либо масляную лампадку, и теперь внутренности помещения освещали лишь они. Двадцать четыре мигающих огонька.
– Вот и вся моя заслуга: два года кряду я не допускал, чтобы вновь созданные отряды всадников отсылали на битву по одному-двое. Я хотел создать конную армию, как минимум, в тридцать тысяч сабель, поскольку без нее Меекхан проиграл бы войну. И мне это удалось, но за два года в больших и малых битвах погибли восемьдесят тысяч человек, а кочевники опустошили половину северных провинций. Потому что это вторая истина при битве пехоты и конницы. Если пехота сломает кавалерию, никогда не сумеет ее догнать и добить. Если всадники сломают пехоту – выбьют ее всегда. Восемьдесят тысяч убитых солдат – вот моя заслуга.
Все задержали дыхание. Кайлеан стояла чуть в стороне, воск, оплывающий по маленькой свечке, обжигал ее пальцы. Не лги перед пламенем – это обычай, знакомый и исполняемый всеми. Меекханцы привезли его во время покорения, но тот прижился на востоке удивительно быстро. Его называли здесь Отворением. Простой, почти магический обряд. Когда держишь в руке свечу, лампаду или даже кусок горящего дерева, когда стоишь среди друзей – должно говорить правду. Ты произносишь слова, глядя на пламя, а оно поглощает их, записывает их в себе, и ты уже никогда не сумеешь от этих слов отречься. Молодожены приносят клятвы друг другу, держа свечи в руках, купцы подписывают самые важные договора, одной рукою притрагиваясь к подставке лампы. Умирающему зажигают свечу, дабы он не уходил в темноте и дабы последние его слова не пропали. Огонь – это истина и очевидность.
– После выигранной битвы за Меекхан на меня обрушились все почести, какие только могут обрушиться на человека. Доныне надлежит мне привилегия обращаться к императору по имени и в любой момент, когда только я пожелаю. Конечно, это не считая золота, земель и титулов. – Ласкольник замолк, и казалось, что, засмотревшись на пламя, он видит старые дни, чудесные почести в столице, приемы и парады в свою честь. – Вот моя заслуга. Первые послевоенные годы я был в Новом Меекхане одним из наиболее важных людей. Мужчины старались заполучить меня за свой стол, женщины – в постель. У меня было… у меня есть имение под городом, в котором стоит дворец, весь из мрамора и алебастра, занимая место с четверть Лифрева. А на виноградниках, что растут на холмах вокруг, можно выстроить хоть и с полсотни таких городков. Я разводил лошадей, которые должны были бегать быстрее ветра, и – волосами Лааль клянусь – мне это удавалось. Пять лет кряду мои кобылки занимали первые места в Больших императорских гонках, я был славен, богат и силен. Но я не меекханской крови, а императорский двор – это место развлечений для скучающих аристократов из Совета Первых. Для них я должен был стать лишь пешкой или, в лучшем случае, малозначимой фигурой, диким варваром, который временно вкрался в милость императора. – Кха-дар странно улыбнулся, обнажив зубы, словно волк. – Вот моя заслуга. Я дал втянуть себя в интриги при дворе, помог выследить и покарать заговорщиков, которые желали добыть для себя новые привилегии. И заплатил за это. На шестой год, сразу перед Императорскими гонками, кто-то отравил трех моих лучших беговых лошадей. Потом кто-то распустил среди наемных работников сплетню, будто я служу Нежеланным и приношу жертвы из людей, и тогда половина винограда сгнила, поскольку никто не хотел его собирать. Позже мне попытались подбросить компрометирующие документы. А потом – хотели обвинить в насилии.
Он снова блеснул дикой ухмылкой и замолчал. Потом, все еще всматриваясь в огонек, продолжил рассказ:
– Я нашел человека, которому поручили отравить моих лошадей, а поскольку это оказалась княгиня высокого рода, я вызвал на поединок ее старшего сына и убил его. Потом вспомнил, что у нее есть еще пара сыновей, которые не смогут отказать мне в сатисфакции. Так я превратил обычного врага во врага смертельного. Для работы на винограднике я приглашал людей с дальних сторон, щедро им приплачивая. Компрометирующие бумаги я показал имперским Крысам, а они на раз-два нашли того, кто их сварганил. Семью девушки, что хотела обвинить меня в насилии, я приказал поставить перед имперскими ясновидцами. Больше я о ней не слышал. Вот моя заслуга.
Впервые Ласкольник отвел взгляд от свечи и осмотрелся вокруг. Это он приказал им встать с огнем в руке в самую длинную ночь зимы, когда в заснеженных степях буйствуют морозные вихри. Кайлеан не до конца понимала зачем, однако даже слепец заметил бы: что-то происходит.
Со смерти тетушки, со времени неудачной попытки похищения, Ласкольник ни разу не появлялся нигде в одиночку. Его всегда сопровождали несколько человек. Между Лифревом и окрестными заставами начали курсировать многочисленные гонцы, гости из дальних регионов империи приезжали с просьбами о встрече с генералом, а поблизости от города постоянно кружила одна из сотен. Теперь, чтобы схватить или убить Ласкольника, понадобился бы десяток вооруженных людей.
Чаардан тоже трудился. Она и сама ездила с письмами в самые разные места: на военные заставы, в города-лагеря Фургонщиков, к верданно, к странным людям, которых она ни за что бы не стала подозревать в знакомстве с кха-даром. И она все больше раздражалась. Ласкольник и словом не выдал, что именно он узнал от неудавшегося похитителя, ее семья в один прекрасный день собралась и переехала в Манделлен, Бердеф появлялся и исчезал, когда хотел. Она ощущала себя словно кусок деревяшки, попавший в ручей и теперь несущийся в неизвестность.
А потом легли снега, и в несколько дней все замерло. С месяц все сидели на месте и кисли в предположениях. А это никогда не обещало ничего хорошего.
Ласкольник продолжил:
– Следующие десять лет я развлекался в столице как один из Совета Первых. Я обрел союзников по интригам, увеличил число врагов, отдавших бы половину состояния, только бы меня уничтожить. Но, пока армия стеной стояла за меня, а император принимал меня днем и ночью, я оставался слишком крепким орешком. И мне это было по нраву. Власть, унижение врагов, награда лояльным людям, взгляды и шепотки, когда я шел коридорами императорского дворца. И мысли – это я, варвар из восточных степей, ублюдок, не знающий собственного отца, хожу в шелках и бархате по полам из алебастра, а вы сгибаете выи, сукины дети, – закончил он сквозь стиснутые зубы. – И случилось так, что женщина, которая некогда приказала отравить моих лошадей и сына которой я убил, потеряла и двух остальных. Я не имел к их смерти никакого отношения, на сей раз это была не моя игра, но, когда последний из ее сыновей погиб, заколотый стилетами наемных убийц, она повстречала меня в коридорах и проговорила: «Ты такой же, как и мы. Мы выиграли, генерал Ласкольник».
Кайлеан посмотрела на окружающие его лица. Все выглядели заинтересованными рассказом командира, словно слушали его впервые. Даже те, кто ездил в его чаардане с самого начала.
– Помню, что, услышав эти слова, я остановился как вкопанный и некоторое время не мог и с места сдвинуться. Бормотание старой, сломанной женщины в траурном платье, без малого обезумевшей от боли, не могло ничего значить, однако я почувствовал себя так, словно меня стеганули кнутом по спине. Я подошел к ближайшему зеркалу и взглянул в лицо чужаку. Гладковыбритому, с напомаженными, модно обсыпанными золотой пылью волосами, в бархатном кафтане и вышитом шелковом плаще. Чужаку, которого я не узнавал. Глаза, словно кусочки стекла, твердые, безжалостные и холодные: были это глаза кого-то, кому я не доверил бы и обрезанного орга. Передо мной стоял один из тех, кого я некогда презирал, – интриган и дворянин. И правда такова: я сбежал из столицы не от интриганов, которые против меня злоумышляли, но от тех интриг, чьим творцом был я сам. Я сбежал от чужака в зеркале.
Кха-дар склонил голову, прикрыл глаза. Некоторое время казалось, что он уже не отзовется.
– Закончим позже, если позволите. Я открыл, я же и закрою исповедь пламени.

* * *

Мост походил на большинство меекханских мостов. Был шириной с дорогу, имел четыре опоры и арки высотой в пять футов. Собственно, все мосты, по которым они проезжали по дороге, выглядели почти одинаково, различались лишь числом опор – в самом длинном из них насчитывалось восемнадцать. Плиты для этого моста могли вырубить и обработать в каменоломнях, расположенных за сотни миль, а после привезти на место и сложить. Возникни необходимость, их могли использовать для сооружения моста в любой части Меекхана. Имперские инженеры уже давно пришли к выводу, что унификация построек – путь к успеху.
– Ну ладно, кто спустится со мной к реке?
– Ты называешь это рекою, Кайлеан? Да моя струя отсюда добъет до другого берега. Зачем здесь вообще строить мост?
Кошкодур был прав. Малава текла, или, скорее, сочилась, по дну неглубокой долинки и позволяла переехать на другой берег, не замочив коню брюха. Поток не превышал шагов двадцати в ширину, и только одна опора моста торчала посредине реки, остальные стояли на сухой почве. К тому же спуск к воде был широким и удобным и, что самое важное, выглядел безопасным. Засыпанный галькой берег гарантировал, что животные не застрянут в грязи. Дагена похлопала коня по шее.
– Как видно, местным было стыдно признаться, что в окрестностях у них – такой вот ручеек, а потому подкупили картографа, чтобы тот назвал это рекою. Если Валенер – такой же город, как Малава – река, то мы застанем там три мазанки и курятник, верно, Кайлеан?
– Мы не едем в Валенер. Будем ждать остальных на съезде в сторону гор, и там мы и остановимся. А теперь – задание. Взгляни-ка на опору справа.
– Гляжу, и что?
– На нижнюю ее часть.
– Смотрю на нижнюю часть, и что?
– А теперь чуть подними взгляд и скажи мне, на какой высоте заканчиваются следы от водорослей и прочих водных растений.
Вся четверка некоторое время молчала.
– Вот же ж… – Кошкодур взглянул на речку, затем на мост и снова на речку: – Так высоко? Сколько ж это будет? Десять, двенадцать футов?
Она взмахнула рукою:
– Как минимум, пятнадцать. Когда в горах наконец-то растают снега, вся вода польется сюда. Я собственными глазами видела, как махонький ручеек за час превращался в поток, а за два – в реку, отбирая у людей все накопленное за их жизнь. Через несколько – максимум десяток-другой – дней здесь будет стоять ревущая вода. Да такая, что упади кто в нее – он остановится у самого моря. Не смейтесь над здешними реками, это коварные и дикие твари.
Они разглядывали ленивый ручеек.
– Лучше б те снега начали наконец таять, а не то нам может не хватить воды внизу реки, – сказал наконец-то Йанне. – Где поворот к Кехлорену?
– В миле отсюда.
– Поехали уже.
Они миновали мост. Дагена приблизилась к ней и толкнула в бок:
– Какие-то воспоминания, Кайлеан? Ты уже дня три молчишь.
Она задумалась. И вправду, она должна была что-то чувствовать, найти в себе хоть какие-то воспоминания или хотя бы их след. Но – ничего. Олекады запомнились ей слабо, хотя она и провела здесь половину жизни. Горы не вросли в нее, не оставили следа в костях и сердце. Может, потому что ее семья осела здесь едва ли пару поколений назад в поисках легкой жизни, но нашла лишь упорный труд с утра до ночи на куске земли, полученной от местного барона. Она помнила рассказы отца о начале их работы тут. Земля оказалась настолько скверной, что даже козы были не в силах здесь прокормиться. И все же ее семья попыталась. Убрала камни с поля, высадила пару десятков низеньких, устойчивых к морозу яблонь, завела небольшое стадо коз и овец.
Сражалась.
И проигрывала.
Одной из вещей, которые Кайлеан помнила слишком хорошо, было то, что земля умеет рождать камни. Каждый год весной вся семья выходила в поле и собирала их, ссыпая в большие кучи. И только потом начиналась пахота и сев. Следующей весной они снова сперва убирали камни с пашни, а только потом ее засевали. И так без конца. Это она тоже хорошо помнила: их клочок земли, окруженный венком каменных горбов, из которых самые старые успели порасти мхом и лишайниками. Она играла между этими валунами вместе с братьями, нетерпеливо высматривая первые плоды. Она почти всегда ходила голодной. Именно поэтому еще до того, как ей исполнилось семь, она вместе с ребятами научилась стрелять из лука. Заяц, куропатка, даже белка – не было создания, недостойного ее стрелы. Все, что могло попасть в котел, а потом в брюхо, становилось целью.
– Голод, холод и бедность, – произнесла она наконец. – Тут можно выкармливать только коз и овец, немногое вырастет на здешних камнях, а владелец земли выжмет всякий грошик, который ты заработаешь на пашне. Если у кого есть голова на плечах, тот копит годами, только бы отсюда сбежать.
Лучше всего она помнила тот день, когда отец решил отправиться на юг. После войны с кочевниками провинции, лежавшие на границе со степями, с радостью принимали каждую пару рабочих рук, обещая годы освобождения от податей, дармовую землю и многочисленные привилегии. Отец после долгого разговора с матерью выкопал спрятанный в углу избы мешочек с горстью серебра, отправился в город и вернулся с возом, запряженным парой лошадок. Парой лошадок! Впервые в жизни Кайлеан увидела тогда коня вблизи, поскольку раньше они использовали для пахоты соседского вола, оплачивая каждый день его работы.
Она склонилась и похлопала Торина по шее. Кто бы мог подумать, верно?
А потом был путь на юг, въезд в степи, что распахнулись перед ними, словно чудесная, дарящая невероятные возможности страна, – и ночная встреча с бандитами.
И веточка, колющая ее в задницу.
Кайлеан снова вздохнула, так глубоко, что почти закружилась голова. Нет, Олекады наверняка не были ее домом. Уже нет.
И все же судьба пригнала ее сюда, хотя она о том не просила. Почти чувствовала, как эта старая обманщица поглаживает ее по голове и ворчит снисходительно: «Кто бы мог подумать, верно?»
Они минутку ехали в молчании, Дагена не торопила с разговором.
– Мы обитали еще дальше к северу, в каких-то тридцати милях за Валенером. Эти окрестности… Без малого все дворянство, все графы и бароны – это меекханцы старой крови. Осели они здесь сразу после покорения этих земель, после победы над Святыней Дресс. Почти триста лет назад. Святыня эта сопротивлялась яростно и упорно, по всем Олекадам остались развалины горных крепостей, которые меекханцам приходилось захватывать одну за другой. Говорят, даже Кехлорен некогда был крепостью-святыней супруги Господина Бурь. Во время тех войн почти вся местная аристократия погибла, а после меекханского покорения здесь осело множество солдат, и многие из них получили дворянские титулы. Мне дед об этом рассказывал, когда я расспрашивала его, почему мы поселились именно тут. Местное дворянство… – Она колебалась в поиске нужных слов: – Более меекханское, нежели сам император, и охотно селит на своих землях меекханских подданных. Таких, как моя семья. И они убеждены, что те должны быть горды, работая на землях дворянства чистой крови. Даже если человек голодает и мерзнет от рассвета до заката. Давным-давно они заключают супружеские союзы только между своими, считая, что смешанный брак – это позор для рода и всякий, у кого нет хотя бы десятка задокументированных поколений меекханских предков, вообще не должен показываться им на глаза.
– Вы работали на такого дворянина?
Она кивнула:
– Мы держали клочок земли. Работали тяжелее, чем беднота в Лифреве, ели хуже, чем нищие. И все под милостивой защитой баронов и графов с гор.
– Ха, если они здесь все такие… Не обрадуются нашему виду.
– Нет. Но ограничатся игнорированием. В конце концов, перед нами идет императорский указ, а для местных слово императора – свято. Кроме того, у большинства замки построены выше в горах, и они редко из них выходят. Я не думаю, что нас ждут проблемы. Но встречать нас хлебом-солью и зазывать под крышу они тоже не станут. Съезд перед нами.
И вправду, от главного тракта отходила боковая дорога. Настолько же широкая и солидная, хотя явно реже посещаемая.
– Дорога прямая как стрела. Крепость находится в двенадцати милях отсюда. А вот что дальше – понятия не имею.
Они взглянули на стену леса и на встающие над нею горы. Теперь весь план казался безумием. Не обычным безумием, а порождением больного, страдающего многодневной горячкой разума. Йанне откашлялся:
– А вы уверены, что нашли дорогу на ту сторону? Сквозь эти скалы? Надо иметь крылья, словно птице…
– Говорят, нашли. – Кошкодур пожал плечами. – Так утверждает Ласкольник, а я ему верю. Он дал слово. Так что, Кайлеан? Подъедем поближе к крепости или станем ждать здесь половину дня? Только-только светает. Пока подтянутся остальные, будет полдень.
Проклятие, она и сама не знала, как так вышло, что остальные принялись спрашивать ее о решениях. Наверное, как-то оно было связано с тем фактом, что сама она – из этих окрестностей, а наверняка еще и с тем, что горы вызывали у ее товарищей беспокойство. Она огляделась вокруг. Дорожный столб с выбитыми в камне расстояниями до города и крепости, водоотводная канава и пустое поле, поросшее осенней еще, пожелтевшей травою. Тающий иней превратил землю в жидкую грязь. Могли они здесь проторчать и полдня, рассматривая окрестности.
– Ну ладно, ничего ведь не случится, если мы немного отъедем в сторону гор. Только поставим знак для остальных.
Дагена вынула из сумки кусочек древесного угля и мазнула по столбу ниже отметок о расстоянии до замка.
– Едем.

* * *

– Вот моя заслуга. Зовут меня Дагена Оанитер из рода Вегейн племени геарисов. Родилась я в год Дикого Коня, через три лета после того, как утратили мы большинство земель в пользу Золотого Шатра. Моя мать была Видящей, моя бабка – Слушающей. Одна видела духов, другая – их слышала, обе умели пользоваться их помощью. В империи это запретная магия. Согласно Кодексу, Сила может быть направляема лишь живым, сознающим себя разумом мага. Так действуют аспектированные Источники. Чародей черпает Силу, сплетает ее, изменяет и использует согласно своей воле и умениям. Всякий аспект слегка отличен, но все они обладают огромной мощью. – Дагена легонько притронулась к одному из своих амулетов. – В магии моего народа духи помогают взнуздывать Силу. Духи предков, тех, кто не отошел в Дом Сна, духи животных, духи, обитающие в растениях, земле, воде, огне и ветре. Если ты их Видишь или Слышишь, то можешь предложить им службу. Некоторые желают получить каплю крови, другие – тепла человеческого тела или несколько кусочков хлеба, немного пивной пены. Большинство не может сделать ничего, пока не будут закляты в материальный предмет.
Она шевельнула рукою, и костяной браслет на ее запястье тихо стукнул.
– Великий Кодекс гласит, что подобное использование Силы – это зло, что никогда нельзя быть уверенным, не обратятся ли духи против чародея и не вырвутся ли на волю, чтобы сеять погибель, или же – не притянут ли они из Мрака нечто еще худшее. Что только разум должен контролировать Силу, безо всяких посредников. Сказания моего рода уходят на четырнадцать поколений в глубь веков, и я не знаю ни единого, в котором духи взбунтовались бы против шамана. Но для охранителей Кодекса этого мало. Потому мы, как и большинство приграничных племен, прячем своих чародеев. А пока империи важнее лояльность наших воинов, чем предубеждения Кодекса, мы даже не должны слишком напрягаться.
На миг в конюшне воцарилась тишина. Это правда, многие живущие у границы племена использовали магию, о которой внутри империи нельзя было даже вспоминать. Но ради верности этих народов Меекхан закрывал на такое глаза.
– Моя мать и бабка были сильными чародейками, но даже их знаний не хватило во время схватки с се-кохландийскими жереберами. Духи наших предков не сумели противостоять их силе. Мой народ некогда насчитывал двадцать тысяч человек и, хотя был разделен на племена, пробуждал ужас в сердцах врагов. Нынче, хотя уже многие годы царит мир, нас меньше половины от первоначального числа. Многие молодые отказываются от традиций предков, ищут счастья в городах, кто-то вербуется в армию или нанимается в стражу в караваны, другие строят каменные дома и оседают, уподобляясь меекханцам. Это слишком расстраивало мою мать, но еще сильнее – бабку. Они научили меня всему, что умели, а одна из них приняла на себя роль духовного щита, чтобы я не стояла в одиночку на краю между нашим миром и Мраком. Вот так я сделалась последней Видящей и Слышащей в роду Вегейн из племени геарисов. А когда пришла пора выбрать свой путь, я решила идти тропою лука и сабли, прежде чем духи предков не объявят мне, какова должна быть моя судьба.
Она улыбнулась с вызовом.
– А если кому-то из вас это не нравится, мы можем выйти наружу и там об этом поговорить. Вот моя заслуга.

* * *

Дорога, что вела к крепости, ничем не уступала главному тракту. Двадцать четыре фута – наверняка это было любимой меекханской шириной. Когда кочевники обошли Олекады с юга и захлестнули Лав-Онэе, сжигая и убивая во время последней войны, они даже не пытались захватить Кехлорен, один из старейших замков в этой провинции. Потому ведущая к нему дорога была ничем не хуже больших трактов.
Всю войну стоящие поблизости войска беспокоили се-кохландийцев ударами по равнине, строя собственную кровавую легенду. Кайлеан никогда не видела замок вблизи, но слышала о нем даже в родном селении. Говорили, что это настоящее орлиное гнездо, поставленное на вершине горы. И ей было интересно, сколько в этих рассказах правды.
Ответвление от главной дороги проходило сквозь растущий у подножия гор лес. Деревья на сто шагов вокруг были выкорчеваны, а местных жителей обязали следить, чтобы пуща не отвоевала потерянных пространств. Управлялись они с этим самым простым способом, как поняла Кайлеан, увидев стадо коз, за которым присматривали несколько подростков. Местные козы, как она помнила, сжирали все, что хоть как-то напоминало растения, могли даже какое-то время прожить, поедая опилки и старую кору. Пока их постоянно выпасали в этих местах, деревья не имели ни шанса.
Пареньки сонно взглянули на них и вернулись к присмотру за стадом. Четверо вооруженных всадников, что едут в сторону замка, – привычное дело. Только один, должно быть самый младшенький, помахал им. Йанне помахал в ответ, после чего улыбнулся и вытянул руку в сторону. Захлопало, и на рукав куртки уселся ястреб. Кожа заскрипела под когтями, птица взмахнула крыльями и устроилась поудобней. Парень застыл с раскрытым ртом.

* * *

– Вот моя заслуга. Мое имя Йанне Неварив. Семья моя происходит отсюда, с востока. Отец был офицером, кавалеристом Четырнадцатого полка, мать – меекханкой. Познакомились они во время войны, поженились сразу после.
Йанне заколебался, стиснул губы в узкую нить, лампадка в его руке мигнула:
– Я не люблю, не умею долго говорить, но нужно, огонь в руке, нельзя лгать… Их любовь… они не сумели… она хотела, чтоб он принял ее фамилию, неа-Ландос, или по крайней мере начал писать свою по-меекхански, как нев-Арив, а еще лучше – неа-Варив. Многие так делали, это облегчает карьеру в армии… проще подняться в звании… или стать важным чиновником… Он не хотел. Гордился фамилией: Неварив – это старый благородный род… уже во времена Святыни они были известны и уважаемы… Он не хотел отказаться от собственной гордости. Когда… когда мне было шесть лет, мать решила развестись с отцом. По меекханским законам она могла это сделать, если он не обеспечивал ей жизнь, к какой она привыкла. Уж не знаю, к какой, но у нас был большой дом, слуги, фургоны. Отец служил в звании лейтенанта и как дворянин владел крупным куском земли, которую отдавал в аренду другим. Жили мы достойно… Моя мать… жизнь, к которой она привыкла, – это приглашения на балы… встречи… – Он остановился, и казалось, что не выйдет из ступора. – Нет, не стану об этом говорить. Они… расстались, и было столько гнева, что я опасался, не убьет ли он ее. Потом однажды ночью отец прокрался под окно моей спальни, разбудил и забрал в степь. Оставил службу, дезертировал. Следующие девять лет мы жили словно изгнанники. Два коня, два лука, две сабли. Порой месяцы напролет ели лишь то, что удавалось подстрелить, порой целыми днями не ели ничего… От… от чужих людей мы узнали, что у отца конфисковали поместье, лишили звания и все время нас искали. Мать была упряма. Но я быстро рос, в восемь лет выглядел я на десять, в двенадцать – на шестнадцать. Не нашли нас…
Кайлеан глядела на него, словно видя впервые в жизни. Йанне всегда был тихим и неразговорчивым, со своими широкими плечами и шестью с изрядным гаком футами роста он казался воплощением неразговорчивого, медлительного великана, что размахивает топором, словно сабелькой, а над шутками всегда смеется последним.
– Через несколько лет мы вообще перестали скрываться. Отец отпустил бороду до пояса, меня не узнал бы никто, даже родная мать. Мы нанимались в охрану караванов, служили личными стражниками всем подряд. Он… умел только ездить верхом, рубить саблей и бить из лука… этому научил и меня… а затем, когда увидел, как я машу топором, также и маханию им… то есть топором. А потом… умер. Однажды отправился в город перекусить и не вернулся. Я искал его и нашел… Даже не знаю, кто его убил… стрелой в спину. – Лампадка затрещала и едва не погасла. – Я нашел его лишь через пару дней, и то благодаря воронам. Они увидели… прилетели на пир, и я… тоже увидел… Было мне пятнадцать… я остался один в степях и очень, очень хотел его найти… и они его отыскали… для меня. Я умею… могу… птицы… они меня слушаются… порой одалживают глаза… порой я одалживаю им мясо… я не знаю, чары ли это… могу… приказывать им летать надо мною или полететь туда, куда я хочу… или упасть кому-нибудь на голову, но тогда такое чувство, словно они падают на мою…
Он затрясся.
– Когда-то называли меня птичником, и… и всегда бывает так, что со временем кто-то да замечает, что то, что я делаю, необычно… И тогда мне приходится ехать дальше… Я никогда не проведывал мать… за то, что сделала отцу…
Он закрыл глаза, словно эти несколько простых фраз его исчерпали:
– Вот моя заслуга.

* * *

Дорога втянула их в горы почти незаметно. Если бы некто, едучи этим путем, уснул на минутку в седле, через четверть часа, подняв голову, он бы увидел темный камень и высокие стены, обросшие латами мхов. Словно некая тварь сожрала его и переваривает теперь в кишечнике. Строители дороги, вероятно, использовали естественный перевал, трещину в скале, поскольку и речи не могло быть о том, чтобы нечто подобное сотворила человеческая рука. Скалы по обеим сторонам дороги вставали на сотни футов вверх.
– Чтоб их демон… – Кошкодур посмотрел вверх только раз и сразу же уцепился взглядом за конскую гриву. – Это сейчас рухнет.
– Не рухнуло за тысячи лет, не рухнет и теперь. Потом должно быть получше. Пошире.
– Пошире, это когда я вижу все вокруг миль на десять, Кайлеан. А здесь узко, словно в крысиной заднице.

* * *

– Вот моя заслуга. Зовут меня Сарден Ваэдроник, хотя это не мое настоящее имя и фамилия. Я родом из северного Ловена. Все называют меня Кошкодуром, потому что я люблю запах валерианы. Я… я был солдатом, служил под генералом Ласкольником в Сорок втором гвардейском полку, дополз аж до лейтенанта. Сражался с кочевниками под конец войны, принимал участие в битве за Меекхан, в бою под Серентаем и во Второй погоне. И в десятке меньших стычек.
Кошкодур стоял в кругу мигающих огоньков и впервые с тех времен, как она его узнала, казался оробевшим. Не улыбался издевательски, не оглаживал молодецким жестом усы. Если кто и понимал, что именно здесь происходит, – то именно он. Кроме того… Именем Дикой Улыбки Сероволосой, он был некогда офицером, да еще в гвардейском полку. Она знала, что он служил в армии, но полагала, что, самое большее, десятником. Но лейтенант… Это означало, что мог командовать – а наверняка и командовал – целой сотней.
– Лет десять после войны, когда закончился мой контракт, я не стал подписывать следующий, а собрал вещички и вернулся домой. Служба в гвардии, у самой столицы, в мирное время занятие – для скучающих дворянских сынков. На войне даже обычный пастух может подняться до офицера. После каждой битвы мне приходилось нескольким людям приказывать, чтобы обшивали плащи коричневым – а случалось, что и красным, поскольку сотне нужны командиры. Я сам вышел из рядовых всадников, через десятника, младшего лейтенанта, к полному багрянцу меньше чем за пару лет. Но после войны все изменилось. Чтобы получить звание, следовало иметь бумагу, что ты – дворянин, а лучше – меекханский дворянин. Соответствующая фамилия оказывалась куда важнее опыта. В пограничных полках такого нет, там, где железо то и дело окрашивается кровью, бумага значит немного, но в столице без протекции не достичь ничего. Я даже оглянуться не успел, как пришлось отдавать честь говнюкам вдвое младше меня, которые и кочевников-то видывали только по случаю визита какого-то там посольства. Таких, как я, кого во время войны поднимали изо дня на день, а потом – вдруг застопорили на месте, было немало. Неподходящая фамилия, происхождение, неподходящая кровь. И не я один не продлил контракт. Веторм, Авенлай, Кендевисс – вы их знаете – командуют собственными чаарданами, предпочли хлеб наемного забияки императорской плате.
Он внезапно усмехнулся:
– Разболтался я, что купчишка. Не о том собирался. Я вернулся и не знал, что с собой делать. Денег, которые я скопил на службе, хватило на год с небольшим, потому что изрядный кусок я отдавал семье. Потом случалось всякое, порой я нанимался в охрану, порой работал погонщиком скота. Думал даже вернуться в армию, но не в столицу, а вступить в один из приграничных полков. Сабля наверняка бы в ножнах не заржавела. Но нет, судьба распорядилась иначе. Моя семья: отец, мать, трое старших братьев, две сестры… – Он поколебался. – Я никогда не имел с ними слишком тесных связей. Они почти все потеряли во время войны, потом много лет пытались отстроить заново. Им точно не слишком пришлось по нраву, что младший сын, вместо того чтобы увеличивать достояние семьи и вкалывать, словно вол, ездит на парадах перед лицом императора. Но деньги от меня они брали и глазом не моргнув, хоть это меня и не насторожило. Когда отец и мать постарели, мой старший брат взял обязанности главы семьи на себя. Вошел в какие-то подозрительные делишки с местной купеческой гильдией, взял у них в долг деньги, должен был отдать скотом, а скот якобы заболел и подох, а процент рос. Десятилетнего офицерского жалованья едва хватило, чтобы отодвинуть неминуемое на год. Они потеряли все: землю, животных – все, чем они обладали. Родители мои этого не пережили, всегда считали, что без собственного куска земли человек – ничто. Сестры – спасибо судьбе – были уже замужними, с детьми, а братья остались с тем, что унесли на себе. Якобы услыхали, как кто-то хвастается, что болезнь та – никакая не болезнь, а что некто животинку отравил, чтобы не смогли они уплатить долг и чтобы купцы перекупили их землю. Дурацкая история, но они в нее поверили. Потому решили отомстить, и, прежде чем я успел их удержать, один был мертв, второй – тяжелораненым дожидался суда, а последний сбежал в степи, преследуемый, словно бандит.
Несколько человек кивнули – такие истории были обычны. Люди в несколько мгновений теряли семейный достаток, одно неверное решение могло отобрать все, что накоплено за жизнь. Пас ты стадо в плохом месте, выбрал неправильного товарища по делу, одолжил деньги не у тех – и, что важнее, у богатых – людей: можешь жаловаться, но лишь на паршивую судьбу и собственную глупость.
– Когда я обо всем узнал, то сделал что должно. Собрал несколько приятелей и поехал по следу наемников, что гнались за моим братом. Мы добралсь до них чуть ли не в последний момент. Потом мы совершили налет на Андурен, где сидел мой второй брат, раненый. Кто-то об этом слышал?
Раздались бормотания, и, что странно, в большинстве из них звучало нечто вроде одобрения.
– В восемь лошадей мы подъехали под тюрьму, и прежде чем кто-то понял, что и к чему, мы уже гнали в степи. Так вот, ни с того ни с сего, я сделался вожаком дикой банды. Встреться мы тогда, чаардан порубил бы нас на куски. Но возврата уже не было, по крайней мере так я думал, – и началась жизнь бандита. Сперва… сперва я пытался сам делать вид, что это лишь месть за обиды семье. Мы нападали на караваны той гильдии, которая заняла наши земли, уничтожали все, что носило ее знак, захватывали их стада и табуны. Но потом их фургоны начали ездить в группах по двадцать или тридцать, к тому же в окружении с полсотни конных, а потому мы и шанса не имели на них напасть. Тогда я нанял еще людей, но эти не желали сражаться только ради мести. Хотели добычи, коней, вина и женщин. Потому, чтобы удержать их при себе, мы то захватывали табун, невесть кому принадлежащий, то нападали на одинокий фургон или своевольничали в лежащем на отшибе сельце. Так, шаг за шагом, я превращался в конного бандюка, дикого главаря. Держал я людей на коротком поводке, по-военному: никаких насилий, никаких убийств ради удовольствия, дисциплина и послушание. Взамен я вызволял их из проблем, которые смели бы с лица земли любую другую банду. Напоминало это мне старые добрые времена, когда мы атаковали се-кохландийцев, вот только теперь нападали мы на своих. Три года уходили мы от облав, били, где нас не ждали, натягивали нос армии, купеческим гильдиям, закону. Месть ушла в забытье, важны стали лишь слава, гордыня и веселая жизнь. Это было словно игра, я нашел себя в ней – а может, и потерял, да так сильно, что даже смерть братьев, погибших в одной из стычек, не слишком меня расстроила. – Кошкодур глянул на огонек лампадки, им удерживаемой. – Звался я тогда Аэрус Бланковик.
Растущий вот уже несколько минут шум взорвался гомоном. Бланковик? Тот самый Бланковик? Черный Бланковик?
– Наконец я столкнулся с лучшим, чем я. С лучшим среди всех. – Бывший бандит взглянул на командира чаардана. – Услышь я раньше, что Генно Ласкольник вернулся на восток, распустил бы банду и попытался сбежать куда-нибудь в другое место, пусть и на противоположную сторону империи. Но я не услышал… и мы попали в облаву, которую вел кха-дар. Каждая моя хитрость была впустую, всякий фокус оказывался не ценнее дерьма. Мы убегали три дня и три ночи, но погоня не отставала. Полупанцирная хоругвь отрезала нас от реки, а потому мы не могли даже сбежать на ту сторону границы, хотя и это, полагаю, не много бы нам дало. Наконец наутро четвертого дня они до нас добрались – в миг, когда я отдал приказ, чтобы каждый пытался спастись самостоятельно. Это был короткий бой, из тридцати моих людей выжили восемь. Некоторые служат со мной до сих пор.
Гомон и взгляды, бросаемые отовсюду. Кайлеан легонько улыбнулась.
– Я уже приготовился призвать льва и подняться на последний бой, когда появился он, – Кошкодур кивнул на Ласкольника, – и я сразу понял, почему нам ничего не удалось. И тут же возвратились старые воспоминания. Я едва не отсалютовал ему. А он узнал меня, даже не удивился, а потом задал вопрос, я задал ему ответный, то, что он произнес, мне понравилось, и вот я до сих пор езжу по степям.
Он улыбнулся выжидающе. Но, согласно обычаю, никто не промолвил и слова, пока не раздалась соответствующая формула.
– Хотите знать, какой вопрос он задал? Ласкольник спросил, буду ли я ездить для него. Я спросил, что станет с моими людьми. Как он сказал мне позже, это был ответ, который он и хотел услышать. Если бы тогда я не поинтересовался судьбою своих товарищей, он бы приказал убить меня на месте, словно бешеную собаку. И, может, это ему даже удалось бы.
Он осмотрелся, а глаза его внезапно потемнели, будто вечернее небо:
– Я – Двусущный, таким я родился, и никому до такого не может быть дела. Кха-дар об этом знает, знал он об этом уже во время войны. Империя не одобряет подобных умений. И никогда не одобряла, но я не знаю, почему так, поскольку двусущность не опасней призывания демонов или духов, что Кодекс также запрещает, но и не преследует с таким рвением. Моя мать некогда рассказывала мне, что, когда я родился, ее посетило видение большой львицы, которая вошла в комнату и родила львенка. В тот самый миг, когда и я пришел в мир. И с той поры, как исполнилось мне двенадцать, я ощущаю этого льва, сильного вин-неро , что движется рядом со мной. Порой мне снятся сны о мире, где нет людей, а есть лишь львы, серны, олени и буйволы. И я знаю, что он порой видит сны обо мне, о скачке верхом, о рубке саблей. Я… я не изменяюсь в своей сущности, я всего лишь меняюсь с ним местами. Он переходит в наш мир, а я – в его. Тогда… тогда я становлюсь человеком в теле льва или львом с человеческой душою, а где-то там, по той стороне Всевещности, находится лев в теле человека или человек с душой льва. Это опасно – и там, и здесь. Особенно там. Лев в теле человека среди других львов. Я когда-то видел сон об этом, о бегстве, поисках укрытия от братьев, о лишающем ума ужасе. Это нечестная замена, потому я редко ею пользуюсь. Но порой – приходится.
Он вдохнул поглубже, словно только что сбросил с себя невыносимую тяжесть:
– Вот моя заслуга.

* * *

Как она и предвидела, ущелье, которым они ехали, начало расширяться. Стены раздались в стороны, вставали не столь отвесно, поросшие порой не только мхом, но и травами и малыми кустами.
– Согласно рассказам Ласкольника, дорога будет теперь расширяться и вести в долину, в конце которой и стоит змок.
– Я знаю, Кайлеан. – Кошкодур уже успел прийти в себя от первого впечатления. – Поправь меня, если я ошибаюсь, но долина – это что-то вроде дыры между скалами?
– Более-менее. Точно так же, как конь – это кошка с копытами.
– Умняшка.

* * *

– Вот моя заслуга.
Эти первые слова, это почти магическое признание вырвалось из ее уст почти наперекор ей самой. Раскрытие шло по кругу, и она хотела его избежать, но не могла. Конечно же, иное решение существовало, она могла погасить свой огонь, повернуться и выйти в ночь. Никто бы не попытался ее задержать, никто не сказал бы и слова. Она просто перестала бы быть частью чаардана.
– Меня зовут Кайлеан-анн-Алеван, и это мои настоящие имя и фамилия. Я меекханка чистой крови, почти как кобылка с родословной. Происхожу я с севера, из Олекадов, но семья моя родом из центральных провинций…
Теперь она поняла, что дает удерживаемая в руках свечка. Она засмотрелась на танцующий на кончике фитиля огонек, и внезапно, не пойми как, огонек этот сделался центром ее мира. Не существовало ничего другого: конюшни, товарищей из чаардана, прочих огоньков – была лишь она и пламя, удерживаемое ею в руке. Это ему она исповедовалась.
Рассказывала она ему о своей жизни в горах, о тяжелом труде, о голоде и холоде, повествовала о пути на юг в поисках лучшей жизни и о встрече с бандитами. Рассказывала о приютившей ее семье верданно. Некоторые из окружавших ее людей уже слышали этот рассказ, но, даже если б стояла она теперь среди многотысячной и незнакомой толпы – это не имело бы никакого значения. Важен был лишь огонек в руке и ее история. Короткая и запутанная.
Она закончила еще быстрее Кошкодура и Дагены. Но не могла выдавить сакраментального «Вот моя заслуга». Сглотнула раз, затем второй, прикрыла глаза и продолжила:
– У меня был пес, по кличке Бердеф. Он погиб, когда на нас напали бандиты. И остался со мною. Его дух сопровождает меня все время… и… нет, не так – он не волочится за мною, требуя, чтобы я бросила ему кость. Он попросту находится поблизости. Когда мне нужно, когда мне очень это нужно – он помогает мне в битве, дает силу, скорость и дикую отвагу. Благодаря ему я порой могу видеть духов, порой – чувствовать Силу. Он что-то вроде проводника… друга… Посредника между миром духов и нашим. И он никогда меня не подводил…
Она открыла глаза. Сказала это. Сказала это не людям в конюшне, не товарищам по чаардану, несмотря на то что не единожды она сражалась с ними плечом к плечу и многие из них были для нее словно вторая, а может, третья, семья, – но она признавалась во всем пламени. А оно приняло ее слова, мигнуло на мгновение и загорелось ровнее.
– Вот моя заслуга.
Она подняла взгляд и посмотрела прямо на Ласкольника. Он кивнул ей. Она же повела глазами вокруг. Кошкодур, Лея, Дагена, Йанне, Файлен, Нияр, Ландех и другие. Ни в одном взгляде она не увидела презрения. Нельзя презирать слова, что пали в огонь.

* * *

– Думаете, они сумеют удержать необходимую скорость?
Дорога, которой они ехали, все еще была меекханским трактом, но здесь даже имперским инженерам пришлось склониться пред мощью гор и отказаться от простых линий. Путь вдали от торговых направлений медленно изгибался то в одну, то в другую сторону, перепрыгивая ручей, чтобы сразу же резко принять вправо и исчезнуть за поворотом. Ущелье они оставили позади, и теперь над головами их было больше неба, да и взгляд уходил подальше. И все же Кайлеан отчетливо чувствовала, что товарищи ее, дети широких степей, чувствуют себя не в своей тарелке. Йанне, похоже, задал этот вопрос лишь для того, чтобы прервать мрачное молчание.
– До сих пор они справлялись лучше, чем можно было ожидать. А если и нет, – усмехнулась она широко, – Лея их подгонит.

* * *

– Вот моя заслуга. Меня зовут Лея Каменей. Я гарундинка, семья моя происходит с далекого юга, из Малых степей. Малые степи – почти такие же, как и здесь, только они… ну, маленькие. Широкая равнина без следа деревьев, на юге и востоке ограниченная горами, на севере – морем, а на западе она граничит с империей. Мать рассказывала мне о ней. О горячих летах, резких зимах, вёснах, когда травы мягки, словно шерсть молодого зайца, осенях, когда скот делается настолько толстым, что едва может устоять на ногах. Десятки лет империя торгует с обитающими там людьми, охотно нанимает наших воинов в свои полки легкой кавалерии. Когда появились се-кохландийцы, изрядное число молодежи отправилось на войну, ища славы и добычи. Многие не вернулись. Как и мой отец. Мать ждала его три года. Потом продала семейное имущество, загрузила остальное, в том числе и меня, на шестерку лошадок и отправилась на север, чтобы его найти.
Лея усмехнулась огоньку, что держала в руках.
– Женщины в моем племени могут так поступать, они распоряжаются семейным добром, скотом, шатрами и драгоценностями. Но мать моя даже в худших снах не предполагала, что мир настолько велик. Для нее империя – это несколько огражденных стенами городов, прилегающих к нашим степям. Где-то там, на севере, должна идти война, но мать полагала, что до любого места, о котором она слышала, можно добраться за месяц.
Улыбка ее сделалась шире и печальнее.
– Через месяц мы были в половине дороги от Кремневых гор. Молодая женщина, маленькая девочка и четыре лошади. Двух ей пришлось продать, потому что оказалось, что в любой корчме, в любом постоялом дворе нам приходилось выкладывать за конюшню больше, чем за ночлег для нас самих. Мать наняла проводника и толмача, который должен был сопроводить ее в Ловен – собственно, сюда, где якобы в последний раз видели живым моего отца. Она не знала языка, я вам уже говорила? Не знала и слова по-меекхански, не знала обычаев, дороги, истории империи. Ничего. Но отправилась на край света, чтобы отыскать своего мужчину.
На половине дороги до Кремневых гор проводник ограбил нас и бросил. Забрал все деньги, коней, все имущество. Осталась у нее лишь та часть драгоценностей, что были на ней, – и счет для оплаты на постоялом дворе. Она рассказывала мне, что едва не умерла тогда. Но была она упорной и гордой. Заплатила корчмарю работой, занимаясь в следующие три месяца лошадьми в конюшне, уборкой, рубкой дров, ноской воды и всяким таким. Спала вместе со мною в пустом стойле, утром выходила на работу, а я была предоставлена самой себе едва ли не на целый день. Обучалась она и языку. Потом мы остались еще на три месяца, потому что пришла зима, а с нею снег и холод. И она поступила верно, что не продала те несколько золотых мелочей. Благодаря этому весной она сумела купить пару лошадей и отправиться дальше.
Лея прикрыла глаза, а Кайлеан хорошо ее понимала.
– До того времени мы избегали больших городов, но все же нам пришлось туда попасть, поскольку лишь в одном из них можно было переправиться через реку. Анделен, тридцать две тысячи человек. Для империи – дыра, нарост вокруг моста и важной переправы. Там даже нет управы со сколько-нибудь важными чиновниками. А для моей матери – целый мир. Рассказывала она мне, что три дня стояла перед воротами, прежде чем собралась с духом войти. Даже не думала никогда, что в одном месте может жить столько людей. Дома, стоящие один над другим, улицы, лавки и бурлящая толпа. А посредине – одинокая молодая женщина, одетая словно дикарка, с ребенком у груди и с парой купленных на последние деньги кляч. Никто не научил меня отваге больше, чем она.
В ее улыбке были и любовь, и гордость.
– Путешествие на север заняло у нас очень много времени. Через год после того, как отправились в путь, мы добрались до этих мест. Она продолжала оставаться дикаркой, но уже говорила на меекхе вполне понятно. И все еще знала, чего хочет. Начала поиски. Ей было известно лишь название полка и места, где он служил в последнее время. Искала еще три года. Три года странствий с места на место, сбора слухов, разыскивания людей, которые говорили с другими людьми, якобы что-то знавшими о ее муже. Во время войны в армии не вели каких-то записей, хватало и того, что ты умеешь сидеть верхом и стрелять из лука. После трех лет… кто-то показал ей курган. Вроде бы это была одна из последних стычек, в самом конце Долгой Погони, когда кочевники убегали от врат Нового Меекхана за реку, а конная армия висела у них на плечах. Вроде бы полк моего отца слишком выдвинулся вперед, оттянул от главной армии слишком большие силы и… как говорится, схватил барсука в норе. Малая стычка превратилась в настоящую битву, после которой убитым насыпали общую могилу. Тот самый курган на Аведовом поле.
Девушка вздохнула и открыла глаза. Взглянула на своих товарищей.
– До сих пор я не знаю, он ли там лежит. Мать моя тоже не знала, но тогда, через четыре года после того, как покинула родную сторону и проехала половину мира, она наконец-то сдалась. На том кургане принесла жертву для духов предков, совершила погребальные обряды и попрощалась с памятью об отце. Потому что в жизни ее появился другой мужчина. Ездил с ней с прошлого года, помогал, берег. Нынче они семья, у них пятеро детей, большой табун коней и несколько стад скота. Живут к югу отсюда, у самого моря. Я никогда не обижалась на мать, что она снова вышла замуж. Четыре года – долгий срок, а она и так сделала больше, чем любая другая женщина на ее месте. Я и не… я не нежеланный ребенок, отчим относится ко мне как к собственной дочке, остальные, – она пожала плечами, – попросту мои братья и сестры. Но я слушаю землю. Сколько себя помню, я всегда слышала больше остальных, всегда знала, где моя мать, даже если до нее были мили, всегда могла сказать, где пасутся наши кони, все ли с ними в порядке и не приближаются ли волки или бандиты. Земля переносит голос, вы об этом знаете, вы неоднократно прикладывали к ней ухо, прислушиваясь к отголоску копыт. Я… когда ткну в землю ладони, могу услыхать биение заячьего сердца с десяти миль. Но это не звук, а… я даже не знаю, как его назвать… все, что живет, сплетено друг с другом. Меекханские чародеи утверждают, что эта Сила происходит из аспектов, от Листа, Горького Меда, Крови. Но это словно выделять в супе отдельные вкусы, не ощущая его полного аромата. Я не умею этого назвать. Я ощущаю… слушаю землю не только сквозь камень и скалу, но и сквозь то, что живет на ней, сквозь траву, насекомых, полевых мышей, кроликов… Но на юге, где до кочевников далеко, где провинции поспокойней, кто-то в конце концов все же обратил внимание на странное дитя, которое часами сидит на одном месте, засовывая руки в мышиные норы и прочие ямки. Слушание Земли… Великий Кодекс не запрещает этого напрямую, но приказывает приглядывать за людьми с такими способностями. Мать и отчим быстро научили меня скрывать это умение, но сплетни остались, и, когда мне исполнилось шестнадцать, появились люди, расспрашивавшие о моей семье. Тогда я нагрузила на коня все свои вещи и отправилась на север, в Ловен. Кха-дар нашел меня и принял в чаардан. Вот моя заслуга.

* * *

– Вот моя заслуга…
– Мое имя Файлен-эна-Кловер…
– Мать назвала меня Длевинн Громкий Крик, но все зовут меня Нияр…
– Верия, так назвали меня сразу после рождения, потому что роды длились десять ударов сердца. Верия значит быстрая…
– …отец хотел, чтобы я пошел служить, семейная традиция так приказывала. Начал говорить со мной снова, лишь когда узнал, что я езжу под Генно Ласкольником…
– …не умею стрелять из лука, разве что нужно будет попасть в коня с трех шагов…
– …у меня нет никаких Сил, но я сумел бы украсть любого коня, какого мне укажут. В моем племени кража коня – благородное и достойное похвалы занятие…
– …я служил в армии разведчиком…
– …я люблю битвы, люблю сражаться, и мне все едино: конно или в пешем строю, саблей, топором или ножом…
– …первого человека я убил в одиннадцать лет…
– …отец мой погиб в битве за Меекхан, товарищи по полку привезли домой только его саблю. Я ношу ее до сих пор…
– …я не люблю чары, предпочел бы, чтобы все происходило как ему должно, железо на железо, броня против брони…
– …Авен заслонил меня от удара, потом в него попали две стрелы… Снится мне это до сих пор…
– …я виссериец…
– …я полукровка верданно…
– …мой отец – меекханец, а мать – здешняя…
– …я из рода Онвелов, из племени ясеннов…
– …Календ с дальнего запада…
– …я…
– …я…
– …я…
– Вот моя заслуга.

* * *

Кошкодур ехал с головой, задранной кверху, посматривая во все стороны. Они как раз миновали очередное ущелье, последнее перед замком, если верить переданной Ласкольником информации.
– Сотня людей над нами, несколько камней, сброшенных на дорогу, – и можно остановить целую армию, – пробормотал он наконец. – Мне это не нравится.
– Мне и того меньше. Но, полагаю, непросто требовать, чтобы империя строила прямые и безопасные подходы под свою крепость, верно? Дорога широкая и ровная, повороты не слишком резки, мост солидный – и это больше, нежели я могла предполагать. Сколько еще до замка?
Дагена широко зевнула, прикрывая рот ладонью:
– Уа-а-ао-о-ох… Лучше меня и не спрашивай, Кайлеан. Это ведь не я отсюда. Мы туда едем уже… где-то час, да? Пару-другую миль мы точно одолели. До замка миль двенадцать от развилки, но никто не сказал, по дороге или напрямую. А потому мы или на половине пути, или хорошо если на первой трети. Если мы на половине – можно ехать дальше, потому что успеем взглянуть и вернуться. Если на первой трети, то, полагаю, это не очень ладно, поскольку тогда не успеем вернуться до полудня.
– Они знают, куда мы поехали.
Дагена зевнула еще шире.
– Ну точно. Как и всегда. Но неохота мне ехать полдня туда, а потом столько же назад, лишь чтобы взглянуть на стену на фоне гор. Тут где-то должна быть засека от замка, охрана. Если они нас заметили, то наверняка дали знать дальше, а потому, уа-а-а-ао-о… наверняка вскоре мы повстречаем какой-нибудь патруль, который спросит, кто мы такие и чего шпионим под замком, потому что известно ведь – все шпионы ездят ясным днем посредине дороги. Они встретят нас, мы покажем письмо, спросим, насколько оно далеко, – и вернемся к развилке.
– Что-то ты разговорилась, Даг.
– Ага, – кивнула она. – Не люблю гор. Впервые попала в них, а уже знаю, что их не люблю. Слишком они высокие и скалистые. Какие люди захотели бы здесь жить?
Кайлеан пожала плечами:
– Те, кто скажет, что степи слишком низкие, слишком плоские и что слишком много в них травы. Чудаки, одним словом.
Дагена послала ей слабую улыбку и снова принялась осматриваться. Тракт вел ущельем, скальные стены вздымались все выше, и все меньше неба оставалось над головою. Кайлеан задумалась, как вынесут путь сюда люди, рожденные и воспитанные на равнинах, люди, для которых и куча навоза была холмом стратегического значения. Даже она чувствовала себя неуверенно.
За очередным поворотом они наткнулись на распутье. Ничего такого – главная дорога была все так же широка и по-меекхански солидна, но от нее отходила в сторону тропа меньшая и более узкая. Выложенная плоскими камнями, обточенными кое-как, рядом с имперской она выглядела словно убогая селянка рядом с княжной. Шла слева, на десяток шагов почти прижимаясь к благородной родственнице, чтобы потом резко оторваться от нее и исчезнуть в скальной щели. Они остановились у распутья, меньшая дорога уходила вверх, между все сужающимися стенами ущелья, и исчезала впереди. Кто-то потрудился поставить у раздорожья указатель. Кайлеан подъехала поближе.
– И что там пишут?
– Погоди, – проворчала она. Указатель был в хорошем состоянии, кто-то вырезал информацию на дубовых досках, но использовал для этого столь странные, с завитушками и украшательствами литеры, что от одного взгляда на них начинали болеть глаза. – Тут сказано вот что: «Дорога принадлежит благородному графу Циврасу-дер-Малегу из Клендоана, герою битвы при Вендер-хиз, господину в землях…» Этого не стану вам читать, потому что, похоже, он упомянул каждый курятник, которым владеет, потому бла-бла-бла… «…и ведет к смотровой башне, каковую его милость поставил на краю своих земель во славу императора…», бла-бла-бла. Я не говорила вам, что здесь они все делают во славу императора? Даже когда срут, отставив жопы и вытаращив глаза, всякий раз, как говно падает вниз, вскакивают и орут: «Слава императору!»
Вдруг поняла, что она скорее ворчит, чем говорит. Остальные поглядывали на нее со странными лицами.
– Что это тебя так понесло?
– Наш барон, чьи земли мы держали, служил у этого графа. Всякий раз, когда он поднимал арендную плату, говорил, что это по приказу Цивраса-дер-Малега. И каждый раз его глашатай выкрикивал: «Во славу императора!» А мы потом целый год ходили голодными.
– Тот граф мог даже и не знать об этом, – трезво заметил Йанне.
– А должен был! Мой дед не пережил зимы, потому что у нас было нечего есть. Должен был! – Дагена вздохнула поглубже, чтобы успокоиться. – Ну ладно, кто со мной?
Кошкодур окинул взглядом идущую вверх дорожку:
– А зачем?
– Наблюдательная башня. Так тут написано. Оттуда можно будет осмотреться без того, чтобы отбивать себе в седле задницу.
– Ага. – Он подъехал к указателю. – А там внизу не говорится, чтобы никто без позволения господина графа не смел въезжать на эту дорогу?
– Может, и так. Но я неграмотная, читать не умею. Кроме того, мы в империи, а нет такого закона, чтобы запретить меекханке чистой крови въезжать куда та пожелает.
Кошкодур кисло оскалился:
– Я ведь не меекханка чистой крови, Кайлеан.
– Ну и ничего, я дам тебе это право на несколько минут. Кроме того, даме нужен эскорт.
Дагена фыркнула:
– Даме? Не умеющей читать и с мозолями от тетивы?
– Ты придираешься. Едем?
– Да легко.
Они повернули лошадей на дорогу к башне. Стены, меж которыми они двигались, вставали почти отвесно, были темными и влажными, мох радостно выпирал из каждой щели. Следы обработки и отметины от ударов кирками подсказывали, что естественный раскол в скале расширили, чтоб добраться на вершину. Кони ступали неохотно, на половине дороги пришлось сойти и вести их под уздцы. Этот путь наверняка не строили для всадников. Через несколько минут и кони, и люди уже тяжело дышали и истекали потом. Дагена выругалась себе под нос:
– Вот же проклятие, Кайлеан. Зачем я тебя послушалась?
– Чтобы сэкономить себе половину дня в седле ради объезда окрестностей. Не ворчи, я уже вижу конец дороги.
– Если так оно будет выглядеть все время… Лодыжки мои словно из раскаленного железа.
– Погоди, пока мы не начнем спускаться. – Кайлеан широко ухмыльнулась. – Почувствуешь, что у тебя есть еще и бедра с задницей.
– Не буду спускаться. Сяду и подожду, пока гора не распадется.
Добраться до вершины заняло у них четверть часа. Это, похоже, была нелучшая идея, отметила про себя Кайлеан, глядя, как все тяжело дышат и утирают пот. Она и сама дышала как кузнечные меха, ноги ее тряслись, а рубаха липла к телу. Повеял легонький ветерок, и она моментально затряслась от холода. Парой лет раньше она бы преодолела эту дорогу легким бегом, даже не запыхавшись. Но для того, кто, как Дагена, всю жизнь провел в степях, подъем в горы – изрядный вызов. Да и для лошадей тоже. Торин глядел на нее с явной злостью, задние ноги его чуть подрагивали.
– Всем… – она вздохнула поглубже, чтобы успокоить колотящееся сердце, – всем нам потребуются силы для марша через горы. Людям и животным. Иначе мы и до следующей зимы отсюда не выйдем.
– Это ты мне рассказываешь? – Кошкодур потянулся за фляжкой и сделал пару больших глотков. – Ох, даже сложи я вместе все ступени и холмы, на которые я за всю жизнь взбирался, они даже вполовину не оказались бы такими высокими, как эта гора. Потому что здесь – гора, я ведь прав?
Наконец они осмотрелись. Вершина была некогда частично прорежена от деревьев, а потому теперь они встали на чем-то вроде поляны, окруженной елями. Посредине, ярдах в двухстах, возвышалась четырехугольная башня. Ее каменное основание было футов тридцати шириной и примерно столько же высотой. Венчала башню зубчатая корона. В стене, которую они видели, находилось два ряда крестообразных бойниц, первые – футах в пятнадцати над ними. Над всем, словно мачта на морском корабле, торчала одинокая, футов в шестьдесят, конструкция из дерева, на вершине которой размещалось нечто вроде «вороньего гнезда» или малой будки стражи.
– Неплохо. – Йанне присматривался к строению с явственным интересом. – Три этажа и крыша с зубцами. Можно обороняться, и видно с высоты все вокруг. Едем?
– Пойдем пешком. Лошадкам не помешает минута отдыха, да и нам тоже. В горах лучше не остужаться слишком быстро. Ветер пронзит тебя насквозь, а потом начнется горячка, трясучка и всякие болячки. Не говоря о мышцах, которые станут отказываться тебя слушаться. Потому – идем шагом.
Они двинулись. Те, кто корчевал лес, и вправду постарались: убран был каждый ствол, каждый крупный валун, местность выровняли, благодаря чему башня с каждой из сторон была открыта до самого леса ярдов на двести пятьдесят. Трава да небольшие кусты не дали бы возможному врагу никакой защиты. Само укрепление окружал широкий, шагов в двадцать, пояс заостренных кольев, через который узкая и извилистая тропка вела к махонькой калитке.
– Меекханцы, – проворчал Кошкодур, когда они остановились перед кольями. – Даже отхожее место могут превратить в крепость.
– А я на такое не жалуюсь. – Йанне осматривал поляну. – Предпочту срать в крепости, чем в чистом поле. Интересно, когда это поставили?
– Года три-четыре тому назад.
– Откуда ты знаешь, Кайлеан?
Она указала на каменную стену:
– Она довольно недавно возведена, не успела еще порасти мхом, а дерево частокола не потемнело. Местное дворянство таким образом обходит закон.
– Закон?
– Не имеют права строить замки, где только захотят. Имеют право укрепить родовое поместье, а кроме этого, им нельзя возводить никаких новых стен и башен. Большинство здешних графов и баронов происходит от меекханских офицеров, а тем только позволь – и сами горы они превратят в крепости.
– Императору бы такому радоваться.
– Чему именно? Тому, что аристократы превращают свои земли в крепости? Чем толще и выше стены, тем меньше власти они чувствуют над собой. Потому закон говорит ясно: родовое имение может быть усилено, но, кроме него, замков строить не разрешено. Потому и ставят что-то навроде этого, – она кивнула на стену. – Смотровые башни. Тут хватило бы трех-четырех людей, что присматривали бы за окрестностями и подавали огнем и дымом сигналы, чтобы сообщить об опасности, но, как видите, все укреплено, с палисадом и…
– …и оно тихое, – прервал ее Кошкодур.
– Что?
– Кайлеан, перестань ерепениться, уже все прекрасно поняли, что ты не любишь местное дворянство. Если это улучшит тебе настроение, я тоже могу их презирать, но мы поднялись на гору уже несколько минут как, а изнутри нас никто даже не окликнул. Что это за смотровая башня? Сколько людей может быть там?
– Несколько?
– Ни единого. Или же все они пьяны. – Он приставил ко рту ладонь. – Эге-гей!
Они обождали минутку, вслушиваясь в тишину. Наконец, Кошкодур пожал плечами:
– Кто пойдет проверить, что здесь происходит?
– Я, – ответила Кайлеан.
– И я. – Йанне потянулся за топором, притороченным у седла. – Ты не войдешь туда один.
Он взмахнул оружием, потом, слегка подумав, передвинул на живот пояс с ножом.
– Что-то чувствуешь? – спросила она.
– Нет, но и птиц здесь нету.
– Пустые окрестности, – проворчала Дагена и проверила, легко ли выходит из ножен сабля, – железо тихо скрежетнуло об оковку. – Проклятие! Я из-за вас начинаю нервничать.
Йанне покачал головой:
– Послушайте. Нет, не меня, Лес. Тишина. Спокойствие. В лесу всегда какие-то птахи, на таких полянах, в траве – для них полно еды, они любят подобные места. А здесь их нет – на полмили окрест ни одной. Держите глаза открытыми. Идешь, Кайлеан?
– Иду. Торин, останься.
Проход между кольями был настолько узок, что даже она едва протиснулась. Вел он прямиком к маленькой калитке из окованного железом дерева шириной в два фута, высотой в пять. Увидев это, Йанне засопел:
– Мне придется на четвереньках входить.
– Именно для этого она такая, разве нет? Я первая.
Дверка отворялась, согласно всем правилам оборонительных сооружений, наружу. И, конечно же, не имела ручки или прихвата. Кайлеан, особо не надеясь, взялась за край.
Дверь открылась – беззвучно.
Йанне оглянулся через плечо на Дагену и Кошкодура. Оба они уже держали в ладонях сабли, Даг хмурилась, как будто ей не понравился некий запах.
– Входим. – Йанне легонько хлопнул по ее плечу.
Стена башни была пяти футов шириной, за калиткой обнаружился короткий коридор и вторые двери, что на этот раз отворялись внутрь. Они тоже распахнулись, едва Кайлеан дотронулась до них пальцем. Ей пришлось пригнуться на пороге; если бы внутри ждал кто-то с оружием в руках, у него была бы оказия чистого удара. Но, утешала она себя, когда б гарнизон хотел их убить, давно бы уже перестрелял всю четверку из арбалетов.
И еще она надеялась, что с ними никто не играет в кошки-мышки.
Внутри царила темнота, немного света, что врывался в приотворенные двери, рассеивало ее лишь чуть-чуть. Она остановилась, чтоб глаза привыкли к полумраку. Йанне чуть не влетел ей в спину.
– Погоди, – она прихватила его за плечо, когда он попытался ее миновать. – Где-то здесь должны быть… О, вот они.
Две тяжелые, окованные железом колоды могли подпирать дверь изнутри. Она широко отворила внутренние и внешние створки и подставила колоды. Сразу сделалось светлей.
На первом этаже находилось множество бочек, ящиков и тюков, какие-то мешки, много связанных в пучки стрел для луков и арбалетов, всю левую стену занимали стояки с полосами сушеного мяса. Вязанки лука и чеснока свисали с балок потолка. Здесь можно было бы выдержать полугодовую осаду. Посредине торчал деревянный столп диаметром где-то фута три.
– Какая-то бочка у них протекает. – Йанне указал на залитый водою пол.
– Не умрешь от чуточки влаги. Пошли дальше.
Выше вели мощные каменные ступени. Люк над ними был приглашающе отворен. Через миг они уже стояли на первом этаже. Здесь, похоже, находилась часть казарм, столп, ясное дело, проходил сквозь центр помещения, но его использовали с фантазией, смонтировав вокруг стол и расставив несколько коротких лавок. Под стенами находились многоярусные нары. В углу распахнутой глоткой темнел камин. Сквозь узкие окна-бойницы вливалось совсем немного света.
Йанне подошел к камину, потыкал железным прутом пепел. Мигнули искры.
– Только-только утром жгли, – пробормотал он. – Восемнадцать нар. Но лишь шесть с одеялами. Они успели съесть завтрак. А потом исчезли.
Он бормотал короткие, простые предложения, скорее даже думал вслух, чем хотел ей что-то передать. Кайлеан только теперь обратила внимание, что коек использовалось лишь шесть.
– Они куда-нибудь ушли.
– Это гарнизон мирного времени. Наблюдатели. Неохота тратить деньги на полное число людей, особенно если в паре миль отсюда – имперская крепость. Шестерых хватит, чтобы следить за окрестностями и заботиться о башне. А это значит, что у господина графа нет ссор с соседями, иначе бы он оставил здесь два десятка – а то и больше – стражников. Так мне кажется, – добавил он миг спустя.
– Верно кажется. – Кайлеан отправилась на третий этаж. – А откуда ты знаешь о завтраке?
– Чувствую запах какого-то рагу. С большим количеством чеснока и лука. А ты нет?
– Нет, но я уже тоже проголодалась. Ну, пойдем дальше.
Выше находилась кухня, большая и тяжелая печь занимала половину стены. Здесь было светлее: через люк, ведущий на крышу, попадало достаточно солнца. Печь, стол, несколько деревянных табуретов, еще пара кроватей и, конечно же, уходящий в потолок столп. Кайлеан заглянула в стоящий на столе котелок. Каша с гуляшом. От запаха чеснока засвербело в носу.
– Владычицей клянусь, насморка у них наверняка не было.
– Это из-за мяса. – Йанне заглянул ей через плечо. – Баранина. Ты ела когда-нибудь такую без чеснока?
– Ела. Если хорошенько потрудиться…
– Кайлеан, это укрепленная башня, а не замок. Господин граф не станет присылать сюда лучшей молодой ягнятины, здесь – мясо старого барана или овец, с которых уже даже шерсти не взять. Если бы не чеснок и лук, вонь сводила бы с ума. Может, именно потому-то здесь и нет никого. Получили на одну порцию баранины больше, чем нужно, и решили покинуть службу…
– Да ладно тебе. – Она склонилась над котелком и снова принюхалась. – А может, ты и прав. Я все еще чувствую только чеснок. Интересно, как оно на вкус?
Она ухватила деревянную ложку.
Большая ладонь опустилась на ее запястье.
– Они съели и пропали, девушка. Может, что-то добавили им в завтрак или мясо оказалось испорченным. Давай сперва проверим крышу.
Она отпустила ложку, нервно улыбаясь. Йанне никогда не производил впечатление слишком умного, далеко ему было до быстроты ума Кошкодура, ироничности Дагены или лучащейся скрытым авторитетом фигуры Ласкольника. В нем было просто ошибиться.
– Пойдем.
Люк был отворен. Столп выстреливал с середины крыши вверх, виднелся ряд прибитых к нему деревянных ступеней: к площадке наблюдателя. Все было укреплено деревянными лесами. Взобраться наверх непросто даже днем, при хорошей погоде. Она бы предпочла не представлять себе, как оно выглядит ночью, под дождем.
– Ну нет. Я туда наверняка не полезу. – Кайлеан задрала голову и всматривалась в торчащую на столпе маленькую будку, пока не начали слезиться глаза. – Она в любом случае маловата, чтобы там поместилось шестеро человек.
– Полезешь.
Йанне сказал это с таким спокойствием, словно держал за пазухой письмо с приказом от самого императора, где утверждалось, что она, Кайлеан-анн-Алеван, должна лично взобраться еще на шестьдесят футов вверх.
– Потому что – что? Заставишь меня?
– Нет, – пожал он широкими плечами. – Но иначе тебе придется сойти вниз и сказать Дагене, что после того, как ты подговорила нас взобраться, тебе не захотелось лезть на этот столп и осматривать окрестности. Мы ведь должны были проверить, насколько далеко до замка, помнишь? Если теперь ты отступишь, она и Кошкодур станут тебе вспоминать это следующие полгода.
Он был прав. В своей слегка флегматичной, раздражающе непосредственной манере он попал в точку. Она яростно скривилась, еще раз смерив столп взглядом. Отсюда он казался в два раза выше, чем снаружи башни.
– Может, ты взберешься? – попыталась она еще раз.
– Я? Я родом не с гор. Ну и… Они исчезли, Кайлеан. По крайней мере шестеро человек. – Он взмахнул оружием. – Я не оставлю тебя здесь одну.
– Я справлюсь лучше, чем ты.
– Но не с топором. Если кто-то захочет пройти сквозь этот люк – топор пригодится больше сабли.
Ясное дело, вопрос о том, кто бы мог пройти в люк на башне, которую они осмотрели и в которую никто не мог бы попасть незамеченным, оставался открыт, но Йанне снова был прав. Топор лучше, чем сабля, чтобы рубить головы. Все говорило о том, что восхождения ей не избежать.
Она подошла к краю крыши. Дагена проверяла подпругу. Кошкодур внимательно вглядывался в башню. Едва только она показалась за стенами – поднял приветственно руку.
– Пусто! – крикнула она. – Ни души.
Он кивнул и указал пальцем на столп. Гадский гад.
И тогда пришло избавление.
За спиною Дагены, на самом краю леса, появился мужчина. Остановился, приложил руку к лицу, как будто свет ранил его, а после опустил ее и пошел в их сторону. Ей понадобился миг-другой, чтобы понять, что именно не так. Чужак шагал, выпрямившись, почти не сгибая коленей, руки держал прижатыми к бокам, голова моталась из стороны в сторону. Он больше напоминал куклу, подвешенную на шнурке, протянутом сквозь позвоночник, нежели живого человека. Кайлеан прошила дрожь.
Бердеф? 
Впервые за долгое время она мысленно потянулась к псу. Он был где-то рядом, на границе сознания, но, похоже, не хотел показываться. И все же она ощутила себя уверенней.
Взглянула на Кошкодура и махнула ладонью в сторону пришлеца. Он оглянулся, бросил словцо Дагене и, посмотрев снова на башню, указал пальцем на землю. Ко мне.
Она оторвалась от стены и пошла к люку:
– У нас гость, Йанне. Один. Пеший.
Они молниеносно сбежали вниз. Когда добрались до оставшихся двоих, чужой одолел уже половину пути.
– Верхом?
Дагене не пришлось пояснять, что она имеет в виду. Нападать на кого-то, кто сидит в седле, труднее, чем на пешего. Да и тем проще будет сбежать, если что.
Кошкодур покачал головой:
– Ради одного пешего? Когда увидит, что мы садимся на коней, развернется и сбежит. Но будьте готовы, – он не смотрел на чужака, наблюдал за стеной леса, – возможно, он не один. И мы не станем никому облегчать стрельбу.
Мужчина шагал вперед, споткнулся раз и второй, но не менял направления. Когда он оказался ярдах в шестидесяти от них, Йанне хмыкнул, сделал шаг вперед и прошептал:
– Глаза. Его глаза. Смотрите.
По щекам пришлеца текла кровь. Глазницы его были пустыми.
По спине Кайлеан снова пробежала дрожь.
Бердеф! 
На этот раз тот появился сразу, серая спина выросла рядом, войдя в поле ее зрения. Он взглянул на мужчину и тихонько заскулил.
Чужак приближался все тем же неуверенным шагом. Когда до них было каких-то тридцать шагов, он остановился, открыл рот, кровь потекла на грудь, а он закричал. Хриплый, наполненный болью вопль разнесся над поляной. Потом еще один.
– Язык! – выдавил из себя Йанне. – У него нет языка.
Дагена не выдержала, прыгнула вперед, во мгновение ока оказалась подле искалеченного мужчины, протянула руку и осторожно положила ему на плечо.
Тот завыл. Завыл так, что девушка даже отскочила, а он кинулся назад, споткнулся, упал и скорчился в позе зародыша, заслоняя руками голову. Кричал все время.
Они добрались до него вчетвером. Ощутив движение, тот принялся лягаться и завыл еще громче. Кошкодур попытался схватить его за ноги, но получил удар в живот, выругался и согнулся пополам, Кайлеан ему помогла, вместе они обездвижили раненого, Сарден уселся у него на ногах, прижал к земле. Дагена и Йанне ухватили его за руки, силой распрямили их, перевернули человека на спину. Вой перешел в скулеж.
Дагена приговаривала, не останавливаясь:
– Тихо-тихо… спокойно… ты среди своих… ничего тебе не угрожает… спокойно… мы не причиним тебе вреда…
Однако не было похоже, что до него хоть что-то доходит. Когда наконец он замолчал, то, похоже, сделал это от страха, а не потому, что ее понял.
Йанне заблокировал его руку и указал на кулак:
– Держит что-то… уф-ф, – просопел, – ну и силен же он.
Кайлеан аккуратно дотронулась до кулака лежавшего. Тот заскулил громче.
– Мы не причиним тебе вреда, – повторяла она за Дагеной, как будто это могло иметь для него хоть какое-то значение. – Мы тебе не враги.
Может, что-то дошло до него, а может, как раз в этот момент он сдался, потому что вдруг обмяк и расплакался. Раскрыл пальцы – что-то круглое с мокрым звуком упало на землю.
Кайлеан взглянула на то, что он выпустил, совершенно не понимая, что это такое. Инстинктивно наклонилась и подняла эту штуку. Белая и округлая, та липко льнула к ладони, марая ее красным. Она уже понимала, что именно держит, но все же не выронила и не отбросила от себя, не в силах поверить в такую жестокость.
Глаз.
Взглянула на его второй, все еще стиснутый кулак. Мужчина пришел под башню, неся собственные глаза. Бердеф без спроса вторгся в ее разум и объединил со своим. Удерживаемая в руках штука перестала наполнять ее ужасом.
Она ощутила их позади в тот самый миг, когда лошади предупреждающе фыркнули. Люди и животные. Она отшвырнула кусок тела, потянулась к сабле.
– Не двигаться! Место!!!
Кто бы ни кричал, легкие у него были словно кузнечный мех. Первый крик предназначался для воинов, второй – для десятка больших массивных псов, которые внезапно возникли вокруг. Окружили их, припали к земле, зарычали, обнажая мощные клыки. Она невольно ответила низким, вызывающим рыком, тоже оскалив в дикой гримасе зубы.
Но замерла с саблей, наполовину вытянутой из ножен, поскольку псы казались противником, с которым стоило считаться.
За пару мгновений их окружил десяток-другой людей. Странная компания, у каждого – своя броня и свое оружие, но для горных бандитов были они слишком хорошо экипированы. Да и псы: бандиты к концу года собак съедали, а не использовали в охоте на людей.
Почти каждый второй из этих еще и держал в руках арбалет. Медленно, избегая резких движений, Кайлеан всунула саблю в ножны.
– Я надеюсь, что вы понимаете, как это выглядит?
Тот, кто заговорил, носил кольчугу и простой шлем. Круглый щит повесил за спину. Прямой длинный меч он держал в руке небрежно, но с той свободой, что выдает умение в обращении с оружием. Короткая огненно-рыжая борода и голубые глаза – первое, что привлекало внимание в его облике.
– Они держат того несчастного, распяв его на земле, – рыжий указал подбородком, – а ты стоишь с его глазом в руке.
И правда. То еще зрелище – если смотреть со стороны. Она с трудом удержалась, чтобы не сглотнуть судорожно.
– Если бы мы только вышли из-за башни, я бы приказал застрелить вас на месте и вечером лег бы спать с чистой совестью. На ваше счастье, – продолжил он, – мы сидим на краю поляны вот уже три часа. И мы видели, как вы подъезжаете, исследуете башню, как пытаетесь ему помочь.
Кошкодур, все еще сидя на ногах искалеченного мужчины, выпрямился, осторожно шевельнул руками, опустил их и расслабился.
– Вы подошли с другой стороны? – спросил он хрипло.
Кайлеан внезапно ощутила его запах. Резкий, с ноткой гнева и ярости. Она поняла, что он имел в виду, говоря, что кони не захотят его на себе нести.
– Сарден, нет, – сказала она спокойно. – Никаких глупостей.
– Именно, никаких глупостей. – Рядом с командиром появился костистый, жилистый варвар с лицом, покрытым татуировками. – Если мы станем избегать глупостей, может, никто и не погибнет.
Он перебросил тяжелый топор из руки в руку и улыбнулся. Странно, но, увидев его улыбку, она почувствовала себя уверенней. Бердеф отступил, свернулся в клубочек глубоко в ее разуме.
– Именно. Это не бандиты. Хотя я бы не стала спорить на большую сумму.
– Она нас еще и оскорбляет… – Татуированный смерил ее взглядом. – Две женщины и двое мужчин, верхом, с оружием. Не всякий день подобное увидишь. Кто вы такие?
– А…
Кошкодур, похоже, хотел произнести сакраментальное: «А вы кто такие?» Плохая идея, когда десять человек целятся в тебя из арбалетов.
– Кайлеан-анн-Алеван, Дагна Оанитер, Сарден Ваэдроник и Йанне Неварив из свободного чаардана генерала Ласкольника, – оборвала она его. – Хотели осмотреть с башни окрестности.
– Лейтенант Кеннет-лив-Даравит. – Рыжий махнул рукою, и арбалеты нацелились в землю. – А это Велергорф, мой заместитель. Горная Стража. Некогда Красные Шестерки из Белендена, нынче Красные Шестерки из Ублюдков Черного. Можете отпустить его, только не делайте резких движений, псам это не понравится.
В полной тишине они оставили раненого и отступили. Псы следили за ними: уже не рычали, но еще показывали клыки. Казалось, словно они вызывающе ухмыляются.
– Вот и славно.
После очередного жеста несколько солдат подскочили к мужчине, подхватили его за руки и ноги и умело связали. Кайлеан поглядела на офицера, приподняв бровь в немом вопросе.
– Это третий, которого мы нашли живым. И двое предыдущих перекусили себе вены раньше, чем местные Крысы успели с ними потолковать. Ну что, Волк?
Стражник, к которому он обратился, подошел так тихо, что даже Бердеф его не унюхал.
– Ничего, господин лейтенант. Было их трое, отпустили его на краю леса, наверняка увидав их, и ушли. Через тридцать шагов след обрывается. Словно улетели.
– Тогда возвращаемся в замок. А вы с нами. Нам следует поговорить.

* * *

– Уже три месяца в горах гибнут люди. – Командир крепости склонился над столом и тяжело посмотрел на Кайлеан. – Я писал об этом в столицу. А все началось вскоре после того, как я получил приказ искать дорогу на Лиферанскую возвышенность, да еще такую, по которой может пройти фургон. Ее нашли, она длинна и опасна, нужно построить пару мостов и расширить несколько проходов в скалах, но по ней можно проехать. И внезапно начинают гибнуть люди. Я шлю весть в Меекхан. И что? Вместо роты или двух от Крыс, поддержанных несколькими военными магами, получаю это! Словно мне мало проблем!
Кайлеан уже сумела понять, что в такие минуты стоит молчать. Кавер Монель, невесть отчего прозванный Черным Капитаном, хотя генеральская синь на его плаще так и бросалась в глаза, хотел не задавать вопросы, а всего лишь поорать. И нужно было ему это позволить, хотя бы приняв во внимание седые волосы и изборожденное морщинами лицо.
Она знала, что его так разозлило. Он получил приказ и мог бы чего-то подобного ожидать, но вид десяти тысяч фургонов, что въезжают в долину, расположенную у подножия замка, и вправду мог вывести из равновесия. Как и осознание того, что это лишь четверть всех проблем.
– Как мне поддерживать порядок в Олекадах, как обеспечить наш фланг на случай, если кочевники двинутся в набег, если мы сами тычем палкой в осиное гнездо? Скажешь мне, Крыса? А может, ты, сударыня? Ась?
Однажды ее уже кое-кто называл сударыней, но тогда оно прозвучало получше. Менее… легкомысленно.
– Эти убийства и приход верданно не имеют друг с другом ничего общего. – Мужчина справа от нее произнес это спокойным, почти менторским тоном. Ошибка.
– Как это – дойками Андайи клянусь – ничего общего?! Что ты мне, парень, глупости здесь говоришь?! Все началось именно тогда, когда я дал знать, что есть дорога на возвышенность!
«Парню» на глаз было хорошо за тридцать. Эккенхард, Вольная Крыса, как она уже успела выяснить. Оказалось, что он знал Ласкольника и большинство людей из его чаардана. Похоже, именно его и можно было благодарить за то, что несколько последних часов их четверка не провела в подземельях крепости. Кайлеан обменялась взглядами с Дагеной, четвертой в комнате генерала. Они вдвоем, Крыса и командир всей Горной Стражи, стоящей в Олекадах. Это Эккенхард пригласил их сюда, но до сих пор так и не сказал, для чего именно.
Хотя основную причину Кайлеан знала. В горах, особенно в окрестностях замка, вот уже какое-то время стало довольно горячо. Несчастная башня, которую они проверили, была шестой за последние три месяца, чей гарнизон уничтожили. Десять патрулей Стражи пропали без вести, хотя, как сказал тот рыжий офицер, все надеялись, что, как сойдут снега, тела их будут найдены. О потерях среди местного люда ходили пока лишь жуткие слухи.
Местное дворянство бурлило. Графы и бароны грозились, что, если Стража не обеспечит безопасность, они сами это сделают. Уже несколько раз солдаты натыкались в горах на подозрительные банды, размахивающие дозволениями местного барона на патрулирование окрестностей и на задержание любого, кто вызовет подозрение. Пока что до стычек не доходило, но призрак свистящих в воздухе стрел и липких от крови клинков сгонял сон со многих голов. Казалось, что Лав-Онэе перестала быть самой скучной провинцией империи.
И во все это теперь вошли сорок тысяч верданнских фургонов. Ничего странного, что генерал был в ярости.
– Что этот Ласкольник себе придумал, а?

* * *

Открытие прошло по кругу и замкнулось на командире чаардана. Он усмехнулся и посмотрел на них так… понимающе.
– Все верно? Значит, теперь я. На чем я закончил? А… Я пожелал уйти. Но покинуть столицу с легкостью – невозможно. Если ты плетешь интриги в Совете Первых, нельзя объявить, что тебе надоело. У меня были друзья и союзники в армии, среди имперских Крыс, при дворе, в окружении самого императора. Меня предупредили, что если я удалюсь, продам поместье, выеду в провинцию, то не проживу и трех месяцев. Эта княгиня была не единственным смертельным врагом, которого я себе нажил. Я бы свалился с лошади на охоте, подавился бы костью, свернул бы шею на лестнице. Я мог провести остаток жизни, трясясь от страха и тратя целое состояние на охрану. Или же я мог принять предложение Крысиной Норы. Внутренняя разведка могла обеспечить мне охрану и занятие… – По конюшне пробежал гомон, но Ласкольник, казалось, не обратил на это внимания. – Предполагалось, что я стану… нет, не шпионом – всего лишь кем-то, кто откует для Крыс оружие. Я отказался, ибо был тогда солдатом… считал себя солдатом и счел это предложение оскорбительным. Мне – и сделаться зверушкой на сворке у Крыс? Никогда.
Кайлеан хорошо понимала этот ропот. Имперские Крысы, внутренняя разведка, занималась выслеживанием шпионов внутри империи, раскрытием дворцовых интриг, слежкой за гильдией магов и храмами, наблюдением за действиями армии. Крысы обладали серьезной властью и часто использовали ее довольно неосмотрительно. Никто их не любил.
– Но Крысы умеют быть убедительными. Они показали мне… определенные вещи. Рассказали историю о сельце, сметенном с лица земли, и о странных происшествиях, сопровождавших это. Показали рисунки и результаты воздействия сил, которые мне даже не снились. Привезли в то сельцо и позволили мне там вздремнуть. Всего лишь вздремнуть – и целый год я просыпался от кошмаров. А потом они… попросили о помощи. Попросили, – Ласкольник усмехнулся, – а во мне тогда было еще достаточно от дворцового интригана, чтобы знать – они не врут. Просьба была искренней. Крысы плевать хотели на Кодекс, у них есть люди, владеющие иной, неаспектированной магией, но их не слишком много, и все они находятся под жестким контролем. Им нужны были другие. Они хотели, чтобы я отыскал для них тех, кто может пользоваться Силой, не ступая Тропками и не используя Источников. Потому что в месте, куда меня взяли, те были настолько истощены, что обычные маги теряли разум. Нет! – поднял он руку. – Не прерывайте меня. Вы все видели, что случилось три месяца назад, когда мы охотились на жереберов. Никто из вас не говорит об этом вслух, но многие криво поглядывают на Лею, Йанне или Даг. Некоторые полагают, что это худо – иметь в чаардане кого-то такого, пусть даже вы и знаете, что почти в каждом есть такие люди. Хорошо иметь кого-то такого рядом, когда вокруг головы засвистят стрелы. Кого-то, кто вызовет на помощь духа предков или скажет, откуда близится враг. И… проклятие, я не о том хотел говорить. Теперь вы знаете, что нас здесь – больше. Кайлеан, Сарден… я.
Если бы внезапно разорвалась завеса Мрака и сильнейшие демоны Нежеланных явились меж ними, не сумели бы произвести большего эффекта. Кайлеан почувствовала, как у нее отвисает челюсть.
– Я, – повторил Ласкольник, словно не заметив их реакции, – заговорил с первым конем, когда мне исполнилось шесть. А он заговорил со мной. Назвал меня двуногим жеребенком и позволил сесть на себя. Это был жеребец моего отца, черный, как смола, огромный, словно дом. Боевой конь с душой воина, и моя мать чуть сознание не потеряла, когда увидела меня у него на спине. А мой талант развивался. Я мог ощутить, где находятся все кони на расстоянии нескольких миль. Для командира кавалерии это умение – важнее зрения. Я могу оседлать и сесть на любого коня, а с некоторыми – могу еще и поболтать. Я – Говорящий-с-Конями. И нынче, сейчас, я распускаю чаардан Ласкольника.
Тишина взорвалась криками. Кайлеан почувствовала, как подгибаются под ней ноги.
– Нет! – Голос Ласкольника был как удар саблей. – Тихо!
Они замолчали – неохотно и хмуро.
– Чаардан – это воюющий род. Он не может вырастать изо лжи, а я обманывал вас с самого начала. С мига, когда я принял клятву первого из вас. И из-за этой лжи в прошлую осень погибла женщина, Вее’ра, жена кузнеца, которую я уважал как свою сестру. – Кайлеан почувствовала на себе взгляд Ласкольника. – Вы все об этом слышали. На них напали не бандиты, а имперские Гончие. А скорее, наемники, посланные Псарней. Я знаю только, что нечто произошло на Юге. Вторая Гончая империи погибла в Крысином замке, и вспыхнула война между внешней и внутренней разведками. Гончие откуда-то узнали о моем договоре с Крысами. Уже льется кровь, трупы плывут реками, люди выходят из домов, и след их теряется – и это только начало. Если чаардан Ласкольника продолжит ездить по степям – он станет целью. Они начнут охотиться на вас, словно на волков.
Он замолчал. Кайлеан обвела всех глазами. Взгляды ответные были разными: внимательными, дикими, дерзкими и ироничными. Все говорили одно: «Пусть охотятся, нам-то что? Или у нас нет клыков?»
Ласколькник тоже их видел.
– Это не игра со степными бандитами, дети, – вздохнул он. – Война разведок – грязная война, это отрава в бокале и нож в спину, фальшивые обвинения и чары, наполняющие легкие кровью. Крысы утвеждают, что они не виноваты, что это не они убили ту Гончую. Не знаю, как оно было, но это не имеет значения. Я – с ними, поскольку сны, что пришли ко мне ночью в том селе, куда важнее. И я буду с империей, поскольку не уничтожу собственными руками то, что оборонял половину жизни. Потому что я – ублюдок по рождению, но ношу имперскую синь и зову императора по имени. Понимаете?
Они кивали.
– Верданно желают вернуть свою возвышенность. Вы об этом знаете. Сплетни – быстрее ветра. А я поклялся, что помогу им. Причем так, чтобы империя от этого выиграла.
– Как, кха-дар? – вырвалось у нее.
– Два месяца назад я попросил, чтобы нашли дорогу через Олекады. Я слышал о неких беглецах с возвышенности, о верданно, преодолевших горы. И Горная Стража, которой там нынче полно, такую дорогу нашла. Потому мы отправим Фургонщиков на север, вдоль западных отрогов Олекад. Официально – согласно императорскому указу, чтобы убрать их с границы степей и не провоцировать се-кохландийцев. А потом они поднимут бунт и перейдут через горы прямиком на возвышенность. Наши немногочисленные силы не сумеют их сдержать. Возможно, верданно отправятся прямиком на смерть, но у них все равно будет лучший шанс, чем пытайся они пробиться через степи. И нет, я не пошлю их туда с завязанными глазами. Старшие лагерей осознают риск и принимают его. Знают, что, если они покинут империю, могут рассчитывать лишь на собственные силы. Но если мы не пошлем их через горы, весной нам придется штурмовать их лагеря. А я не хочу гражданской войны на границе.
Он замолчал, словно исчерпав все силы. Кайлеан давно не слышала, чтобы он столько говорил за раз.
– Я выбрал вас, – продолжил он тихо, – не только тех, кто умеет делать нечто, запрещенное Кодексом, но и остальных, каждого отдельно, потому что каждый обладает чем-то уникальным. Нияр сражается топором, словно демон, Ландех стреляет лучше, чем даже Кайлеан, Верия идет по следу, как никто другой. Но не в этом дело, вернее – не только в этом. Каждому из вас я бы, не раздумывая, доверил собственную жизнь. За последние месяцы мы стали лучшим отрядом, каким мне доводилось командовать. Вы истинный чаардан – не по имени, а по духу. Знаете, о чем я говорю? Вы носите щиты, чтобы прикрывать товарищей, так говорят в степях, и нет лучшего определения для того, чем вы стали. А потому я не подставлю вас под клыки Гончих. Завтра я официально оглашу, что распустил чаардан. Слух пойдет в мир, словно вишневая косточка, – и посмотрим, что из нее вырастет.
Он улыбнулся.
Установилась тишина, словно никто не знал, что теперь делать. Так вот просто? Вошли сюда как чаардан, а выйдут горстью сабель для найма? Это…
– Да воткни ты свою башку в конский зад, генерал. – Голос был настолько тихим, что сперва она его не узнала. Файлен выступил на середину круга, свеча, которую он держал, дрожала так, что казалось, будто вот-вот погаснет. И все же он продолжил: – Чаардан – это чаардан. Род. Единственный, какой можешь выбрать ты, и единственный, какой может выбрать тебя. – Он набрал воздуха. – Я, Файлен-эна-Кловер, клянусь на пламени в этой руке, что признаю Генно Ласкольника своим кха-даром, несмотря на все, что принесет для меня и для него судьба. И всякий, кто назовет его кха-даром, будет мне братом.
– Или сестрой, – вмешалась Дагена с безумной, радостной улыбкой на лице. – Эта присяга о вхождении в род – из моего племени, произноси ее как до́лжно, дурачок.
– Или сестрой, – кивнул Файлен. – Мой шатер будет его шатром, мой конь – его конем, мой щит – его щитом. Ни кровь, ни огонь, ни вода, ни земля, ни железо не встанут между нами. Это услышало пламя, и пусть останется в нем записано.
Задул свою свечу.
– Файлен?
– Слушаю, кха-дар?
– Ты не можешь…
– Я, Дагена Оанитер из рода Вегайн племени Геарисов, клянусь на пламени в моей руке…
Кайлеан слушала слова клятвы, этого странного, возникшего под воздействием обстоятельств обычая, оказавшегося смесью меекханской клятвы на пламени и геарисской клятвы принятия в род, и чувствовала, как нечто трепещет и рвется из нее наружу.
«Нам это нужно, – думала она, – нам, детям разных племен, воспитанным в разных обычаях, обученным разным истинам. Нам нужны общие ритуалы, общие обряды, иначе мы никогда не сумеем жить вместе. Наши народы некогда вели войны, приносили и нарушали клятвы, сражались – рядом либо друг против друга. А мы стоим здесь вместе, объединенные лишь обычаем, принесенным с запада империей и с востока кочевым племенем, и наново выковываем свою самость. Кха-дар, чаардан, амрех, Открытие. Каждое из слов происходит из иного языка, но все их мы используем, словно те – наши родные. И связываем друг друга новыми обычаями, сплетая воедино старые. Мы уже не меекханцы, геарисы, полукровки верданно или прочие племена и народы – мы лишь чаардан Ласкольника. Даже если тот этого не желает.
Вот наша заслуга».
Очередные огоньки гасли в конюшне, а когда дошло до нее, она ощерилась кха-дару и выступила вперед.

* * *

– Генерал Ласкольник желает дать кочевникам занятие, да чтобы те даже подумать не могли напасть на империю. А верданно принесут им достаточно причин для беспокойства. – Крыса говорил ровным, преисполненным искренности тоном, с помощью которого люди всегда обманывают других. – Но, прежде чем дойдет до этого… хм… бунта, у нас есть и другая проблема. Эти убийства могли восстановить местное дворянство против нас. Против решения императора, говоря иначе. Некоторые уже поговаривают, что вместо того, чтобы преследовать виновников, мы впустили в провинцию банду дикарей из тех, что и собственных домов не умеют строить. Еще несколько наемников, утонувших в бочках, и здесь начнется истинный и открытый мятеж.
Гарнизон вышки, кроме того слепого несчастного, нашли в бочках для воды в подвале строения. Кто-то перетопил их, словно котят. Пятерых взрослых, сильных мужчин.
– Крысы существуют для того, чтобы решать такие проблемы. – Черный Капитан пристально глядел на Эккенхарда.
– У нас мало людей, генерал. Нам никогда и не нужно было слишком много их. Лав-Онэе славилось беззаветной преданностью местного дворянства. А теперь всюду слышатся голоса против престола. Это не случайность. К тому же Гончие разодрали нашу сеть – и довольно сильно. То, что происходит, – он пожал плечами, – не имеет никакого смысла, никакого объяснения. Эти убийства, эти сплетни, будто Фургонщики должны задаром получить земли, с которых сгонят часть их владетелей, эти рассказы о меекханских детях, которых верданно приносят в жертву Лааль… Это не степи, Сероволосая здесь не слишком-то почитаемая богиня. Нам нужна информация.
– И что мне с этим делать? Что-то придумать для тебя?
– Нет. Вы, генерал, ничего не можете сделать, мои агенты, те, кто остался в живых, тоже не могут. Но могут они.
Они? Какие такие «они»? Кайлеан невольно оглянулась, надеясь, что сейчас откроются двери и в комнату войдет кто-то еще. А потом она поняла, что оба смотрят на нее и Дагену.
– Мы?
– Именно. Вы. Вас здесь никто не знает. Ни мои Крысы, ни агенты Гончих. Вы можете въехать в замок Цивраса-дер-Малега, самого сильного из местных графов, и все разнюхать.
Они с Дагеной обменялись взглядами. Этот Крыса был симпатичным, но все же, увы, оказался безумен.
– Это типа как? – Кайлеан старалась говорить неторопливо. – Как, на милость Владычицы, мы должны въехать в тот замок? Как кто? Как слуги? Конюхи? А может, мне нужно притвориться дворянкой, а ей – моей горничной? А граф примет нас за своих пропавших дочерей?
Эккенхард улыбнулся радостно, и до нее внезапно дошло, что он нисколько не шутил – и не был безумен.
– Ты почти попала в цель, моя дорогая. Разве что княжной будет она, а ты – ее служанкой, а вернее – дамой для общества и учительницей языка. Здешнее дворянство знает родство всех меекханских родов лет на триста в глубь истории, а потому тебе не удастся притвориться какой-то баронессой или графиней. Да и – со всем уважением – ты таковой не выглядишь. Но она, твоя подруга, выглядит словно рожденная в фургоне: темный цвет лица, высокие скулы, миндалевидные глаза. Может притвориться, принять на себя роль меекханской княжны из боковой ветви королевского рода, но все же благородной крови. Я разговаривал с советом лагеря, и они готовы подтвердить эту историю. Княжна Гее’нера из рода Френвельсов и ее приятельница и учительница языка, Инра-лон-Верис. Фамилия очень популярна на Востоке, там достаточно бросить камень – и попадешь в какую-нибудь лон-Верис. Княжна возымела каприз посетить местного магната, поскольку, только представь себе, ей скучно. А граф наверняка не откажет, ведь княжна, даже варварская, – это почетно. А когда вы окажетесь в его замке, то проверите, отчего большинство убийств произошли не дальше чем в тридцати милях от него.
Они переглянулись, и обе громко расхохотались. Дагена совершила некий племенной жест.
– Ты, Крыса, должно быть, головой ударился. Я – княжна Фургонщиков? Ничего лучшего ты не придумал?
Он моментально сделался серьезен, и Кайлеан поняла, что – глупый или нет, а будет реализовывать свой план.
– Я видел тех людей, которых утопили в бочках. Они сами туда вошли. Добровольно. Тот несчастный, кого вы повстречали под башней, сам выдавил себе глаза и сам откусил язык. И все время пытается себя убить. Мы не удивлены, но в его одержимости есть нечто большее, нежели просто безумие искалеченного человека. Я же нынче самый высокий по статусу Крыса в провинции, и у меня нет никого, кого бы я мог послать к графу – а я голову дам на отсечение, что все это как-то с ним связано. А потому я пошлю вас в надежде, что вы не позволите себя раскрыть и убить, хоть я и знаю, что это лишь ловля чудовища на приманку из детей. А вы сделаете то, о чем я прошу.
– Потому что?..
– Потому что Ласкольник согласился с моим планом, а вы принесли ему клятву. Не империи, а ему. И мне не хочется знать, что в этом человеке такого, что все ему верят и готовы за него сражаться и гибнуть, но уж если ситуация такова – я это использую. Вы поняли? Он сказал, что вы станете его стрелами на ветру, чтобы оно ни значило.
Они медленно кивнули. Если Ласкольник знал, то дело выглядело совсем иначе. Кайлеан улыбнулась Дагене:
– Помнишь ту игру? Один на один в высокой траве?
– Конечно. Раз-другой я в такую играла. Вышло неплохо.
Шпион переводил взгляд с одной на другую:
– О чем вы говорите?
– О степных увертках. – Кайлеан легко улыбнулась. – Два человека охотятся друг за другом, скрываясь в высокой траве. Никто из них не знает, где враг. Наконец один натягивает лук и выпускает стрелу в небо. Есть шанс, что противник всполошится, дрогнет, поднимет голову, чтобы следить за полетом стрелы, – и тем самым выдаст свою позицию. Отчаянный ход – но порой выигрышный и…
– И есть второй смысл этой пословицы, – прервала ее на полуслове Дагена. – Стрела, выпущенная на ветер, часто не возвращается в колчан. Кха-дар говорит, что мы должны быть начеку. Что это очень опасное задание. Как будто мы и сами этого не знали. Ты готова, Кайлеан?
– Конечно. Но назови меня хоть раз своей драгоценной Инрой – я тебя убью. Ты поняла, ваше высочество?
– Конечно, моя дорогая, конечно.
– Вы выступаете через несколько дней. Генерал даст вам эскорт, надлежащий благороднорожденной, а я за это время научу паре-другой вещей. Увидимся вечером.
Он повернулся и вышел. Так вот просто.

Запад. Кинжал и море

Свет на клинке

День начинался исключительно скверно. Неторопливо вставало, вызолачивая всё новые кварталы, солнце: гоня тени и крыс в каналы и с исключительной злобностью набрасывая на все вокруг флер красоты и благости. По бледно-синему небу легкий ветерок гнал розовые облачка, похожие на пирожные-переростки. Море морщилось мелкой волной, а веющий от него бриз был прохладен и свеж.
Жуть.
Альтсин лежал на досках деревянного мола и таращился вниз. Вода была удивительно чиста, потому он мог проницать ее взором на несколько футов. Пытался сконцентрироваться на том, что видит. Любой способ хорош, только б отвлечься от проблем с желудком – тот, правда, отказался уже от попыток бунта, но все знамения на земле и в небесах извещали, что сие – лишь кратковременное перемирие, а не капитуляция. Едва он успел об этом подумать, как живот свело очередным спазмом – и вода окрасилась зеленью. Стайка рыбок, что вот уже какое-то время паслась на дармовой закуске, в панике порскнула в стороны. Он же готов был поспорить, что не успевшие так поступить отчаянно затрепыхались и всплыли кверху брюхом.
Он закрыл глаза. Под черепом перекатывался балласт средних размеров галеона, да и чайки как раз решили, что настал подходящий миг известить весь мир о своем птичьем существовании. И, похоже, орать они – все – собрались над его головою.
Он с ненавистью поглядел в сторону города, где над крышами квартала богатеев, Пофеера, как раз поднимался золотой шар.
«Вот же проклятущее проклятие, – подумал он, – а ведь мог бы хотя б дождь идти».
Его скрючило снова. Минутку он лежал неподвижно, надеясь, что вот-вот потеряет сознание или хотя бы умрет. Увы, Эйффра – Прядильщица Судьбы – имела на него иные планы, и после очередного приступа корчей он понял, что легко не отделается. Медленно, предельно медленно он попытался встать: столп, который он использовал как подпорку, пусть и вбитый футов на двадцать в дно, нынче подозрительно раскачивался во все стороны. Как, впрочем, и остальной мир. Сам же он согнулся напополам, украшая доски зелено-желтой гадостью. Кажется, дерево зашипело.
Парадоксально, но Альтсин почувствовал себя лучше, мол перестал колыхаться, чайки слегка попритихли, а солнце словно подугасло. Он уверенней воздвигся на ноги и некоторое время посвятил осмотру своей одежки. Очередная радостная неожиданность. Правда, одежда пропотела и неприятно пахла, но ни на черных штанах, ни на синей рубахе из крайне дорогой, хертидской, ткани, ни – за что он тотчас вознес благодарственную молитву всем богам – на новеньком кожаном камзоле, украшенном сложными ветийскими узорами, не было и следа вчерашних развлечений. Только носок левого сапога украшало нечто яркое, липкое и мерзкое. Но и только-то.
К тому же при нем остались оба стилета, пояс, кошель, серебряная цепочка и стальной браслет, украшенный опалами. А уж это граничило с истинным чудом.
Он глянул на место, куда вчера причалили «Давер» и «Йонадерук». Оба несбордских лангскипа  исчезли, Хоргерс наверняка вышел в море еще до рассвета, используя хорошую погоду и отлив.
Альтсин провел рукою по поясу: карты не было, он помнил, как вчера вручал ее русобородому пирату, но все же стоило удостовериться. Дня через два-три некую миттарскую галеру ждут серьезные проблемы.
Он раскрыл кошель и пересчитал монеты – там было все, до последнего медяка. Он сам был вором и понимал определенные правила, но эти несбордцы и впрямь обладали странным чувством гордости. Хорошо, что они хоть высадили его из корабля, перед тем как выйти в море.
И привязали к столбу, заключил он с удивлением, когда попытался двинуться в сторону порта. Тонкая, крепкая веревка, примотанная к поясу и к бревну, должно быть, предназначалась для того, чтобы не дать ему сверзиться в воду и потонуть. «Однако этот Хоргерс – честный бандит», – подумал Альтсин, перерезая страховку.
Мол продолжал раскачиваться, а бьющее в лицо светило все еще раздражало глаза. Но, если не считать этого, остальное было в полном порядке.
Эту часть порта, и мол в том числе, начали использовать лишь пару месяцев назад. Именовали его «верхнекорабельным» и – несколько навырост – «кожевенным»: он должен был служить местом стоянки для народов с северных островов. Несбордцы, ферленги, секи, фаоси и прочие племена, плавающие преимущественно на открытых многовесельных лангскипах , наконец-то получили выделенный для них кусок порта.
Согласно замыслу городского совета, это должно было отделить варваров от цивилизованных арматоров, а еще обеспечить спокойствие в порту. Множество таверн страдало от слишком горячей крови пришельцев с севера, к тому же ни один капитан не любит, когда борт в борт с ним швартуется пиратский корабль, полный вооруженных до зубов безумцев, явно желающих стать его приятелями на следующий рейс. А морское право гласило, что лишь пойманный на горячем пират может быть покаран, потому ремесло их вполне себе процветало. Особенно учитывая, что грабители, выбирая своих жертв, старались не слишком сильно навредить городу, для которого морская торговля была словно кровь в венах. Понкее-Лаа был самым большим городом на западном побережье континента, а здешний порт, выстроенный во времена силы Меекханской империи, – крупнейшим портом всего цивилизованного мира. Если город хотел выжить – не мог мириться с пиратством. Однако не мог и закрыть свой порт для длинных ладей народов севера, поскольку те везли в своих трюмах меха, китовый ус, амбру, золотой янтарь и прочие ценные товары.
Наконец с этим решили сделать хоть что-то – и замысел этот почти удался. Почти, поскольку те купеческо-пиратские корабли, что предпочитали преступать закон, всегда умели выплыть из порта так, чтобы потенциальная добыча не смогла сбежать. По городу кружил слух, что якобы несколько воровских гильдий, расположенных в припортовых районах, нашли новый источник дохода, продавая пиратам информацию о времени выхода из порта, грузе и предполагаемом курсе купеческих кораблей.
Ну что же, в каждом слухе есть зерно истины.
Хотя в случае миттарских галер Цетрон-бен-Горон, главарь одной из самых лихих воровских шаек, действовал совершенно бескорыстно. И безнаказанно. Поскольку на дела, могущие навредить торговому флоту худшего морского конкурента Понкее-Лаа, Совет смотрел почти благосклонно.
Альтсин добрался к набережной за довольно недурное время, если учесть, что со вчерашнего вечера дорога та изрядно удлинилась. Наверняка результат неких магических штучек.
Набережная – старая, солидная меекханская работа, то есть булыжная мостовая, идущая под прямым углом к молу, шириной в восемнадцать локтей, – оказалась совершенно пуста. «Давер» и «Йонадерук» были единственными пришвартованными здесь кораблями, а после их исчезновения купцам, ворам и портовым девкам искать тут стало нечего. Вероятно, подобно стайке трески, они поплыли на лучшие пастбища, то есть в удаленный от этих мест на пару сотен ярдов главный порт, где вырастал лес мачт, а возможности подзаработать были несравнимо выше.
– Я ж грил, шо он сам придет.
Из-за кипы битых ящиков вынырнул низкий, скособоченный мужичонка в замызганном кафтане и рваных штанах. Индивидуум был бос, хотя, судя по слою грязи на его стопах и по ороговевшим подошвам, сапоги он считал излишней фанаберией.
– Сижу я себе туточки с рассвета и думаю. – Состояние его челюсти подсказывало, что в случае драки стоило как огня избегать укусов этого типа, иначе смерть от бешенства стала бы верняком – притом долгим и исключительно болезненным. – Лежит чудак на тех паскудных досках и страдает, типа, мучится; пойди, грю себе, облегчи. Но, с другой стороны, чёй-то мне грило, мол, сиди спокойно, Герегонт, подожди малехо, благородный господин сам прочумает. Я ж прав оказался, га?
Уродец шмыгнул носом и скривился.
– Фу, но и смердит же от вашей милости. Словно, зуб даю, от лотка с гнилой рыбкой.
Альтсин смерил его взглядом снизу вверх и выпрямился:
– Чего надо?
И сразу же понял, что вчера кто-то явно попользовался его горлом, вернув его не в лучшем состоянии. Он едва смог узнать собственный голос.
– Та ниче такого. – Типчик, называвший себя Герегонтом, пожал плечами и вытянул откуда-то крепкую палку. – Токо, может, мошну, и тот серебряный кулон, и браслетик, та и камзольчик такой… вполне, вполне.
Вор отступил на шаг и блеснул стилетом.
– И что? Думаешь меня уговорить, чтобы я все это отдал?
Он все еще надеялся, что этого будет достаточно.
– Я – нет. – Грабитель, похоже, не принял его всерьез. – А вот Тео – да.
Гора ящиков сдвинулась и развалилась. Создание, что из-под нее вылезло, было большим, ужасно заросшим, и отнести его к какой-то конкретной расе оказалось бы непросто. Футов семи ростом и четырех – шириной. Конечно, был он безоружен, поскольку палка, что торчала из кулака размеров буханки хлеба, выглядела скорее зубочисткой, а не оружием. Альтсин сглотнул:
– Тео?
– Собственной персоной. – Уродец снова попытался затмить усмешкой солнце. – Так как оно типа с подарочком?
Вор вытащил второй стилет, хотя сам не понимал зачем.
И тогда грабители замолчали. Обе палки стукнули о мостовую, а на прыщавой морде карлика вдруг всплыла извиняющаяся улыбочка:
– Я… мы… ну, типа, мы уже потопали, ваша милость. Это ж просто такая шуточка, ага. Без обид.
И кинулся наутек, а вскоре к его босому «чвяк-чвяк» присоединилось громыхающее «топ-топ» башмаков Тео.
Альтсин глянул на свои стилеты с искренним удивлением. Подумать только, а он за них отдал всего пару оргов. Да и те – обрезанные.
Что-то стукнуло его в спину, он повернулся, демонстративно воздев оружие. Тот, кто его тронул, нашел проблемы на всю голову.
За ним стоял Керлан и двое шапочно знакомых из людей Цетрона. Один держал готовый к выстрелу арбалет.
– Хорошо, что мы тебя нашли, прежде чем старина Гер приступил к делу. Этот его Тео – хороший парень, но раз-другой ему уже случалось кое-кому наподдать слишком сильно. Особенно учитывая, что этот кое-кто был настолько глуп, чтоб сопротивляться. – Керлан покивал лысой башкой, не понять – удивленный или обрадованный.
Альтсин несколько раз раскрыл и закрыл рот, потом прохрипел:
– Тебя Цетрон послал?
Не самый умный вопрос, но надо ж с чего-то начинать.
– Ага, ищет тебя. Ты должен был вернуться еще до полуночи.
– Не мог. – Парень покачал головой и тут же об этом пожалел, поскольку балласт в его черепе еще не стабилизировался. – Нужно было закончить дело.
– Да вижу. Но лучше, если б и толстяк тебе поверил. Он в ярости.
– Ага. – Альтсин раздумывал над этим миг-другой. – А почему?
– А узнаешь. Он в норе. Тут поблизости двуколка, подвезу тебя, а то сам ты наверняка не доберешься. И, Альтсин?
– А?
– Держись под ветром, ладно?

* * *

Норой Цетрон именовал крепкий трехэтажный жилой дом, стоявший в ряду прочих домов-близнецов на Среднем Валее, в районе мелких купцов, ремесленников, медиков, алхимиков, магов не высшего разбора и лупанариев из тех, что поприличней, – и к району этому определение «Средний» подходило как нельзя лучше.
Фасад дома выходил на широкую мощеную улицу, а первый этаж, подобно первым этажам соседних домов, бросался в глаза огромной цветной вывеской, гласившей: «Амулеты, Талисманы и Всяческие Иные Магические Полезности». Такая реклама в последнее время становилась модной, хотя Альтсин был уверен, что парой дней раньше в лавке продавали приправы, коренья и зелья. Как видно, Цетрон сменил профиль своих вложений.
Они не остановились перед главным входом, но свернули в ближайший заулок, подбираясь с задов. Взойти по лестнице на второй этаж было серьезным испытанием, Альтсин каждые несколько ступеней останавливался, чтобы хватануть глоток-другой воздуха, но Керлан и не думал его щадить.
– Поторопись, – сказал он, хлопнув по плечу, от чего в голове Альтсина взорвались фейерверки. – Цетрон и вправду не в настроении.
Пройдя коротким коридорчиком, они оказались в довольно большой, обшитой деревом комнате. Через широкое окно виднелись дома напротив.
Цетрон сидел за длинным столом, просматривая какие-то пергаменты. Физиономия у него была чрезвычайно серьезная.
Глава гильдии, корпулентный, ширококостный мужчина средних лет, старался одеваться и вести себя как удачливый купец, что не всем в Лиге Шапки нравилось. Но организация, объединявшая воровские гильдии в городе, позволяла своим подопечным некоторые странности.
– Наконец-то, – рявкнул он, не отрывая взгляд от документов в руке. – Где ты его нашел?
– На набережной. У северного мола.
– И что он делал всю ночь?
– Я… – Альтсин попытался вмешаться.
– Заткнись. Не тебя спрашиваю. Керлан?
– Утверждает, что заканчивал какое-то дело.
– А чем он был занят, когда ты его отыскал?
– Задирался с Герегонтом и Тео.
– О, правда? – Толстяк только сейчас поднял голову и взглянул на них. – А с виду и не скажешь, что он повредился головой. Ты спрашивал, когда «Давер» и «Йонадерук» вышли из порта?
– Три часа назад. Как только начался отлив.
Альтсин тихонько вздохнул. Едва три часа миновало, а казалось – прошло полжизни.
– Ага. А почему он так смердит?
– Не знаю. Сам его спроси.
– Альтсин?
Ему это уже надоело:
– Слушай, Цет. Я провел целую ночь на корабле, полном варваров, которые привезли сюда кипы подгнивших шкур и бочки порченой ворвани. Я ел их пищу и пил их пиво. А все потому, что ты попросил, чтоб я доставил тому пирату…
Цетрон взмахнул рукою и вернулся к изучению документов:
– Довольно. Я должен был тебя предупредить, что их благодарность может оказаться опасной. Значит, Хоргерс согласился?
– Я могу сесть? Как-то плохо себя чувствую.
– Садись, – толстяк указал на кресло напротив. – И рассказывай. Выпьешь чего-нибудь?
– Воды. Холодной и чистой.
– Керлан.
– Уже иду, – лысый скрылся за дверьми.
– Итак, – Цетрон устроился поудобней, – что он сказал?
– Обрадовался, словно сотня демонов. Они плыли сюда почти месяц. На севере продавать ворвань и шкуры – невыгодно, в Фели и Ходене продолжается война или бунт, порты охотно принимают корабли, но ни один оттуда не уплывает. Реквизируют – аж бегом. Из Ар-Миттара навстречу ему выплыли четыре полные солдат ладьи. Он утверждал, что все это вина наветов, брошенных на его народ ферленгами. Ну, знаешь, будто они пираты и всякое такое…
– Чего только люди не придумают.
– Именно. Эти ладьи преследовали их, но так, чтобы случайно не настичь. В конце концов, у Хоргерса было два корабля и более сотни людей. Однако они сумели отогнать его от побережья. Потом случился шторм и отбросил их еще дальше.
– Тот, что был десять дней тому назад?
– Тот самый. Шкуры намокли, бочки с ворванью начали протекать, а чтобы выплыть из открытого моря, им пришлось идти на веслах пять дней. Когда они сюда добрались, унюхать их можно было за милю. Три дня ждали, пока найдется купец, наконец кто-то взял товар за одну двадцатую того, что предполагали получить. И даже это было хорошо, но им едва хватило на закупку провианта на обратную дорогу. Думаю, он и так слегка победокурил бы на обратной дороге на север.
– Победокурил?
– Именно такую формулировку он и использовал.
– Ага. Значит, он остался доволен?
– Предельно. Угостил меня остатками своих когдатошних припасов, чем-то, что называл бердис… бергас?
– Бергоасс.
– Довольно вкусно, хоть я и не до конца понял, что оно такое.
– То, что отличает барана от овцы, маринованное в коровьей моче. – Цетрон криво усмехнулся. – Что? Снова примешься блевать? Не в этой комнате, сынок. Но ведь не бергоасс тебя так придавил?
– Нет, – Альтсин старался дышать глубоко и медленно. – Это пиво. Крепкое и проклятуще коварное. После первой полукварты я ничего не почувствовал, после четвертой начал подумывать, не наняться ли к ним матросом. Шестую – не помню. Ты мне должен.
– Я подумаю об этом.
Появился Керлан с кувшином и двумя кубками. Альтсин скоренько опорожнил один, потом второй и третий. Цетрон же лишь едва-едва смочил губы, внимательно поглядывая на него. И вору совершенно не понравился этот взгляд.
– Ну ладно. – Он опорожнил четвертый кубок и почувствовал себя лучше – даже голос словно бы почти вернулся. – Что значит это приглашение?
– Сейчас-сейчас, не торопись. Ты точно не покидал ночью порт?
– Я уже говорил. Нет. Очнулся на рассвете, на молу. В одиночестве. Едва не подох, чтобы та миттарская галера…
– Хватит. Я рад, что ты со всем справился, и я действительно благодарен тебе. Об остальном поговорим позже.
– Например, о моей оплате?
– Об этом тоже.
Двери скрипнули, и некто вошел внутрь. Молодой вор глядел, стараясь вспомнить, где он видел это лицо. Вспомнил через два-три удара сердца. Зажмурился, снова распахнул глаза. Глянул на Цетрона, высоко задирая брови и ожидая объяснений. Одетый в скромную бурую рясу мужчина, как ни в чем не бывало вошедший в логово воровской гильдии, никак не мог оказаться Деаргоном Каневосом, Великим Казначеем Храма Меча.
Цетрон и Керлан даже не стали подниматься из-за стола. Но глава гильдии выказал немного гостеприимства:
– Ваше преподобие возьмет себе стул?
– Как-нибудь управлюсь.
Голос жреца был необычным. Молодым, энергичным, сильным, а необычным – поскольку не подходил к лицу: оно казалось маской, помещенной на нос потрепанного сотнями штормов корабля: кожа в оспинках, острые плоскости щек, глубокие глазные ямы, разделенные носом, что напоминал птичий клюв. Рот – как след от удара топором. Лицо, которым можно пугать детей. И лишь глаза смотрелись на нем чуждо: ласковые, карие, с танцующими в глубине ироничными искорками.
Альтсин молча глядел, как один из самых влиятельных людей города не колеблясь идет в угол за стулом, придвигает его к столу и присаживается.
– Он чист, – проворчал жрец. – Наверняка не приближался к нему, как минимум, несколько дней. И у него не было контакта с тем, кто это сделал.
Цетрон перегнулся и похлопал молодого воришку по плечу. Керлан улыбнулся с явным облегчением. Альтсин чувствовал растущую растерянность.
– Значит, самое важное – позади. – Толстяк уселся и вынул из-под стола пузатый кувшин и несколько кубков. – Красного ренноса?
– Охотно. – Жрец сделал осторожный глоток, удивленно приподнял брови и опорожнил кубок до дна. – Чудесно. То, что подают в храме на вечерню, – истинная моча, хотя якобы тоже реннос.
– Советую проверить брата, который занимается поставками в святыню.
– Придется.
Альтсин сидел рядом с двумя людьми, главами неформальных сил, правящих городом, нынче как ни в чем не бывало обговаривающими преимущества какого-то там вина, – и ему казалось, что еще миг – и он очнется на заблеванном моле с жуткой головной болью. А скорее – надеялся на такой исход. Неуверенно потянулся за кувшином, однако Цетрон убрал тот из-под его рук:
– У тебя есть твоя вода, сынок. Нехорошо мешать алэ  с ренносом.
Деаргон долил себе еще.
– Ты уже что-то обнаружил?
– Нет. Было мало времени.
– Я тоже ничего. Ты уверен, что – этот?
– Да. Хотя нынче, полагаю, он выглядит несерьезно.
– Вот уж точно – выглядит. И почему он так смердит?
Только теперь Альтсин понял, что говорят они о нем.
– Долгая история. Но он действовал ради блага княжества.
– Как и все мы.
Некоторое время они пили молча. Цетрон, его заместитель и жрец – вино, Альтсин – воду. И чувствовал, что она встает ему поперек горла.
– Ты ему сказал?
Альтсин понял, что они вот-вот перейдут к делу. Он устроился поудобней на стуле, готовясь к неожиданностям.
– Нет. Я ждал ваше преподобие.
Деаргон улыбнулся одними губами. Довольно мило. Взглянул злодею прямо в глаза.
– Сыне, – как видно, нынче не только у Цетрона проснулось желание называться его отцом. – Нынче в ночи украден Денготааг – Меч Реагвира.
Произнес он это так, словно речь шла о бочке сельди. А ведь новость была настолько же серьезной, как если бы он сказал: «Нынче ночью украден морской маяк». Или: «Я решил устроить в святыне самый большой лупанарий по эту сторону океана». А то и: «Городская стража перестала брать взятки».
Катастрофа.
Меч, или, вернее, две трети Меча, поскольку, согласно легенде, он сломался, воткнутый в пасть мифического чудища, был главнейшей реликвией в княжестве со столицей в Понкее-Лаа. Альтсин полагал спорным, что меч принадлежал самому Реагвиру, поскольку слышал по крайней мере о трех городах, владевших, по слухам, истинным Мечом бога, но все же меч из храма Понкее-Лаа выглядел настоящим, начиная от размеров – слишком монструозных, чтобы им мог владеть человек, – и заканчивая названием, которое, согласно рассказам, значило Пожиратель Мрака. Меч с таким именем должен принадлежать богу, ибо ни один обычный рубака не стал бы называть так свое оружие. Однако все это не имело значения, поскольку, кто бы его ни украл, он оказался самоубийственным глупцом. Жрецы никогда этого не простят, а у храма довольно золота, влияния и Силы, чтобы достать вора хоть из-под земли.
Альтсин с усилием оторвал взгляд от лица жреца. Медленно, очень медленно опорожнил свой кубок. Сглотнул слюну. Вздохнул. И идеи, как потянуть время, у него закончились.
– Значит, ради этого вы доставили меня с набережной? Сразу скажу, это не я.
– Мы знаем. Мы проверили. Нельзя коснуться Меча и не носить, по крайней мере несколько дней, его знака. – Жрец произносил слово «меч» так, что сразу становилось ясно, о каком мече идет речь. – Но твой патрон уверил меня, что ты единственный человек в городе, который сумел бы это провернуть. В том числе и по причине твоей веры.
«Спасибо тебе, толстый сукин сын», – подумал вор. Вслух же спросил:
– Веры?
– Ты ведь мафрианист, верно?
– Ну-у… – собственно, ранее он никогда так о себе не думал. – Ну да.
– Можешь ли процитировать символ веры?
Проклятие, как оно там?
– «Верую в Баэльт’Матран, Праматерь, из лона коей вышли боги, что, соединив общее видение, сотворили мир и все вещи в нем, над ним и под ним. А в конце создали разумных, к коим относятся…» И как-то там дальше, – внезапно он почувствовал себя ужасно глупо, не в силах вспомнить остального.
– Именно. Теперь ты понимаешь?
– Не совсем.
– О господи… – Деаргон возвел очи горе́. – Цетрон, что этот мальчишка делал в детстве?
– Без понятия, – честно ответил глава воров. – Я узнал его лишь семь лет назад, и было ему тогда годков десять-одиннадцать, он и сам не мог сказать сколько. Приплыл он сюда одной из барок, из тех, что курсируют вверх по реке, – и высадился на улицы. Попытался меня обворовать, ему не удалось, а нынче я стараюсь сделать из него человека. С переменным, впрочем, успехом. Работает он отчасти независимо, но придерживается правил гильдии. Несколько последних лет обучался разным вещам, но в теологии хорош не был никогда.
– Вижу. И все же что тебе известно о Господине Битв – Реагвире?
– Это сын Великой Матери. Во время Войн Богов он сражался с легионами Анеха Проклятого. Убил Гошфа Нежеланного – Праотца Тварей.
– Чудесно. Это все правда и одна из немногих вещей, относительно которых мы и жрецы Госпожи находимся в согласии. Дальше у нас начинается слишком уж большая разница в интерпретациях. Но прежде всего фактом остается то, что Реагвир был одним из Пяти Первородных – богов, первыми пришедших в мир. Факт также и то, что, увидев первых разумных, мыкающихся во тьме нового мира, он ощутил милосердие и склонился над ними, дабы объять их милостью своей. – Похоже, жрец, сам того не желая, принялся цитировать религиозные формулы. – Несомненно также и то, что изо всех рас особенно полюбил он истинных людей и первым выступил против Нежеланных, когда те пытались коварно сбить их с пути истинного, меняя их души и превращая в мерзких тварей.
Минутку-другую он глядел прямо в глаза парня, Альтсин же поймал себя на том, что неосознанно пытается вызвать в себе религиозное рвение. Деаргон оказался человеком с сильной харизмой.
– Это княжество почитало Реагвира сотни лет. Пожалуй, в изрядной степени оттого, что в схватку с Гошфом он вступил как раз неподалеку.
Говоря «неподалеку», Деаргон, похоже, имел в виду немаленький кусок побережья, поскольку всякий город и село в радиусе сотни миль от Понкее-Лаа полагало, что кости чудовища погребены именно подле него.
– Но триста лет тому к нам пришла Меекханская империя с ее культом Великой Матери. И хотя я и сам в глубине души отдаю ей надлежащие почести, не могу позволить, чтобы амбиции некоторых из жрецов, по-своему перетолковывающих святые книги, отвращали нас от почитания наибольшего из опекунов человечества. Я понимаю меекханцев, ибо у начал своей империи они вели кровавые битвы со жрецами Владычицы Битв, теми, кто позабыл об истинном служении и пытался создать собственное государство. Однако вскоре наступят времена, когда Реагвир займет надлежащее ему место на троне, что стоит так же высоко, как и трон Великой Матери. Как оно и пристало благороднейшему из Первородных.
Внезапно жрец широко улыбнулся.
– Уф, однако я что-то разговорился. Ты ведь уже понимаешь, к чему я веду?
Альтсин осторожно кивнул:
– Ваше преподобие полагает, что за кражей стоят жрецы Великой Матери?
Взгляд карих глаз сделался смертельно внимателен:
– Сыне, оброни я когда-нибудь подобное обвинение, и через час весь город стоял бы в огне. Правда такова, что мой храм из года в год обретает все новых прихожан. И правда еще такова, что так происходит благодаря Мечу. За последние двадцать лет число верных, что приходят в храм Реагвира, возросло шестикратно, – вздохнул он. – Возвращаясь же к твоему вопросу: я знаю бо́льшую часть иерархов-матрианистов в княжестве и не думаю, чтобы они могли иметь с этим что-то общее.
– Потому вы подозревали именно меня?
– Что ж, – жрец развел руками. – Я нынче в некотором отчаянии. А Цетрон сказал, что знает лишь одного безумца, который мог бы решиться на подобную кражу. По крайней мере именно такие слова он и использовал.
– Спасибо.
Цетрон странно скривился:
– Только давай без сарказма, Альт. Дело-то серьезное.
– Именно так, сыне. На твое счастье, он убедил меня, что ты – рассудительный человек, то есть, хотя я и не должен за такое хвалить, ты веришь в богов достаточно, чтобы не переходить им дорогу, и держишься подальше от дел веры. А потому, вместо того чтобы прямо с мола бросить тебя в подвалы, я пригласил тебя сюда. Кто бы за этим ни стоял – он нанес сильный удар. Меч был нашей важнейшей реликвией. Он совершал чудеса.
Альтсин вспомнил городские чудеса последних лет. Исцеления слепых, хромых и парализованных. Немые от рождения, принимающиеся болтать, словно нанятые, и девяностолетние старцы, становящиеся отцами троен. Однако он не был до конца уверен, какой из храмов приписывал себе авторство этих чудес. Наверняка ведь все сразу.
– Значит, без Меча у храма – серьезные проблемы?
Деаргон скривился в сторону Цетрона:
– Серьезные проблемы?! Ты не говорил, что у него странное чувство юмора.
– Забыл. Но у него и правда странное чувство юмора.
– Серьезные проблемы были бы, сгори все наши храмы в княжестве или окажись, что половина братьев – отцы внебрачных детей. А нынешнюю ситуацию можно назвать лишь катастрофой. Завтра – канун Дороги Жертвенности, нашего самого большого праздника. Послезавтра вечером должна пройти огромная процессия, центральное событие которой – наш Меч. До этого времени мы обязаны его отыскать.
Ага, ситуация проясняется.
– Его преподобие очень рассчитывает на нашу помощь. – Цетрон встал и придвинул к Альтсину кипу пергаментов. – Здесь вся информация, которую мы до сей поры собрали.
Пергаменты выглядели ужасно, а кривой почерк Цетрона напрочь отвращал от их изучения.
– Один вопрос, сыне. – Деаргон улыбнулся, извиняясь. – С чего бы ты – теоретически конечно же – начал кражу Меча?
Альтсин поразмыслил над этим некоторое время:
– С подкупа кого-то в храме. Теоретически, конечно же.
– Хм… В нашем храме служат братья, объединенные в ордене Слуг Меча, Великим Казначеем которого являюсь я сам. Все мы приносим клятву нищеты и покорности. Непросто вооб…
– Со всем уважением, ваше преподобие, – бесцеремонно прервал жреца вор, и Цетрон аж закашлялся. – Людей покупают не золотом или серебром, а тем, чего они более всего жаждут, – или тем, чего они более всего страшатся. Впрочем, как правило, это и правда золото, но лишь потому, что за него возможно купить множество иных вещей. А еще это могут быть женщины, напитки, азарт, определенные порошки и зелья, некоторые разновидности запретной магии и всякое такое. Порой людей покупают и за информацию, компрометирующую информацию, понятное дело, – или за жизнь и здоровье их близких. А порой достаточно подложить кому-нибудь любовницу или любовника. Это, пожалуй, самый дешевый способ.
Он прервался, чтобы перевести дыхание и опорожнить очередной кубок. В голове его гудело, а желудок начинал вести себя крайне подозрительно.
И – чудо! Деаргон вовсе не казался пораженным. Выглядел так, как если бы что-то помечал себе на память. Парень же продолжил:
– Нужно проверить, не было ли у кого из монахов проблем с деньгами, женщинами либо какой-то зависимостью. Не получал ли он внезапных вестей о семье. Может, кто-то пребывал недавно в расстроенных чувствах, нервничал или был напуган. Пусть ваше преподобие прикажет расспросить об этом братьев. Вы ведь исповедуетесь в храме?
– Да, брат Хранитель Печати – главный исповедник Храма Меча. Нас в городе лишь семьдесят три человека, потому его хватает.
– Может, он что-то знает?
– Может. Но тайна исповеди – свята. А ему почти восемьдесят, и у него есть принципы. И это не просто высокопарные слова – пусть бы он даже умирал в муках.
– Даже если дело в Мече?
– Даже тогда. Посчитает это испытанием веры, которому подвергает нас господь.
– Понимаю. – Альтсин почесал подбородок. – А если бы ваше преподобие спросил его – так, невзначай, – то, наблюдая за его реакцией, вы могли бы почувствовать, правда ли нам стоит искать кого-то из храма? Если наши подозрения верны, брат-исповедник будет пребывать в серьезном душевном расстройстве.
– Понимаю. – Деаргон взглянул на него, словно увидел в первый раз. – Я как-то не думал о таком способе. Что еще?
– Каким образом вор мог вывезти Меч из города? Как я помню, реликвия огромна.
– Ха, значит, ты принимал участие в наших празднествах, – кивнул жрец.
– Случалось раз-другой… – Альтсин предпочел не пояснять, что именно он делал в толпе, празднующей Дорогу Жертвенности. – Но к делу: как им удалось вынести Меч из храма? И как могут вывезти его из города? И собираются ли вообще делать это? Может, их удовлетворит факт самого исчезновения реликвии? К кому они могут обратиться за помощью? Почему их невозможно обнаружить, используя магию? Кому выгоднее всего оказалось бы ослабление Храма Реагвира?
Деаргон выглядел несколько оторопевшим.
– Он такой всегда?
– Только в плохие дни, – процедил Цетрон. – Старается произвести впечатление более умного, чем он есть на самом деле, и прячет внутреннюю пустоту под циничными замечаниями и перепрыгиванием с темы на тему.
Альтсин поглядел на него исподлобья. Толстяк, ясное дело, внимания на то не обратил.
– Будь он таким умным, – продолжал Цетрон, – уже спросил бы, не связался ли кто-то со жрецами.
– Этого не было, – молодой вор пожал плечами.
– А почему же?
– Откуда знаешь?
Вопросы прозвучали одновременно, и на миг установилась неловкая тишина.
– Поступи они так, были бы дураками. Этот Меч не украли ради выкупа, поскольку даже меекханский император не сумел бы радоваться этому выкупу слишком долго. Я ведь прав, ваше преподобие?
Иронические искры исчезли из глаз жреца – и это был достаточный ответ.
– Да, и кроме того, – Альтсин вонзил взгляд в Цетрона, – тогда б вы не ожидали меня на моле. Я прав?
– Прав, парень. А теперь перестань мудрить и слушай. Все, что мы знаем, содержится на этих пергаментах, помнишь? Меч Реагвира – это и вправду большая вещь, здесь указаны размеры, – он протянул довольно отчетливый рисунок. – Длина сохранившегося клинка пять футов, два и три шестнадцатых дюйма. Длина рукояти два фута и семь шестнадцатых дюйма, ширина перекрестья два фута и… хм… смазано. Толщина перекрестья у клинка – три с половиной дюйма. Ширина клинка у перекрестья – восемь и одна восьмая, ширина клинка у места излома… ну и так далее. Остальное прочтешь сам. Все вместе весит более пятидесяти фунтов – изрядный кусок же… желанной кузнечной работы, – вывернулся он.
– Скорее, божеского мастерства, Цетрон. – Жрец снисходительно улыбнулся и склонился над столом. – Но к делу, Альтсин. Я могу тебя так называть?
Вор внезапно понял, что перед ним – Великий Казначей Храма Меча. Перемена была быстрой и незаметной, но теперь никто не посмел бы перебить этого человека и полусловом.
– Мы сидим и разговариваем здесь уже довольно долго, словно речь идет о пропаже мешка гороха. Мне кажется, я должен тебе пояснить, какова нынче ставка. – Карие глаза сделались очень, очень холодными. – Я уже лет тридцать служу в храме. И лет десять принадлежу к кругу людей, что имеют непосредственный доступ к Мечу. Я дотрагивался до Него, чистил, часами, распластавшись, лежал перед Ним, ощущая Силу нашего Господина. Молясь и медитируя. Я верю – нет, я знаю! – что это Меч Реагвира, выкованный им из сердца упавшей звезды, закаленный в крови Леафарры и трижды проклятый слугами Нежеланных. И я знаю, что наступит день, когда Меч снова понадобится нашему Господину, а клинок будет откован вновь, да так, что ни одна сила его уже не сломает.
Голос Деаргона скрипел, словно два трущихся куска льда. А Альтсин внезапно вспотел:
– Ваше преподобие, я не понимаю…
– Именно, сыне, многих вещей ты не понимаешь. А особенно того, что здесь речь не о какой-то там нелепице, а о Денготааге – о Мече Бога.
Жрец склонился, и Альтсин удивился, как мог он чувствовать лед в его голосе, если в глазах у того горели адские огни.
– Понимаешь ли, сыне, я видывал чудеса, совершенные тем Мечом, в том числе и те, что высмеивают сильнее прочих: немые, что обретают способность говорить, и прозревающие слепцы. Для меня, для моего ордена потеря его – это поражение, мы лишаемся смысла существования. Я предпочел бы лично поджечь храм, чем позволить, чтоб чьи-то мерзкие, безбожные лапы хотя бы единый день прикасались к Мечу. Я не позволю, чтобы кто угодно – вор, жрец, чародей или сам Проклятый – держал его в руках! Если понадобится, я переверну этот город вверх ногами, разберу по камешку, а потом сложу в кучу и начну все сызнова.
Внезапно он жутко ухмыльнулся:
– А если, несмотря на все, мне это не удастся, я все равно найду виновных. И устрою им такую казнь, что и следующие сто лет их судьбою станут пугать детей.
Вор даже не дрогнул. Хотя ему сильно хотелось иронично улыбнуться, он хранил каменное спокойствие. Внезапно Деаргон поднялся и шагнул к двери:
– Я уже должен идти. Надеюсь, что вы сумеете помочь мне в решении нашей общей проблемы.
Сделал ударение на «общей», что прозвучало зловеще.
На пороге жрец повернулся снова:
– Я жду радостных новостей.
И вышел.
Едва дверь затворилась, Альтсин сглотнул и потянулся к кубку. Вода была отвратительна на вкус.
– Вот мы вляпались, – прохрипел он через миг-другой, игнорируя рычание кишок.
– Это точно, сидим по уши в говне. – Керлан кивнул и сделал мощный глоток прямо из кувшина.
– Что теперь?
– Я предупредил бо́льшую часть людей, более-менее обсказав им, что следует искать, – проворчал Цетрон, почесывая голову. – Но секрет не удержать долго, и к полудню весь город вскипит. Проклятие, отчего это не драгоценности княжеской короны?
– С драгоценностями могла бы возникнуть проблема. Они, конечно, занимают много места, но уж князь сразу бы сообразил.
Они фыркнули коротким, нервным смехом. Толстяк сделался серьезным первый:
– Я вижу, что до тебя начинает доходить.
– Да с чего бы? – Альтсин потянулся было за водой, но остановился, не завершив движение. – Я просто прячу внутреннюю пустоту под циничными замечаниями и перепрыгиванием с темы на тему. Но ты не должен был меня в это вмешивать.
– Нет. Однако, едва я узнал о краже Меча, составил список известных мне безумцев, которые могли бы решиться на нечто подобное. И в нем было лишь одно имя.
– Я ведь обещал, что не стану гадить на твоей территории. По крайней мере не слишком сильно.
– Просто жизнь научила меня не доверять людям определенных профессий. Например, ворам.
– А жрецам?
– Жрецам – еще меньше.
– Тогда откуда эта дружба с Деаргоном?
– Мы начинали вместе. Почти сорок лет назад.
Вор присвистнул:
– Ну и ну. Ты – и Великий Казначей? Каким он был?
– Хорош. Отчаянно хорош. Твердая рука, железные нервы и чудесные идеи. Когда я его узнал, нам было по двенадцать лет – нет, он на год старше. Но уже тогда владел красноречием, как демон. Порой я шутил, что стоило бы ему стать странствующим священником.
– Ну и накаркал. Он предпочел более легкий кусок хлеба. Хотя, если посмотреть на это с другой стороны, профессию он как раз не сменил – разве что способ ее исполнения.
Цетрон сделал удивленное лицо:
– Это совсем не так. С его обращением произошла довольно удивительная история. Однажды, во время большой процессии – собственно, во время Дороги Жертвенности, – мы помогали людям делиться с ближними, и тут в толпу ворвались с десяток-другой тяжеловооруженных солдат. Это было еще во времена империи, жрецы Великой Матери поддерживались властью, а потому те решили устроить небольшую провокацию. Может, рассчитывали, что возмущенная толпа начнет беспорядки или что вспыхнет настоящий бунт и губернатор запретит проведение подобных церемоний, а то и вовсе закроет Храм Реагвира? Говорю тебе, мигом возникло бурление, давка, писк и паника. Стеклянное вместилище, в котором переносили Меч, удерживали двенадцать верных, толпа надавила на них, те покачнулись, один упал, и реликвия завалилась набок. И тогда, словно из-под земли, подле нее вырос Деаргон, ухватился за край, поддержал ее и так вот стоял среди безумствующей толпы, словно статуя. Только это я и успел заметить – после меня подхватило и повлекло дальше, я потерял его из виду.
Он глотнул из кубка:
– Мы встретились на следующий день – он был бледен и в смятении. Сказал, что должен изменить свою жизнь, порвать с грехами и всякое такое. Я ничего не сумел ему доказать. Двумя днями позднее он сделался послушником.
– Высоко взлетел.
– Верно.
– Помнил о старых друзьях?
– Конечно, он ведь не из тех, кто, едва разбогатев, принимается покупать себе дворянский титул и забывает, что отец его пас коров, а дед – и сам жрал траву. Но в последние годы мы виделись редко. У нас разные интересы, а жрец не должен слишком часто показываться в обществе кого-то такого, как я.
– Это он так сказал?
– Нет, я. Мне нужно заботиться о репутации.
– Ага. Ты ему когда-либо помогал?
– Несколько раз. То банда дуболомов попыталась сбивать деньги с паломников, то несколько послушников уступили искушению и принялись облегчать храмовую казну. Всякие мелочи. Он тоже раз-другой помог мне решить проблемы со стражей. В одном он прав – в последние годы Храм Реагвира увеличил свое значение. Двадцать лет назад в городе было пятнадцать монахов, а ежегодные празднества останавливали движение не больше чем на паре улиц. Теперь же – сам видишь. Но, собственно, отчего это тебя так интересует?
Альтсин осторожно потянулся. В спине что-то щелкнуло, но, к счастью, приступ тошноты был слабым подобием предыдущих.
– Мне он просто-напросто интересен. Кроме того, я считаю, что хорошо бы знать, верен ли он слову и исполнит ли свои обещания. Те, насчет поиска виновных и работы для палача. Говорят, в этом году в северном Карахене уродились прекрасные яблоки.
– А может, сразу в Меекхан?
– Там тоже урожай, говорят, неплох. Когда точно исчез Меч?
– Между полуночью и рассветом.
– Неплохая точность, чума на их голову. Может, стоит просто-напросто разослать герольдов. «Разыскивается кусок железа, весит около пятидесяти фунтов и выглядит как сломанный меч. Внимание, вблизи него возможны чудесные исцеления и внезапные приступы набожности».
Цетрон кисло скривился:
– Не пей больше с несбордцами.
– Я и не думал даже. Что с блокадой дорог?
– Храмовая стража, братья и наши люди обсели все дороги из города. Проверяют каждую телегу. Только то и хорошо, что на спине Меч всяко никто не вынесет.
– А порт?
Цетрон фыркнул:
– А как же, порт. Деаргон прижал таможенников, и теперь каждый корабль, что выходит в море, обыскивается от днища до кончика мачты. Даже рыбацкие лодки трясут.
– Это заблокирует работу всего порта. Будут проблемы.
– Если мы найдем реликвию, все разрешится само собою. Что это у тебя с лицом?
– Я как раз вспомнил, что отлив был за три часа до рассвета. Сколько кораблей вышло тогда в море?
Толстяк криво ухмыльнулся:
– Не ты один в этом городе соображаешь. Сто сорок два. Корабли для дальних морских перевозок, галеры, лангскипы , дромоны. Рыбацкой мелочовки я не считаю, поскольку никто их не регистрирует, но дополнительно их могло быть несколько сотен. Единственная наша надежда на то, что Меч еще не покинул город.
– Деаргон, кажется, твердо в этом уверен, но, если бы мне пришлось красть что-то навроде этого, я начал бы не с подкупа кого-то в Храме, а с поиска способа вывезти добычу за час. Однако я предпочел об этом не говорить.
– Мудрое решение.
– Ты уже упаковал вещи?
Цетрон странно глянул на него:
– Однажды я уже говорил тебе, что это – мой город. Я не сбегу из него, и никто меня отсюда не вышвырнет. Даже Деаргон.
– А кто говорит о вышвыривании? Он наверняка хотел бы, чтоб ты остался. Даже будет настаивать на этом. Очень, очень горячо, – парень со значением подчеркнул последнее слово.
– Это мои проблемы. Но не затем я тебя сюда вытаскивал, чтобы ты пророчил мне черное будущее. Для этого у меня есть Керлан.
Керлан тяжело вздохнул.
– Слышишь? И так он – все время. А ты принимайся за работу. С чего ты желаешь начать?
Альтсин поднял брови:
– Ты здесь главный.
– Я хочу, чтобы ты действовал самостоятельно. Мне не нужен еще один пес на сворке – но мне пригодился бы некто независимый. Может, тогда один увидит то, что пропустит другой. Итак?
– Лига знает?
Это был вопрос, с которого стоило бы начать. Лига Шапки объединяла все воровские гильдии города на условиях добровольного членства. Впрочем, тот, кто не желал делаться добровольным членом, быстро становился членом мертвым. Нынче анваларом  Лиги был человек по имени Григас, вор и бандит, думающий словно вор и бандит. И это пророчило непростое будущее организации, которую не сумело уничтожить даже трехвековое меекханское господство. И было неясно, как он отреагирует на подобную весть.
– Пока что – нет. Да я и сам узнал только пару часов назад. Если дело не прояснится до полудня, мне придется его посвятить во все. С чего ты намереваешься начать?
Вор задумался, склонил голову, прикрыл глаза. Потом тяжело вздохнул. Думать сегодня было невыносимо трудно.
– Ладно. Я никогда не был в этом храме, за исключением главного нефа, конечно же. Расположение помещений, обычаи братьев ордена и стражников, время молитв, еды, разделение обязанностей. Это будет твоей работой, Цет. Не гляди так, у тебя – полно людей, а у меня опрос всех братьев занял бы несколько дней. Неплохо было бы знать всё: что кто любит есть, кто не слишком жалует ночные молитвы или работу на кухне и всякое такое. – Он вздохнул. – Проклятие, да я не представляю себе, как Деаргон собирается держать все это в тайне.
– Если послезавтра Меч пронесут во главе процессии – все слухи подохнут сами собой. Что ты станешь делать?
– Я займусь Мечом. Где он хранился, как его стерегли, какова была система охраны и заклинаний. И каким образом, проклятущее проклятие, можно было незаметно выйти из храма, таща на спине пятьдесят фунтов лома.
– Меч хранится в подземельях, где-то тут лежала карта. Раз в месяц его выставляют на три дня для публики перед главным алтарем. Раз в год – проносят в процессии. Он не был охраняем никакими заклинаниями, и при нем не стояла стража.
– Никакая?
– Семь футов длины и пятьдесят фунтов лома, как ты и заметил. Однако прошу тебя, контролируй язык рядом с духовными особами.
– Буду. А еще я попытаюсь добраться до Рвисса и Альмарика.
– Я уже послал к ним людей. Если они как-то с этим связаны, то…
– Это контрабандисты, ты и сам частенько прибегал к их услугам. Им нет нужды знать, что они везут, довольно и того, что клиент заплатил. Более важны их знакомства среди стервятников побережья.
– Что-то еще?
– Тридцать империалов. И еще сто в мелкой монете, можно серебром.
– Сто оргов в серебре? И тридцать в золоте?!
После второго вопроса Цетрон принялся подозрительно присматриваться к нему.
– У тебя ведь нет намерения покинуть город?..
– Нет, но, как ты уже говорил, я стану действовать по-своему. Деньги пришли мне самое позднее к полудню.
– И откуда я вытрясу такую сумму?
– Одолжи, укради, выиграй в лотерею или продай этот дом. И – да, если нам удастся, стрясешь потом с Деаргона.
– Ты полагаешь, что я взял бы деньги с жреца?
– Я знаю, что ты возьмешь. Где я найду Кусара?
– В Берлоге, как обычно в этот час. Идешь к нему?
– Может, позже. – Альтсин поднялся, легонько покачнувшись, и зашагал к дверям, мужественно игнорируя головокружение и очередную волну дурноты. – Где я смогу тебя найти?
– Я наверняка буду здесь целый день.
– Чудесно. – На пороге вор повернулся: – Ах да, не посылай за мной людей, потому как я все равно сбегу. Говорю это, чтобы они не нервничали по пустякам.
Вышел, прежде чем Цетрон сумел уверить его в полном своем доверии.

* * *

Он пошел на юг, к Д’Артвеене.
Место это, по сути, районом не было. По крайней мере ни на одной официальной карте оно не указывалось как отдельная часть. Лежало сразу за устьем Эльхарана, в двух шагах от порта. Его не окружала стена, да и дома не отличались ничем особенным. Но любой, кто прожил в городе больше трех дней, знал, что не стоит там шляться без цели.
Обитали здесь чародеи. Не Мастера Магии, не представители легальных аспектов, шагающие Тропами Силы. Не члены самых серьезных братств и гильдий, кого приглашают во дворцы аристократии или в княжеские резиденции. Жители Д’Артвеены не развлекали князей и графов, не вмешивались в политику, не плели дворцовых интриг, не подкапывались под конкурентов и не тратили время на выяснение причин и смысла бытия Всевещности. Вместо этого они занимались магией. Обычной – от лечения чирьев, подагры, больных зубов, выкидышей – до накладывания и снятия порчи. Притом часто была это наимерзейшая магия, из аспектов, что не обладали даже собственными названиями, – или из Сил вне аспектированных Источников.
Правда, триста лет меекханского владычества отразились на Искусствах, используемых в княжестве, однако даже Великий Кодекс не сумел сломить независимость Д’Артвеены. Аспектированные чары на три долгих столетия подчиняли местную магию, однако официальные магические искусства империи плохо работали на море. Почти все известные и используемые Меекханом Источники были приписаны к тверди. Лишь три аспекта – Раковина, Зеленый Меч и Шнур – не отступали перед мощью океана, но даже в лучшие годы в Меекхане имелась только горсточка чародеев, владеющих одним из них. А империя не для того строила в Понкее-Лаа величайший из портов континента, чтобы он стоял пустым. А потому – закрывала глаза на место, где хорошие моряки могли купить амулеты и талисманы, необязательно законные, но действенные. И все же, хоть меекханцы покинули устье Эльхарана почти четверть века назад, аспектированные чары все еще считались высшей магией, и никто из Мастеров, обучавшихся в университетах или в повсеместно известных чародейских гильдиях, ни за какие сокровища мира не признал бы любое – пусть бы даже исключительно духовное – единство с сообществом магов из Д’Артвеены. И наверняка многих шокировали бы их умения.
Здесь можно было повстречать самых разных персон. Две сканские ведьмы, привезенные – одним богам известно когда – каким-то пиратом, соседствовали с бокхенским некромантом. Старый заклинатель погоды занимал тот же жилой дом, что и троица молодых и симпатичных травниц, чьи любовные эликсиры были известны далеко за границами города. Жила здесь и старая чаровница Ментелле, повсеместно подозреваемая в отравительстве, и некий адепт таинственного гарренского искусства призывания мертвых, якобы – бывший жрец. И еще много-много других.
Д’Артвеена дарила возможность найти решение большинства проблем, беспокоящих обычных людей. Но можно было также, поведи кто-то себя не должным образом, напроситься на проблемы, значительной части обычных людей неизвестные. В контактах ее обитатели более всего ценили такт и умеренность. Даже мощная Лига Шапки старалась не конфликтовать с ними. Каждый преступник, грабитель или убийца приходил сюда исключительно на свой страх и риск.
Альтсин заглядывал в Д’Артвеену довольно часто. Главным образом, потому, что Цетрон поддерживал неплохие отношения с большинством обитающих здесь чародеев и чародеек, а нескольких даже нанимал на постоянной основе. Квартал его соседствовал с Д’Артвееной, и обе части города охотно этим пользовались и часто обращались к молодому вору как к посланнику. А потому парень нынче намеревался воспользоваться сложившимися знакомствами и проведать Зорстеану.
Он постучал в ее дверь, стараясь за равнодушной физиономией скрыть беспокойство. Та открыла лично. Из того, что он знал – за последние пятнадцать лет она лишь единожды нанимала слугу – да и то на короткое время.
Выглядела она как торговка сладостями либо бакалеей или жена пекаря. Невысокая, чуть крупноватая, на глаз – лет около сорока. Альтсин знал, что многие из ее клиентов, приходя сюда впервые, принимали ее за служанку или кухарку госпожи Зорстеан-валь-Лавеб – чародейки. Ошибка, некоторым особенно высокомерным стоившая отказа в беседе. Только когда они заглядывали ей в глаза – темно-серые, спокойные и уверенные, словно океан на рассвете, – лишь тогда они понимали, с кем имеют дело. Это не были глаза того, кто привык исполнять приказы.
Увидав его, она широко улыбнулась – и он сразу же почувствовал себя неуверенно.
– Привет, Зорстеана.
Улыбка ее погасла, она отступила на шаг, помахав ладонью:
– Фу! Нарядился как франт, а смердит от тебя хуже, чем от пьяного могильщика.
Он застонал:
– И ты тоже? У меня случилась тяжелая ночь и воистину отвратительное утро.
– Разве не так было все последние полгода?
Он осмотрелся:
– Мне нужна помощь, и у меня нет времени на ссоры. Впустишь меня?
Она приподняла красиво подведенные брови.
– Ссоры? А кто говорит о ссорах? Конечно же, входи.
Согласно неписаным правилам, в доме чародейки должно быть темно и душно, с потолка обязана свисать паутина, а на полках – стоять баночки с мумифицированной жутью. Понятное дело, пригодилась бы также парочка магических книг, просмоленный котел и какая-нибудь зверушка.
Лучше всего кот. Черный.
Зорстеана не любила темноты, питала отвращение к паукам, а при виде того, что некоторые держали в баночках, теряла сознание, даже если были это всего лишь ножки в соусе.
Кроме того, она не хвасталась книгами, а посуду всегда мыла начисто.
Ну и никогда не любила животных.
– Садись-ка там, – указала она ему на низкую софу в имперском стиле. – И ничего не трогай.
– Хорошо, госпожа, – пробормотал он, усаживаясь.
Она погрозила ему пальцем:
– Не шути мне здесь, Альт. Ты для меня тот самый говнюшонок, который некогда пытался стибрить у меня маленько серебра.
– За это я с полгода чистил котлы и полы.
– Это небольшая цена. Попытайся ты ограбить кого-то другого на этой улочке, смотрел бы на мир изнутри какой-нибудь грязной банки. Твое счастье, что я знала Цетрона.
Знакомство их началось именно с такого инцидента. Сразу после того, как Альтсин попал под крыло Цетрона, в неполных одиннадцать лет, он поспорил с коллегами-карманниками, что сумеет что-нибудь украсть в Д’Артвеене. Была это плохая идея, а когда он катался по полу в приступе, вызванном заклинанием падучей, появилась Зорстеана. Конечно, ему повезло, что она знала его патрона. Но в наказание он полгода был ее слугой. И она не жалела для него никакой – даже самой отвратительной – работы.
– Мне нужна твоя помощь.
– Наверняка, а то бы ты не нанес мне визит. К чему проведывать старую чародейку, если вокруг полно товарищей для выпивки и забав. Подожди здесь.
Она вышла.
Он же осмотрелся в комнате. Немного же тут изменилось: беленые стены, две софы, низкий столик темного дерева, несколько полок с цветами и большое окно, выходящее на реку. А мастерские Зорстеаны находились на чердаке и в подвале.
Отбыв наказание, Альтсин сделался конфидентом между Цетроном и чародейкой. В следующие годы он бывал в Д’Артвеене так часто, что кое-кто даже начал подозревать, что он учится магии. Он и вправду накопил маленько знаний о чарах, но ни его не тянуло к этому, ни Зорстеана не пыталась сделать из него ученика. Они просто испытывали с чародейкой взаимную приязнь, он порой приносил ей какую-нибудь безделушку, подарок, спертый у ротозея, у нее же всегда находилась для него чашечка горячего молока с медом. Прежде чем он сообразил, она принялась присматривать за ним – порой почти навязчиво. Закончилось все парой скандалов, после которых он на долгие дни исчезал, и через пару лет между ними установилась довольно свободная связь. Она не пыталась его воспитывать, он не злоупотреблял ее гостеприимством. Правду сказать, Альтсин уже некоторое время подозревал, что будто заменяет чародейке отсутствовавшего у нее кота. Был он беспризорником, приблудой, что появлялся лишь время от времени: вылакать миску теплого молока и вылизать, сидя у очага, раны.
Она вернулась с кухни, неся две оловянные кружки. Молча вручила одну ему.
Он осторожно понюхал. Мята. И множество прочих составляющих.
– И во что я превращусь, когда выпью эту микстуру?
Она пожала плечами:
– Без понятия. Я влила туда что было под рукою. Однако оно наверняка улучшит твое дыхание.
Альтсин глотнул. Неплохо, да еще и желудок воспринял это словно бальзам.
Зорстеана села напротив, машинально поправив волосы. Он почувствовал, как засвербело у него между лопатками.
– Ты ведь знаешь, я не люблю, когда ты так делаешь.
– Ты пахнешь странной Силой, Альт. Кто-то уже обследовал тебя нынче с помощью магии. И я жива только потому, что всегда проверяю такие вещи. Кто это был и зачем делал такое?
Он объяснил.
Она восприняла это почти спокойно:
– Что?! Меч Реагвира?! И ты только сейчас мне об этом говоришь?!
Она вскочила и рванула вверх по лестнице. Через мгновение с чердака послышался ее голос:
– Ты чего ждешь? Давай скорее сюда!
Он допил чудесный напиток и зашагал в верхнюю мастерскую.
Вот это помещение более-менее отвечало требованиям, предъявляемым к обиталищу чародейки. Правда, здесь не хватало необходимых украшений вроде человеческого черепа или хотя бы мумии младенца, но в целом – выглядело оно неплохо. Другую такую комнату, полную таинственных инструментов, кристаллов, стеклянных шаров и удивительных механизмов, стоящих на всех полках, шкафчиках, столах или подвешенных у потолка – собранных в одном месте, непросто было бы найти.
Зорстеана работала, главным образом, с металлом и кристаллами. Как утверждала сама, чаще всего она пользовалась аспектом, называемым Темный Кулак, связанным с Тропой Земли. Альтсин подозревал, что умения ее не ограничиваются единственным аспектированным Источником, но сама она никогда об этом не вспоминала. Ее мастерская, освещенная лучами солнца, врывающимися сквозь остекленную крышу, выглядела так, словно в ней взорвалась радуга. Тысячи кристаллов расщепляли свет на миллиарды лучиков, которые разливались куда попало, падали на стены, отражались от стальных зеркал, кусочков стекла, металла и камня, взблескивали по углам и под потолком, поворачивали и отражались назад. Сущая оргия света.
Здесь можно было ослепнуть.
В миг, когда он входил, чародейка нетерпеливым жестом вскинула ладонь и щелкнула пальцами. Стеклянная крыша потемнела, безумствующие лучики пригасли.
– Рассказывай. Все по порядку, – приказала она, не прекращая безумного метания по чердаку. Казалось, что она хватается за все подряд в произвольной очередности, раскладывая все на широком столе.
Она не прервала своих метаний ни на миг, не задавала дополнительных вопросов и не издавала удивленных охов.
Казалось, что он с тем же успехом мог читать ей несбордский родовой эпос. Притом – в оригинале.
Но, когда он закончил, Зорстеана дала понять, что ничего не пропустила:
– Деаргон совершенно уверен, что у тебя не было контакта с Мечом?
– А ты думаешь, что он выпустил бы меня из рук, будь все иначе? Он не сомневается даже в том, что я не встречался ни с кем, кто хотя бы дотрагивался до Меча. А это можно проверить?
– Конечно. Аура Меча единственная в своем роде. Человек, который с ней соприкоснется, несколько дней не сумеет избавиться от определенного… проклятие, ну и как мне объяснить слепому про цвет? Это нечто вроде этого твоего запаха.
– Ну спасибо тебе. А нельзя ли это каким-то образом замаскировать?
Она пожала плечами:
– Не знаю. Я никогда не имела возможности исследовать тот Меч. И никто из тех, кого я знаю, не имел. Жрецы оберегают свои реликвии, словно зеницу ока. Особенно от нас. Наверняка страх их коренится в понимании, что после тщательного исследования большинство чудес окажется просто мошенничеством, а всяко-разные божественные вмешательства – обычной магией. Некоторые из жрецов владеют Силой лучше иных адептов.
– А Меч?
– Меч… Хм, я уже говорила, что не исследовала его, а те несколько минут, которые я ему посвятила во время одной или двух процессий, – этого маловато. Но в том Мече есть нечто большее, чем обычные жреческие чары.
– А конкретней? Только прошу, без этой вашей терминологии – я все еще не понимаю, что такое отрицательно регрессированный потенциал.
– Это…
– Зорстеана, – скривился он.
– Ладно-ладно. Меч… как бы тебе это объяснить? Видишь ли, Меч Реагвира – это источник Силы. Самостоятельный. Конечно же, Сила как таковая присутствует везде, течет Тропами, скапливается в колодцах и озерах, перемещается, пульсирует, бывают ее выбросы, она кипит или замерзает. Обычно мы говорим «Источник Силы», точно так же как и лужу, и океан мы зовем водою. Порой Сила дика и убийственна, иногда же – мягка и ласкова: все зависит от ее аспекта. Понятное дело, я не говорю сейчас о дикой, хаотической магии. Однако я никогда не слышала о настолько небольшом предмете, как Меч, который был бы самостоятельным источником. И в этом состоит его исключительность. – Она на миг замолчала. – Кроме того, невозможно очертить аспект Силы, из него вытекающей, поскольку она – изменчива, в ней разные приливы: иной раз Земля, иной раз – Камень, Пламя, Дерево или Листва. Однажды я даже почувствовала в нем Сосульку, хотя лишь одни боги знают, каким чудом, поскольку Реагвир якобы не слишком ладит с аспектами, связанными с холодом. Каждый из них, используемый соответствующим образом, может вылечить, хотя и не от всего. Я слышала, что за последние годы в Мече ощущалось более четырехсот аспектов.
– Я не знал, что их настолько много.
– Кроме базовых тридцати – сорока – а число это зависит от интерпретирующей их гильдии, – существуют еще десятки, а возможно, и сотни. У некоторых нет даже названия – так они мало значат. И все это не изменяет того факта, что Меч совершает чудеса. Да-да, не делай такого лица, он и вправду лечит, причем расстройства как физические, так и умственные. А будь он лишь слепым орудием Силы, то ранил бы и убивал настолько же часто, как исцелял.
– А другая магия, неаспектированная? Какой-нибудь шаманский дух, дикая Сила, нечто из-под самой границы Мрака, внешняя эманация?
– То есть на моих лекциях ты что-то да слышал, да? Это оружие наполняют жреческие чары, определенные, обладающие четким аспектом. Изменчивые, но различаемые. Я предпочитаю не думать, что этот Меч умеет на самом деле.
– Значит, он – истинная реликвия? Им и вправду владела божья рука?
Внезапно он почувствовал, как комната начинает сжиматься. Дело становилось пугающим. Слишком тяжелым, чтобы взваливать его на плечи одного человека. Возможно, слишком тяжелым даже для всей Лиги Шапки.
Он вспомнил площадь – место казней – и почувствовал смрад жженого тела. Как если бы кого-то рвали раскаленными щипцами.
– Что с тобой? Как-то ты побледнел. Надеюсь, это не мои зелья?
Чародейка подошла к нему, обеспокоенная.
– Нннет… Просто тяжелый день. Так что там с Мечом? Он настоящий?
– Когда б всякая чудесная реликвия в мире происходила из божественной руки, нашим Бессмертным не хватало бы времени, чтобы все их изготовить. Поэтому я так не думаю. У Меча – странная аура, у него изменяющиеся аспекты, и он может исцелять. Но этого маловато для оружия Господина Битв, не полагаешь? Хм, ты точно хорошо себя чувствуешь?
Она положила ему руку на лоб:
– Горячки нету. Я исследовала одного человека, у которого после прикосновения к вместилищу с Мечом исчезло бельмо. Может, тебе присесть?
– Нет. Сейчас все пройдет. И что ты выяснила?
– Ничего. Было бельмо – нет бельма. Удалось в нем почувствовать ауру, соответствующую контакту с Мечом, но сами глаза не носили и следа какого-то магического воздействия. А все известные мне методы такие следы оставляют.
– Ага. Значит – истинное чудо.
– Если б знать. Однако, – добавила она быстро, не позволив ему сделать ни единого иронического замечания, – самое удивительное в Мече – пульсация его Силы.
– Пульсация?
– Когда его выставляют раз в месяц в храме, его ауру можно сравнить с этим, – она щелкнула пальцем, и комнату залил свет, тысячи солнечных зайчиков затеяли погоню друг за другом. – Однако Сила его слабеет, и, когда через три дня его уносят, выглядит он всего лишь так. – Щелчок – и стекла помутнели. Установился полумрак. – А через двадцать семь дней снова… – Щелчок.
Зайчики опять разбежались во все стороны. Она же продолжила:
– Возможно, такова природа Меча, и, возможно, его выставляют на публику в апогей его силы? А может, ответ лежит где-то в другом месте? Глубоко спрятанный?
– Советуешь, чтобы я заглянул в подземелья храма?
– Если желаешь чистой воды – стоит обратиться к источнику.
Он чуть скривился.
– Откуда ты взяла такую поговорку? Я думал, что только Цетрон играет в сельского мудреца.
– При ближайшей оказии я ознакомлю его с твоим мнением насчет этого. А теперь позволь тебе показать.
На столе лежала огромная отшлифованная призма горного хрусталя в форме многолучевой звезды диаметром около двадцати, а толщиной – с пару дюймов. Между лучами ее находились фрагменты металлов и кристаллов. Альтсин сразу же заметил три самородка золота и большой, каратов на двадцать, бриллиант.
– И не боишься держать все это на виду?
– А что? Может, ты хотел бы что-то украсть?
Он вспомнил, как подергивался, лежа на полу.
– Нет, спасибо. Может, в следующий раз.
– Я так и думала. Дай руку.
Зорстеана схватила его ладонь, расположила ее над кристаллом.
– Что…
– Тихо. Осторожно, будет больно.
Быстрым движением она уколола его в безымянный палец. Сжала, капли крови принялись падать на прозрачную поверхность. Чародейка тихо отсчитывала:
– …семь, восемь, девять, десять. Убирай руку.
Он сунул палец в рот:
– И что это ты делаешь?
– Хочу кое-что тебе показать.
Это была одна из тех магических штучек, которая не использовала аспектированные Источники. Кровь, кристалл и, возможно, дух, в том кристалле заключенный. Нечто из пограничья запретных чар, но именно так в Д’Артвеене и развлекались. Зорстеана не произносила заклинаний, однажды она пояснила Альтсину, что словесными формулами пользуются лишь плохие чародеи, чтобы улучшить свой контроль над Силой. Истинная магия лепится волей и разумом одаренной личности. Он почувствовал свербеж между лопатками. Скривился, а чародейка послала ему кривую ухмылку:
– Давай смелее, ладно?
Он кивнул – про это она ему также некогда объясняла. Люди и прочие разумные развивались в тени Силы, которая не всегда бывала приязненна, а потому бо́льшая часть существ так или иначе умели обнаружить внезапный прилив магии, как животные чуют приближающееся землетрясение или извержение вулкана. Порой благодаря этому удавалось сбежать с территории угрозы и спасти себе жизнь. Кто-то ощущал странные запахи, у других начинала болеть та или иная часть тела, третьи чувствовали изжогу, щекотку, внезапный голод или головокружение. У него – свербело между лопатками. Там, где сложнее всего почесать. Истинная злобность судьбы, хотя Зорстеана некогда и пыталась его убедить, что подобная высокая чувствительность, как у него, – исключительный подарок судьбы. Когда он проворчал, куда именно она может воткнуть такой дар, она не впускала его в дом, пока он не извинился.
Кровь на поверхности кристалла, казалось, начала бледнеть, утрачивать цвет, форму и консистенцию. Минутой позже темно-красные пятна исчезли полностью. Внутри кристалла медленно налились светом тысячи искорок. Посредине же пульсировала одна, рубиново-красная.
Альтсин вынул палец изо рта:
– Что это? И почему у меня болит палец?
– Где-то у меня была баночка с кровью тритона, но я никак не могу ее отыскать. Потому решила, что можно заменить ее кровью другого гада. Ты доволен?
– Не слишком-то. Следовало использовать кровь какой-нибудь змеи. Гадюка была бы идеальна.
Она улыбнулась:
– Прости. Ты ведь знаешь, что я не терплю иголок, ножей и прочих острых предметов.
– Знаю. А что это вообще такое?
Он указал на кристалл.
– Это зеркало. Служит для проявления на расстоянии Силы, как действующей, так и пассивной. Оно аспектировано на Землю, Огонь и Воду. Красная точка – сам кристалл, светлое пятно вокруг – Д’Артвеена. Остальное – амулеты, талисманы, проклятия, защитные заклинания, активные и пассивные пентаграммы и все, что имеет отношение к металлу, затронутому Силой.
Зорстеана выполнила несколько жестов, свербеж усилился.
Альтсин склонился над кристаллом. Искорок были сотни, отличались они величиной, цветом, оттенком. Некоторые неторопливо перемещались. Однако одна сторона зеркала светилась лишь несколькими весьма яркими звездочками.
– А это?
– Это море. На кораблях наверняка больше амулетов, чем во всем городе, но они сосредоточены на малом пространстве. Ты понимаешь, зачем я это тебе показываю?
– Нет.
– Потому что зеркало – самый быстрый и самый точный способ найти предмет из металла, обладающий какой-либо связью с Силой. До Дороги Жертвенности осталась пара дней, к этому времени Меч сияет особенно сильно. Сумеешь его здесь найти?
Он смотрел на тысячи сверкающих точечек:
– Нет. Не в этом хаосе. А Меч как-то отличается от остальных? Формой, пульсацией?
Она покачала головой:
– Нет, а поскольку у него еще и сменный аспект, его не удастся отыскать и по цвету… Обычно это просто большая светлая точка.
Больших светлых точек в хрустале было несколько десятков.
– К чему ты, собственно, ведешь?
Она взглянула ему в глаза:
– Альтсин, я занимаюсь металлами. Ты об этом знаешь. А этот Меч – большой кусок стали с настолько серьезным потенциалом, что его не удастся спрятать. Когда жрецы выносили его из храма, во время процессии я могла почувствовать его с полумили. Но даже я не сумею указать место, где он нынче может быть. Понкее-Лаа – настоящий котел. Здесь расположены храмы десяти главных и скольких-то там второстепенных божеств, целые улицы оккупированы чародеями, ворожеями, ведьмами, ясновидцами и прочей подобной босотой. Порой мне кажется, что некоторые и перднуть не могут, чтобы не использовать при этом Силу. Здесь не удастся найти такой предмет с помощью магии.
Он все еще не слишком хорошо понимал, к чему ведет чародейка. Похоже, отвар ее влиял не только на желудок.
– То есть?
Она странно взглянула на него:
– То есть, если я хорошо поняла, храм по какой-то причине уверен, что Меч все еще в городе. Они не выслали погони ни сушей, ни морем, хотя у воров было, как минимум, несколько часов, чтобы вывезти добычу. Откуда жрецы знают, что Меч все еще здесь, если не могут установить это с необходимой точностью?
Альтсину вдруг захотелось изо всех сил стукнуться головою о ближайшую стену. Как он мог это пропустить? С самого начала надлежало прижать Деаргона.
Зорстеана глядела на него, чуть наклонив набок голову:
– Теперь ты покраснел. И что ты там бормочешь?
– …траханный двумя козлами, – закончил он инвективу в собственный адрес. – Аж лучше стало. Все время казалось, будто что-то я упустил.
– Что-то, кроме свежего дыхания? Что ты теперь станешь делать?
– Покручусь еще там да здесь. А потом, может, и вправду попытаюсь припасть к самому источнику.
Он подошел к ней и обнял.
– Я рад, что ты на меня уже не сердишься. И благодарю за помощь.
Она поцеловала его в щеку. Очень по-матерински:
– Будь осторожен. Ты по уши в проблемах.
– Знаю… и еще прошу прощения, что появился у тебя с такой новостью, – кисло усмехнулся он.
Чмокнул ее в лоб и двинулся к двери.
– Не попрощаешься?
Он остановился.
– Не люблю прощаний, они меня удручают. Однако, если мне придется уехать, я дам знать. Слово вора.

* * *

Покинув Д’Артвеену, он отправился прямиком в Средний Валей. Цетрон сидел на том же месте и в том же самом кресле. И только стоящий перед ним кувшин явно был другим: по крайней мере в два раза больше предыдущего.
Предводитель гильдии никоим образом не прокомментировал тот факт, что вор исчез почти на час. Не спрашивал также, где тот был и что делал. Лишь окинул его отсутствующим взглядом и снова уткнулся в пергаменты.
На вопрос, известно ли ему что-то о погоне, высланной за город, проворчал, что этим занимается Деаргон. Альтсин больше не сказал ничего, лишь прихватил документы, касавшиеся храма, и молча вышел.
Мог и не спрашивать, как обстоят дела. Кувшин говорил сам за себя.
Потом он заскочил к себе в комнатушку. Он снимал ее в жилом доме вблизи порта, где прежде всего заботились, чтобы постояльцы вовремя платили. Частной же их жизнью здесь интересовались мало.
Альтсин переоделся, умылся, выпил полкварты сока квашеной капусты и на час погрузился в изучение документов.
Храм возвышался над городом, стоя на скалистом мысе, врезающемся в море. Некогда внешние стены его являлись важной частью фортификации, нынче же, вместе с десятифутовой стеной, выстроенной во времена империи, они обеспечивали ему изоляцию, поскольку весь комплекс строений исполнял также роль монастыря. К счастью, ворота в храм закрывались исключительно редко, а все стражники и орденская братия наверняка должны были нынче бегать по городу и порту.
Вход в подземелье, где хранили Меч, находился за главным алтарем. Существовал немалый шанс, что никто не заметит визита Альтсина.
Собираясь туда, он решил прихватить комплект инструментов, предназначенный для исключительно трудных задач. Никогда не известно, что может пригодиться, а он имел желание проверить, каким образом можно было украсть величайшую – в буквальном смысле того слова – реликвию Храма Реагвира.
И почему Великий Казначей настолько уверен, что Меч еще не покинул город.

* * *

Он спускался все ниже и ниже. Факел пылал ровным, светлым огнем, дым же от него быстро поднимался вверх. Подземелья оказались куда обширней, чем явствовало из документов Цетрона.
Храм был опустевшим. Как он и ожидал, большинство монахов и все стражники искали реликвию за его пределами. Совершенно без проблем Альтсин нашел и вход в подземелья, из которых украли Меч.
В самом низу лестницы находились двери – деревянные, согласно пергаменту. За ними вторые, из бронзы, тоже отворенные, и третьи, из железных полос. Эти были снабжены сложным замком и двумя засовами. Открытыми. Видимо, после кражи ни у кого не хватило ни времени, ни памяти, чтобы затворить вход.
Альтсин вошел в округлый, шириной локтей в шестьдесят, подвал. Восемь каменных колонн окружали каменный постамент. На каждой горела небольшая масляная лампадка. Тени, отбрасываемые теми лампадками, создавали мерцающий, текучий лабиринт, танцующий на стенах, украшенных мозаикой различнейших камней в оттенках, характерных для приморского пляжа. На всех выступили капельки влаги. Было холодно. Он взглянул вверх. Потолок из циклопических камней поднимался удивительно высоко. Двадцать футов? Двадцать пять? Наверняка освещение сбивало перспективу.
Каменный постамент был черным шестиугольником шириной и высотой в четыре стопы, длиной в десять. Не требовалось богатого воображения, чтобы понять, что здесь лежало.
Альтсин подошел к камню, дотронулся до неглубокой канавки, что бежала через всю длину, и почти почувствовал те сотни лет истории и силу культа, о котором рассказывал Деаргон. У этого места имелась своя аура.
Нынче, стоя тут, он начал прикидывать, как можно было бы вынести отсюда Меч. Теоретически сильный мужчина – Альтсин вспомнил число ступеней, размеры Меча и мысленно поправился: очень сильный мужчина – мог бы это сделать. Меч был неудобен, а потому понадобилась бы некая перевязь или нечто подобное, чтобы забросить его себе за спину. Два-три человека справились бы и без этих ухищрений. Те двери, которые он миновал по дороге, были снабжены простыми замками, а значит, Цетрон прав – лучшей защитой Меча служили его размер, вес и тот факт, что после преодоления ступеней пришлось бы еще выйти из-за алтаря и миновать весь храм. Как? Делая вид, что они несут свернутый гобелен? Сундук с рухлядью? Среди ночи? Нет, нечто такое обратило бы на себя внимание. Любой монах заинтересовался бы братьями или слугами, что выполняют странную работу в неположенное время. Он бы так не поступил. Воры наверняка прекрасно знали расположение стражи и ритм жизни братьев – а также то, какую дорогу выбрать, чтобы никого не повстречать. А потому, похоже, нужно искать кого-то, кто долгие месяцы следил за монахами. Как выйдешь из подземелья – вспомнился Альтсину план храма, – нужно меньше трех минут, чтобы покинуть здешние места. Притом – прогулочным шагом. А потом порт, любая лодочка – и уплываем в море. Но отчего Деаргон был уверен, что Меч все еще в городе?
В этот миг Альтсин почувствовал легкое давление в переносице, а потом у него засвербело между лопатками. Магия.
Он крутанулся на пятке, тени быстрее затанцевали на стенах.
Одна выглядела иначе, чем остальные.
Он снова взмахнул факелом. Таинственный источник тени, похоже, понял его намерения, вор услыхал быстрые шаги, но успел перехватить неизвестного на полдороге к дверям. Ударил низко, добавил факелом, что-то зашипело. Альтсин ухватился за воздух, который внезапно наполнился формой и задергался. В руках его осталась черная матовая пелерина. Ее владелец отскочил, гася загоревшуюся одежду.
Альтсин загородил дорогу к дверям, переложил факел в другую руку, выхватил стилет и мерзко ощерился. Никто не любит шпионов.
Маленькая фигура гордо выпрямилась, вскинула голову. Альтсин почувствовал вдруг, как свод подземелья рушится на него.
Девушка. Сеехийка.
Худощавая, ниже его почти на голову, темная кожа, узкое треугольное лицо, маленький плоский нос, изящный рот, десять тысяч косиц на голове.
– И что теперь сде… сде… сдел’ешш, стражник?
Говорила она на меекхане со странным горловым акцентом, сглатывая гласные. Он слышал такой акцент сотни раз, когда сеехийские купцы выторговывали в порту лучшую цену за шкуры и солонину.
Сеехийка. Он-то, скорее, ожидал самого Реагвира.
Он сглотнул и в очередной раз готов был пожаловаться самому себе, что Хоргрес не взял его с собой в плавание.
Девушка, похоже, начинала терять терпение:
– И что…
– Я не стражник, – проворчал он. – Но если ты кого-то такого ждала – могу позвать.
Девушка не шевельнулась. Он присмотрелся внимательней. Кожаные коричневые штаны, такого же кроя куртка и широкий пояс с невероятным числом мешочков. И пришла она сюда наверняка не с куртуазным визитом. Сеехийцы одеваются так, отправляясь в далекое путешествие – или на войну. К подобному наряду хорошо подошел бы кожаный панцирь и боевое копье. А еще магическая, обманывающая взор пелерина, которая сейчас лежала между ними. Альтсин лишь дважды за всю жизнь видел такую игрушку. Большинство воров полагали подобные вещи слишком дорогими и малопригодными, позволяющими самое большее отвести взгляд игрой теней. В чуть лучшем свете она бы не пригодилась, а в полной темноте была бы не нужна. Но, несмотря ни на что, девушка решила сойти в подземелья под храмом и притаиться, ожидая невесть чего, в месте, откуда похитили Меч Бога. Интересно, что бы сказал на это Деаргон?
– Далековато отсюда до твоего острова, моя дорогая.
Лицо ее не дрогнуло. Сеехийцы были известны тем, что никогда не выказывают своих чувств при чужаках. В городе даже говаривали: «надеть сеехийскую маску» – в ситуациях, когда кто-то сохранял каменное лицо.
Девушка быстро глянула в сторону выхода из подземелья. А несколько ударов сердца спустя это услышал и Альтсин. Шаги. Рука ее медленно потянулась за спину.
– Спокойно, девушка, – прошептал он зло. – Спокойно.
Сказав так, он оценил размер пелерины. Та показалась ему в самый раз. Бросил факел на пол и затоптал. Подошел к сеехийке, бесцеремонно подтолкнул ее под стену, набросил материю на себя и на нее, присел на корточки. Желая того или нет, но она сделала то же самое. Воцарился мрак. Он чувствовал, как она вертится у него под мышкой.
– Спокойно. – Он внезапно притиснул ее к стене, выкрутил руку, потянулся за пояс на спине и быстрым движением избавил ее от кривого, серповидно выгнутого ножа. – Ничто так не пробуждает доверия, как осознание, что твое оружие – у меня. А теперь не вертись, а не то они нас найдут.
Она застыла на месте.
Скрипнули двери, в подземелье вошли трое.
Альтсин сделался недвижим. Пришельцы носили красные храмовые плащи. Из того, что он знал, цвет этот полагался лишь наивысшим жрецам Храма Реагвира. Получается, не все искали Меч снаружи. Он прикрыл глаза, сдерживая дыхание. Пелерина давала им тень шанса – если ни один из жрецов не примется прохаживаться, то, возможно, их не обнаружат.
Мужчины подошли к каменному постаменту.
– Даже следа не осталось, – сказал тот, которого вор разглядел отчетливей прочих. Длинная, до пояса, борода придавала ему вид почтенного патриарха.
Двое других стояли так, что Альтсин не мог рассмотреть их сквозь маленькое отверстие, которое осмелился проделать, чуть разведя полы плаща.
– Зачем ты нас сюда вызвал? – Голосом этого храмовника можно было молоть зерно. Хриплый и тяжелый.
– И вправду, зачем? – Для разнообразия этот голосок оказался тихим и писклявым. – Мне необходимо попытаться провести еще один расчет и…
Седобородый поднял ладонь, и писклявый замолк, словно горло ему пережал стальной обруч.
– Брат казначей предпринял определенные шаги, не оговорив их с Советом. Я узнал, что он посвятил в нашу проблему определенную… группу людей, с которой его объединяли когда-то отношения.
Хриплый фыркнул:
– Да мы все знаем, где Деаргон начинал. Если воровская гильдия может нам помочь – пусть действует. Мы должны отыскать Меч.
– Я знаю об этом, Хегр. Но стоило предусмотреть последствия таких поступков.
– Каких? По городу уже кружат слухи. Мы остановили порт, заблокировали все дороги, чародеи разнюхивают направо и налево. Какие еще могут быть последствия?
– Если мы не отыщем Меч, а в процессии все равно понесем его – найдется тот, кто станет задавать вопросы.
– Или… – писклявый вдруг запнулся, – если внезапно появятся два…
Воцарилась тишина.
– Богохульники откликнулись ли вновь? – прервал ее хриплый.
– Нет. Мы должны освободить Источник, и тогда они укажут нам место, где укрыт Меч, только и всего. Время уходит.
– Тогда зачем мы его теряем?
Седобородый легко улыбнулся. При виде этой улыбки Альтсин почувствовал, как свербит у него между лопатками.
– Хочу задать ей несколько вопросов. Но она пока что слишком сильна, и мне понадобится ваша помощь, братья.
Никаких споров. Мужчины без единого слова подошли к стене, что находилась напротив главного входа, и на миг исчезли из поля зрения вора. Альтсин услышал, как один из них что-то пробормотал, двукратно щелкнул замок, и внезапно все лампадки задрожали, колеблемые сквозняком. Воздух наполнился новым типом влажности – тем, что вызывает в памяти море и водоросли.
В этот момент Альтсину пришлось выдержать яростную схватку с сеехийкой, которая, похоже, упорно хотела понять, что происходит. Решающим аргументом оказался крепкий пинок и ее же кинжал, приложенный к горлу.
– Я не… безумец, – прошипел он ей в уши. – И мы туда не пойдем. Понимаешь? Посмотрим, что случится дальше.
Альтсин чувствовал, как колотится его сердце. Время тянулось немилосердно, а правое колено, на котором он стоял, все более острой болью требовало сменить позицию. Внезапно сквозь пространство прокатился некий звук. Далекий и приглушенный. Вору понадобилось какое-то время, чтобы сопоставить его с чем-то конкретным. Так мог бы кричать некто, кому вырывали ногти, а вопли сдерживали грязным кляпом.
Похоже, девушка пришла к тому же мнению, поскольку тихо охнула и, несмотря на приставленный к горлу клинок, попыталась кинуться вперед. Они минуту сражались, все еще под пелериной, наконец он взял ее руку на излом и прижал к стене.
– Не дергайся, а не то я сломаю тебе руку, – прорычал ей Альтсин сквозь стиснутые зубы. – Там – трое высших жрецов. Они на территории храма и обладают Силой в аспекте собственного бога. Погасят тебя, словно свечку.
Очередной сдавленный стон наполнил подвалы. Девушка перестала дергаться и сделалась недвижима. Он воспользовался моментом, чтобы поправить плащ.
Трудно было понять, сколько пришлось ждать: спроси его кто, ответил бы, что четверть часа, не больше. Троица жрецов появилась в помещении так тихо, что это могло показаться магией.
– Она крепкая, – проворчал тот, что с хриплым голосом.
– Верно. – Седобородый выглядел разочарованным. – Я был уверен, что на этот раз она сломается. Хочу, чтобы во время следующей процессии вы утроили стражу. К Мечу никто не имеет права приближаться. У меня есть идея, как отвести внимание от кражи.
Идущий впереди жрец остановился и повернул голову.
– И как же? – пискнул он.
– Распущу слух, что до храма дошла информация, что меекханские шпионы попытаются обесчестить реликвию. Потому мы устраиваем на них охоту по всему городу, а Меч охраняем как никогда тщательно. И пусть к тем, кто знает, что он украден, дойдет весть, что это была лишь уловка, дабы обмануть святотатцев.
– Хорошие идеи приходят тебе в голову в подземельях, – захохотал тот, кого называли Хегром. – Тебе бы почаще здесь бывать. А что с гильдией воров? Они ведь, несмотря ни на что, могут отыскать сосуд.
– Если мы не можем его найти – то они тоже не справятся, хм… Но ты обратил внимание на важную деталь. Надо будет заняться этой гильдией. Лига не должна возражать.
Жрецы двинулись к выходу. Последний, тот, что с писклявым голосом, задержался в дверях и обвел комнату взглядом. Альтсину показалось, что в их сторону он смотрел чуть дольше. Худое лицо жреца было ему известно слишком хорошо. Вор задержал дыхание.
После длившегося целую вечность мига монах все же отвернулся и вышел, двери затворились за ним, звук раскатился по комнате металлическим щелчком. Скрежетнули засовы, вор и сеекхийка же оказались в ловушке.
Едва стихли шаги, девушка выскочила из-под пелерины, словно выстреленная из катапульты. На стене, которая до сего момента не выделялась ничем особенным, виднелся теперь абрис небольших дверей. Это через них жрецы должны были попадать в остальную часть подземелий. Альтсин услышал, как сеехийка возится перед ними, что-то бормоча себе под нос. У него же были другие проблемы.
Клессен. Тот худой жрец с писклявым голоском – Клессен-лот-Треван, Великий Инквизитор княжества. Альтсин видел его раз-другой во время процессии, меж наивысшими чинами культа, но только сейчас он понял, почему называют его Молчальником. Хоть тем, кого он допрашивал, наверняка было не до смеху, даже если он и задавал вопросы этим своим писклявым дискантом. А если малой – Клессен, то обладатель мерзкого голоса наверняка Хегренсек Левари, предводитель храмовой стражи, носящий титул Кулака Битвы Реагвира. А тот третий, выглядящий словно патриарх, это Тиг-гер-Френн, второй в очереди к креслу архижреца, что нынче занято страдающей старческим маразмом марионеткой, считавшейся для несведущих главой Храма. Эта троица обладала истинной властью в ордене, в связи с чем угрозы, какими бросался Деаргон, показались теперь молодому вору просто шуточками. Если эти жрецы решили кого-то уничтожить, тому следовало убегать воистину быстро и воистину далеко.
Он услышал за спиной отзвук глухих ударов. Это девушка пыталась проникнуть в запертую часть подземелья. Он оставил ее без внимания и пошел к двери, что вела наверх. Уже с первого взгляда Альтсин видел, что изнутри проблем открыть ее не будет, а потому он легко отсюда выйдет. Хоть одна хорошая новость.
– Ты… окжжоешшш… э-э, дв’ри, – раздалось из-за спины.
– Без проблем. – Он даже не стал поворачиваться. – И, думаю, даже закрою так, что никто не догадается.
– Не т’ту… эт’ту, – сеехийка стукнула в дверь, подле которой она крутилась.
– У меня нет на это времени, поскольку дерьмо, в которое я свалился, как раз дошло до моего рта. Пожалуй, мне пора на долгую прогулку за город.
– Que wenre .
– Верю, что не понимаешь. Я искал кое-какой Меч, но услышал, как трое по-настоящему сильных и обладающих властью сукиных сынов готовятся заняться мной и моими друзьями. Кое-какие дела обладают первенством, кроха.
– A’leetal? Qunte ten aleetal’s arrduns !
Он не понял ни слова.
– Ты хочешь ссориться? Мы оба сидим в одном мешке. – Он закончил осматривать замок и глянул на девушку. – Хоть я и не знаю, как ты в нем оказалась и что здесь делаешь.
Она стояла под противоположной стеной, скрывшись в подвижных тенях. Внезапно сделала несколько быстрых шагов, пока не попала в круг света, отбрасываемого светильниками. Казалось, она ведет некую внутреннюю борьбу.
– Ты… откр’ешш дв’ри, я дам… Меч, – выдавила она.
Ну конечно.
– Ты украла Меч Реагвира? Кусок железа, который я сам едва сумел бы вынести по лестнице? Ты считаешь меня дураком? Нет, не надо отвечать. – Он снова повернулся к дверям. – Лучше расстанемся как… э-э, хорошие незнакомые.
Он начал потихоньку исследовать конструкцию замка. Насколько не было проблем его открыть, настолько же проблемой могло оказаться запереть его снаружи, чтобы никто не догадался. Но он должен справиться.
Между лопатками засвербело так, словно дюжина пчел оставила там свои жала. Он услышал неприятный скрежет, а когда повернулся, каменный постамент, весящий боги знают сколько, висел в каких-то двух футах над полом. Девушка стояла рядом, кончиками пальцев правой руки прикасаясь к его поверхности. Тихо повторяла какие-то слова, с вызовом глядя на Альтсина. Когда решила, что он увидел достаточно, замолчала, а черный камень медленно опустился на свое место.
– Flet’h  Меч?
Он заиграл желваками, пережидая, пока свербеж утихнет.
– Верно, я хочу Меч.
– Т’гда откр’ешш дв’ри.

* * *

Двери были черными и, судя по поверхности, сделанными из камня. Там имелись две дырки для ключа, на половине высоты, в трех дюймах от кромки, в шести дюймах одна над другой. Он знал это расположение, замок был достаточно сложен и наверняка требовал проворачивать оба ключа одновременно. Альтсин похлопал по темной поверхности.
– Чары?
Сеехийка покачала головой:
– Neo greth . Не… слышу kessyu .
– То, что ты не ощущаешь магии, ничего не означает. Но мой патрон в таких случаях привык говорить: «по проблеме за раз».
Он вытащил пучок отмычек.
Сеехийка внимательно поглядывала на все это:
– Ты… henr’ell  откр’ешш… э-э, дв’ри?
– Попытаюсь. Подержи факел. – Он вручил ей подожженный от светильника трут.
Вложил в верхнюю дырку кусочек мягкой проволоки и принялся вращать. Закрыл глаза, отмечая в памяти все неровности внутреннего строения замка. Вынул, согнул проволоку несколько иначе, попытался снова, потом еще раз и еще. После пятого захода он уже более-менее знал, какая из отмычек подойдет.
Всунул ее в замок и принялся манипулировать. Храповики сопротивлялись, отмычка начала выгибаться.
Он остановился и занялся второй дыркой. Здесь пошло побыстрее: уже после третьей попытки он знал, что такой отмычки у него нет.
– По одной проблеме, – прошипел Альтсин, утирая со лба капли пота, и потянулся к поясу.
Витки стальной проволоки и щипцы уже не раз спасали его от проблем.
Он отрезал пару кусков, выгнул, примерился. Вытянул, исправил их форму, попытался снова, легонько нажимая на найденные храповики. Те поддались.
– Ну ладно, а теперь – смазка.
Девушка не отозвалась. Только смотрела, как он вытаскивает маленькую бутылочку и вливает несколько капель прозрачного масла в каждую дырку.
Подождал минутку, пока масло просочится в механизм. Потом сунул в верхнюю дырку отмычку, а в нижнюю обе проволоки и плоский кусочек металла.
– Ты должна мне помочь, хорошо?
– Emmell , – согласилась она. – Хорошо. Шшто надо сделать?
– Возьмись за эту отмычку. За эту вот, – он направил ее ладонь. – И вот эта проволока. Держи. На счет три – крути отмычку влево. Раз, два, три.
Казалось, ничего не выйдет. Альтсин подцепил нижние храповики, они одновременно провернули ключи, однако замок стоял насмерть. Некоторое время они молча мерялись силами с упорным механизмом, потом девушка шевельнула своей отмычкой, что-то щелкнуло, Альтсин почувствовал, что нижняя отмычка может провернуться, – и дверь начала отворяться.
Он нажал плечом, створка бесшумно распахнулась, он же внезапно оказался лицом на полу. Сеехийка метнулась вперед, словно некая мощная сила всосала ее внутрь. Он только вздохнул, поднимаясь на ноги.
Попытался вспомнить, в какую, собственно, сторону идет этот туннель. Если он не ошибался, коридор вел в сторону моря.
Чтобы через тридцать яров закончиться обычными деревянными дверьми. Когда вор добрался до девушки, она стояла перед ними и заглядывала внутрь сквозь маленькое зарешеченное окошко.
Альтсин бросил взгляд над ее головой и тихо присвистнул. Колеблющееся пламя осветило горы золотых и серебряных монет, мешочки и сундучки, наполненные драгоценными камнями, бриллиантами и янтарем, ровно уложенные слитки золота и висящие на стенах расшитые гобелены. Под противоположной стеной блестело несколько парадных доспехов, с виду стоящих больше, чем годовой доход немаленького сельца. Содержимое этой сокровищницы могло обрушить рынок драгоценностей в княжестве.
Храм и вправду рос в силе.
Миг-другой Альтсин ласкал взглядом все эти сокровища, но внезапно в нем проснулся воровской инстинкт. В подземелье было холодно и сыро, никто бы не держал сотканный из драгоценнейшей шерсти гобелен в таких условиях. А монеты и доспехи блестели слишком отчетливо и притягательно.
Девушка задрожала:
– Iv’ kessyu .
Он уже начинал понимать отдельные слова. Чары. Только какие?
– Какая-то иллюзия, и демонически хорошая при этом.
Она кивнула. Потом схватила его за руку и указала на место под стеной. Он послушно встал рядом. Магия была ее делом.
– Freden … гласса.
Он не понял, тогда она пробормотала что-то, схватила его за руки и приложила их к лицу. Он послушно закрыл глаза и заслонил их ладонями. Не услышал, как она говорит заклинание, однако внезапно почувствовал жар в глубине черепа, где-то за глазными яблоками, рот его наполнился слюною, а руки начали потеть. Между лопатками целый муравейник, похоже, устроил бег наперегонки. Он предпочел не думать, как отреагировал бы на снятие заклинания, не попроси она его закрыть глаза.
Девушка громко вздохнула. Он поднял веки и осмотрелся.
Коридор изменился. Каменные стены теперь покрылись жутковатыми лишаями потеков и выкрашивающимся между камнями раствором. И стены эти не казались слишком уж крепкими. С потолка свисали белые сосульки, он отломил одну, осторожно лизнул. Соль. Они были под поверхностью моря. А он все сильнее тосковал по заблеванному молу и ужасному своему похмелью.
Он осторожно подошел к двери. Теперь она выглядела сделанной из железа, широкие, в два дюйма, петли и мощный засов пробуждали некоторое опасение. Он заглянул в окошко.
Бац! Что-то сильно ударило в дверь на высоте его лица. Красные, длиной дюйма в три, клыки щелкнули у него перед носом. Он отскочил, выхватывая стилет, и только через миг понял всю глупость подобного жеста. Если бы петли не выдержали, шансов у него было б не больше, чем у трески при встрече с акулой.
Сеехийка встала рядом.
– Auraweer , – сказала.
– Ага, ауравир , и я не хотел бы оказаться в шкуре того, кто даст себя обмануть иллюзии.
Казну и тайные укрытия защищали самыми разными способами. От простых пружинных ловушек, охраняющих их животных, всевозможных заклинаний и чар до размещения поблизости жутких и смертельно опасных созданий, происходящих из Урочищ. Когда княжество было частью империи, просто за контакт с такой магией ссылали на каменоломни либо галеры. Однако теперь меекханцы отступили на восток, и для людей, не боящихся риска, открылись новые возможности. Багряные холмы, одно из самых больших Урочищ на континенте, возникших на полях старых битв, которые вели Боги, лежало почти в пятидесяти милях к югу от города. Большинство появляющихся там тварей не могли жить вне проклятого пространства, однако встречались и те, что выказывали удивительную и пугающую способность к адаптации. Длинный, в десять футов, похожий на покрытого чешуей льва, ауравир  был одной из таких тварей. Якобы он никогда не спал, не терял бдительности, и никогда не оставляла его жажда крови. Альтсин знавал, как минимум, три гильдии магов, которые специализировались на поимке, спутывании заклинаниями и принуждении таких тварей к служению. И слышал еще о двух, что отрабатывали методы нейтрализации подобных охранников, благодаря чему равновесие в вечной войне между теми, кто желал воровать, и теми, кто жаждал сохранить свое добро, оставалось ненарушенным.
Однако это не поясняло, чего именно искали здесь жрецы и эта девушка, которая уже принялась рыскать по коридору, внимательно осматривая стены. Ведь не запертая же за стальными дверьми бестия издавала вопли, от которых стыла в жилах кровь, – те, что они слышали чуть ранее. Да и, проклятие, какой смысл размещать ауравира  в пустом подвале, скрытом за весьма умело поставленной иллюзией? Если бы в подземелье проник кто-то другой, какой-нибудь обыкновенный вор или слишком любопытный брат… Мог бы не устоять перед искушением, отворить дверь и… Великим жрецам оставалось бы только прибраться да загнать бестию назад в комнатенку… Но что на самом деле охраняла тварь?
И, собственно, отчего бы ему волноваться по этому поводу?
– Я открыл дверь, – напомнил он. – Где Меч?
Она не повернулась и не перестала исследовать стены. Вдруг издала тихий вскрик, толкнула один из камней и исчезла во внезапно разверзшейся щели. Он выругался и отправился следом. Если сейчас девушка попадет в какую-то ловушку и даст себя убить, все его усилия пропадут даром.
К следующим дверям вел коридор длиной едва ли в несколько ярдов. Запирал их обычный железный, лоснящийся от смазки засов.
Девушка уже была рядом, одним движением она распахнула дверь и ворвалась внутрь. И почти тотчас же он услышал отчаянный вопль:
– Na-ale-e-e !
А после – следующий, от которого у него зашевелились волосы:
– Na-a-a-ale-e-e-e-e-e-e !
Он вошел внутрь.
Черные стены, черный потолок, черные плиты пола.
И гигантский черный меч, воткнутый вертикально посредине камеры.
И истощенный труп женщины, чьи раскинутые в стороны руки были закованы в цепи, идущие к концам эфеса. Тело висело на них, чуть присогнув ноги. Обезображенные стопы были синими и опухшими, бритую голову исчерчивали десятки старых и новых ран. Остальное милосердно скрывала грязная рубаха. Воняло мочой и порченой кровью, как в лазарете для бедняков.
Помещение наполнял колеблющийся свет от удерживаемого девушкой факела. Сама она неподвижно стояла на коленях, словно ужас превратил ее в камень. Альтсин взял у нее факел и подошел к мечу.
Был тот велик, огромен, столь монструозен, что казался скорее скульптурой, изображением – не столько оружием, сколько знаком почтения, принесенным искусству создавать орудия убийства. Эфес его раскинулся футов на пять, а вырастающая из него рукоять круглым навершием почти касалась потолка. Семь футов клинка лоснились матовой чернотой в свете факела. Если меч обладал пропорциями реликвии, то, как минимум, три фута клинка уходили в камень пола.
Вор осторожно приблизился к оружию: край острия посверкивал, словно был покрыт слоем стекла. Он протянул руку.
– Осторожно, – произнес труп.
Альтсин вздрогнул, ладонь непроизвольно коснулась клинка. Он не почувствовал ни боли, ни сопротивления – просто руку его внезапно залила горячая краснота. Он отскочил, отчаянно ругаясь.
– Этот клинок никогда не затупляется и никогда не насыщается кровью. Для того его и создали. – Прикованная фигура подняла голову и повернула лицо в его сторону. Глаза женщины наполняла безбрежная усталость. – Якобы некогда, тысячи лет назад, он сверкал светом звезды, из души которой его и отковали. Особенно ярко он сиял, если рядом оказывались твари Нежеланных.
Альтсин смотрел на нее, судорожно сжимая кулак и вслушиваясь в капель собственной крови, уже чувствуя первую волну покалывания, идущую от ладони к локтю. Если он перерезал сухожилия на правой ладони, его ждут неслабые траты на целителя.
– Может, я недостаточно темное создание, – проворчал он.
Женщина растянула сухие губы в пародии на улыбку. Сломанные зубы были черны.
– Нынче перед ним мог бы встать и сам Шейрен – а клинок остался бы черен. – Лицо ее повернулось в сторону девушки, что все еще стояла на коленях. – Alfanda al’ma to vevertsh tenbell .
Сеехийка всхлипнула и укрыла лицо в ладонях.
– Ygwal’a , – тихо зашептала прикованная. – Ygwal’a equriel, amontell yp el twe’rt oma’os .
Он не понял ни слова. Ясно было одно: прикованная – сеехийка, хотя при взгляде на исхудавшее, покрытое ранами тело непросто оказалось бы догадаться. Куда-то делась аура беспощадной, не выносящей противостояния гордыни, какой окружали себя ее одноплеменники. Осталось… Альтсин безжалостно присмотрелся к ней: осталось лишь тело, немного мяса, кости и сломанный дух. И шрамы. Десятки, сотни бледных черт, что создавали по всему телу мозаику боли и жестокости. На лице, руках, ногах.
Женщина минутку мерила его взглядом, потом опустила, тяжело дыша, голову:
– Скажи мне, парень, течет ли кровь вверх?
Кровь? Какая кровь?
Он взглянул вниз. Катящиеся из его рассеченной ладони капли собрались в черную, поблескивающую лужу. От лужи отходил узкий приток. На его глазах ручеек тот взобрался на наклонную плиту и пополз в сторону Меча.
– Да, к клинку.
– Он все еще голоден и ненасытен, – прошептала она. – Ох, Воин, если бы ты знал, что они сделали с твоим Мечом…
И только теперь до него дошло, что она сказала прежде – о свете и отковывании Меча из сердца упавшей звезды. Он сжал кулаки, невзирая на боль порезанной руки. Денготааг. Он стоял перед Мечом бога. Истинным, тем самым, из легенд и баек. Перед оружием, что пело в огне битв песнь надежды и свет от которого поражал тварей Нежеланных. «По крайней мере так твердили поэты, оплачиваемые жрецами», – отозвался в его голове чей-то злобненький голосок.
Девушка подняла голову и произнесла негромко:
– Wee’ndo, ashadan gell huyqac’een dor’lm wentar .
– Hasse .
Старшая сеехийка казалась по-настоящему возмущенной. Младшая глядела на нее умоляюще.
– У нас ведь есть Меч. A’n deal’nom qeen .
Теперь она выглядела словно обиженный ребенок. Альтсин смотрел на нее и раздумывал. Подслушанный разговор жрецов все более прояснялся.
– Меч, который ты украла, это иллюзия, лом, копия. Кусок железа для недалеких последователей, и, если я не ошибаюсь, у них где-то есть еще один, верно?
Старшая женщина только кивнула.
– То, что мы зовем Мечом Реагвира и что чтим столько лет, – стоит здесь.
Прикованная к оружию женщина ухмыльнулась жуткой гримасой:
– Верно. Старые сказки, что рассказывают, как отчаявшийся после смерти дочери бог бросил сломанный Меч в море, несут в себе толику правды. По крайней мере если речь идет об отчаянии. Но на самом деле важно лишь то, что Меч торчал здесь три тысячелетия. Позже его нашла группа жрецов, выстроила под водой подземелье, осушила его и присвоила реликвию. Для культа Воителя этот Меч – бесценен. Но вскоре с востока пришла молодая империя, которая нанесла Храму Реагвира поражение; она держала все религии и храмы на коротком поводке, потому монахи не решались его использовать. Они ждали… – Она хрипло, влажно раскашлялась. – Простите, климат здесь не самый здоровый. – Сплюнула чем-то темным и липким. – Теперь меекханцы ушли, а культ Владыки Битв растет в силе. Есть нечто, что тянет людей к образу сражающегося безумца, что стоит против Мрака…
Младшая сеехийка что-то быстро затрещала. Старшая подняла голову и дернулась вперед:
– Даже не думай. Если они узнают, что тебе известна правда, найдут тебя и убьют, даже если им придется перевернуть весь город вверх ногами.
– An’no …
– Нет! Мне ты уже не поможешь… Он меня почти поймал. Меч…
Она успокоилась с явственным усилием:
– Не удивляйся, что я говорю на твоем языке, парень. Она тоже знает его лучше, чем хочет признать, а у меня нет ни времени, ни сил на то, чтобы повторять все дважды. Ты ошибаешься, если думаешь, что копия – всего лишь игрушка. Меч этот был создан для того, чтобы поглощать жизненную силу жертв и передавать ее своему владельцу. Жрецы нашли какой-то способ транслировать эту силу в копию. Однако они не осмелились сделать копию тех же размеров, поскольку могли бы начаться проблемы с контролем над силой Меча. Это непростые чары, копия должна быть точна до малейшей подробности, но тогда создается эдакий черпак-кувшин. Сила Меча передается к той ложной реликвии, что выставляется в храме. А оттуда – к верным. Жизненная сила обладает различными аспектами, но все они изменяются так, чтобы исцелять, лечить и помогать. Только вот…
– Чтобы наверху могли происходить чудеса, здесь должен кто-то умереть?
Она кивнула.
– Получается, пульсирующая сила Меча именно отсюда? – продолжил он.
На мгновение она казалась пойманной врасплох:
– Да. Мудрый парень. Поможешь мне?
Он не ответил, занятый тем, что отрывал кусок материи от рубахи. В несколько слоев обмотал руку и сжал ее в кулак. Чем бы ни был этот Меч, он не станет кормиться его кровью.
– Ты…
– Не болтай, – проворчал он, подходя ближе. – Я хочу увидеть эти оковы.
Из концов перекрестья вырастали черные цепи, кончающиеся плоскими наручниками. Каждая цепь – на семь звеньев, первые из которых вырастали прямиком из оружия. Кольца, охватывавшие запястья женщины, были тесными и, казалось, врастали в кожу.
Он потянулся к поясу и вынул одну из своих специальных бутылочек. На толстом зеленом стекле было вырезано несколько окрашенных в темный пурпур знаков.
Женщина взглянула на сосуд.
– Чары, – сказала она.
– Ну-у. Если бы не заклинание, содержимое этой бутылочки проело бы стекло за сто ударов сердца. Немногие из алхимиков сумеют сделать нечто подобное. Мы называем это писюшками пьяного несбордца. – Он осторожно вынул пробку из бутылочки и подставил ее шейку под ближайшее звено цепи. – Обычно уже сами испарения могут проесть железо.
Ждал какое-то время, наконец скривился и легко коснулся пальцами металла. Ни следа. Осторожно, с полным сосредоточением он наклонил шейку бутылки над цепью и позволил одной-единственной капле упасть на его поверхность. Он прекрасно помнил реакцию обычной стали, самой лучшей: шипение, пузыри и дым с горько-кислым запахом. Тут ничего такого не произошло, капля соскользнула по металлу, словно вода по навощенному пергаменту, и упала на пол. И только тогда раздалось шипение и воздух наполнился смрадом. Альтсин заткнул и спрятал бутылочку.
– Что теперь? – спросила она с ласковой издевкой. – Пилочка по металлу?
Он понял – она с самого начала знала, чем закончится попытка с кислотой.
– А ты выдержишь пиление кости? – рявкнул он со злостью.
Та жутко улыбнулась:
– А ты полагаешь – не смогу?
Ох. Проклятие, скопившаяся в желудке кислота собралась выплеснуться наружу.
– Это не удастся, – заявил он категорически.
– Ясное дело. – Она медленно кивнула. – Я бы скончалась от кровопотери, крича и корчась, а Меч хлебал бы мою кровь, пока не поглотил меня. Мне не хочется так умереть.
Вся ситуация начала попахивать безумием. Он и вправду стоял сейчас в подземельях Храма Реагвира и разговаривал с сеехийской женщиной о том, чтобы отрезать ей руки? Ему хотелось сбежать отсюда и сесть на первый же отплывающий корабль.
Альтсин ощутил, как шевельнулась девушка. Он несколько отодвинулся, переводя взгляд от старшей к младшей. Они были… похожими. Очень похожими – те же черты, та же форма глаз и губ.
– Вы родственники?
Старшая слабо улыбнулась:
– Вот уж не думала, что это до сих пор заметно. Я ее родила.
Мать и дочь. Это объясняло упорство девушки.
– Вы должны отворить мне дверь в дом предков.
Наступила тишина. Альтсин ожидал чего-то подобного, но не знал, что сказать.
– Как ты здесь оказалась? – спросил он ее, чтобы прервать молчание.
– Меня похитили работорговцы. Наверное, специальный заказ, жрецы искали кого-нибудь владеющего Силой, но не происходящего из этого города.
– Ты сеехийская ведьма? Это твоя дочь? Тогда почему вы…
– Магия… – прохрипела она. – Меч поглощает большинство чар, наложенных в его присутствии. Это горький опыт для кого-то, кто был уверен в собственном могуществе. Он, – мотнула головой себе за спину, – изменился, обучился, что Силу можно черпать из тех, кто умирает здесь. Он не выпустит никого, пока в том теплится жизнь. Вашим жрецам удалось изменить… вывернуть оружие, которым владела рука бога…
Она прервалась на миг.
– Сейчас я могу лишь лечить собственные раны. Ограниченно, но этого хватит. Им был нужен кто-то, кто выдержит при Мече дольше, чем десять – двенадцать дней.
– Зачем бы? Этот город полон нищих и бездомных, что постоянно в движении, никто бы и не заметил, что ежемесячно несколько из них исчезают.
– Затем, что жизнь и смерть оставляют след в аспектах. Смерть того, кто жил в городе, пропитался им… Некто достаточно сильный мог бы раньше или позже соединить разные ниточки. Нет. Лучше умирать тем, кто не происходит из Понкее-Лаа. Кроме того, я – своеобразный… опыт. Тест на то, как долго можно выжить в этих подвалах.
– Рассудительные люди эти жрецы. – Альтсин отвернулся, задерживая взгляд на темных стенах и удивляясь, что у него не трясутся руки. – Так что? Как долго можно здесь выжить?
– Рассудительные, – согласилась она. – Я не знаю, здесь – ни дня, ни ночи, ни даже регулярных кормежек. Как долго? – обратилась к дочке.
– Awes yanw .
Прикованная женщина вздохнула:
– Так долго? Я думала… полагала, что не больше трех месяцев. Я… Эневис уже родила?
– Grewn .
– Мальчик. У меня есть внук… у меня…
Внезапно в ней нечто сломалось, она громко вздохнула, свесила голову на грудь.
– Восемь месяцев, – прошептала она. – Восемь месяцев… Моя старшая дочь родила… а когда… – Она беззвучно заплакала.
Альтсин смотрел на нее минутку-другую:
– Кто тебя пленил?
– Те, кто был тут перед вами.
– Кто-то еще в курсе про этот Меч?
– Не знаю… не думаю. Порой… они разговаривали при мне, и мне казалось, что они обеспокоены возможностью раскрытия тайны.
Конечно. После чего-то подобного все храмы, гильдии магов и Совет Города захотят наложить руку на Меч. Однако у этой тройки были собственные планы. Если культ Реагвира и далее будет развиваться с такой скоростью, через несколько лет он сделается главенствующей религией в городе, а то и во всем княжестве. Превратит собственную стражу в армию, подчинит себе прочие храмы, заменит Фииланд  на теократию. А что потом? Снова религиозные войны с окрестными княжествами и городами-государствами? Наверняка. Меекханцы со своей политикой удерживания на коротком поводке любых религий и подчинения пантеона Великой Матери внезапно показались Альтсину весьма рассудительными и прагматичными. «Возможно, нам всем еще придется потосковать об имперских порядках».
– Почему ты хочешь умереть сейчас?
Она повернула к нему лицо с высоко вскинутыми бровями.
– Восемь месяцев, – произнес он. – Я спрашиваю, отчего ты не умерла до этого? Хватило бы всего лишь не воспользоваться своими способностями исцеления или отказаться есть и пить.
Девушка выплюнула несколько слов. Он ничего не понял. Старшая женщина странно улыбнулась:
– Моя дочь полагает, что это слишком личный вопрос. Понимаешь, в нашем племени спрашивать старших о мотивах их поступков очень бестактно.
– Хвала богам, я не принадлежу к твоему племени. – Альтсин чуть отодвинулся, чтобы видеть обеих сеехиек. – Итак?
Непросто было понять выражение ее лица.
– Я использую магию аспектов, но умею дотягиваться и глубже, – начала женщина неторопливо. – С помощью родовых духов, что опекаются племенем, я черпаю из иных источников. Я чувствую духов и заблудившиеся души.
– И потому… – повторил он, еще не понимая.
– Тут нет ничего, – шепнула она. – Десятки, а то и сотни людей умерли в этом месте раньше меня, а я не чувствую ничего, никакого следа от них, никакой боли, отпечатавшейся в камнях стен, никакого отчаяния и страданий. Нечто вытерло воспоминания о них из этого мира. Совершенно. Полагаю, что Меч поглотил их полностью, пожрал души. Именно потому я и боюсь умереть.
Она замолчала, глаза ее потемнели.
– Потому что это так и действует. Жрецы спускаются сюда, улыбаются, в их руках – ножи. И – режут. Лицо, плечи, руки, ноги, я… ягодицы. А ты дергаешься, ругаешься, плачешь и молишь о милосердии. А Меч пьет кровь. Потом, когда они уже решают, что он напился, – перестают тебя ранить и выходят. И ты знаешь, что через несколько часов они придут тебя накормить и обмыть, а через день-другой – вернутся с ножами. И ты знаешь, что однажды, когда им понадобится действительно много Силы, они не перестанут резать… и ты молишься об этом дне… и молишься… чтобы он не наступил… я не могу умереть здесь от клинков.
Альтсин сжал зубы:
– Тогда как…
– Я не могу умереть от клинка, – повторила она. – Не могу истечь кровью, потому что тогда клинок меня поглотит… – Она замолчала. – Вы должны меня удавить.
Младшая дернулась, словно ее ударили в сердце. Вор проигнорировал ее, чувствуя растущий гнев. Чего хочет эта женщина? Чтобы они накинули ей на шею петлю и сдавливали, глядя, как она умирает, хрипит и сучит ногами? И чтобы это сделала ее собственная дочь? После того как рискнула жизнью, чтобы ее спасти?
Прикованная к Мечу женщина, несмотря на боль, улыбнулась:
– Я чувствую твой гнев, парень. Ты уверен, что направил его в нужную сторону?
Он ощерился, пытаясь овладеть нарастающей яростью:
– Я не знаю, но пока что просто позволяю ему гореть. Если не сделаю этого, то начну орать. – Он потянулся к поясу. – Это может быть яд?
Она перестала улыбаться:
– Что это?
Он пожал плечами:
– Знакомство с составом этой жидкости обеспечило бы для меня прижизненное внимание со стороны гильдии алхимиков. То есть внимание достаточно короткое, скажем честно. Потому я не спрашивал. У него нет ни вкуса, ни запаха. Двадцать капель, влитых в масляную лампу, за четверть часа наполнят дом усыпляющими парами. Через час можно хоть стены ломать – никто не проснется. Капля на кварту обеспечит отупение, две – легкую дремоту, пять – глубокий сон. От десяти у здорового сильного мужчины остановится сердце. Полагаю, что тебе хватит и семи. Без обид.
Она взглянула на него внимательней. С явственным размышлением на лице.
– У твоего гнева – странный запах. – Она выглядела так, словно пробовала воздух на вкус. – И он не горит… он слишком уж холоден. Ледяной. И я рада, что не я – его цель…
Она опустила голову.
– Пусть будет двенадцать капель, – сказала тихо. – Чтобы наверняка.
В одном женщина была права. Гнев его был холоден. Он превращал кровь в венах в лед, а сердце – в кусок замороженного мяса, бьющегося в монотонном ритме. Эмоции прятались глубоко, уступая место мрачному осознанию и неумолимой логике того, что до́лжно совершить. А означало это еще одно…
– Она должна меня попросить.
Обе вскинули головы и повернули лица в его сторону. Отчаяние и боль придали им схожее выражение, и теперь они действительно выглядели как мать и дочь.
– Что? Hte ? – спросили они одновременно.
– Вы, сеехийки, давно уж имеете соответствующую репутацию. Она должна попросить о яде. Иначе через пару месяцев я могу получить в спину отравленную стрелку. Я знаю законы сеехийской родовой мести. Не хочу в это играть. – Он вскинул ладонь, не давая молодой ответить. – И она должна мне сказать, где находится копия Меча.
Девушка открыла рот, у Альтсина засвербело между лопатками.
– Стоять! – крикнул он, держа бутылочку на вытянутой руке двумя пальцами. – Если почувствую, что ты призываешь Силу, отпущу ее.
Вся троица замерла в неподвижности. Он начал мысленно считать. Один, два, три…
Прикованная к Мечу сеехийка внезапно фыркнула коротким смешком. Он едва не выпустил бутылочку.
– Я же говорила: лед. Хоть весь мир пропадай, а ты даже не моргнешь. Aufaran’dl bourandeq ourol, Aonel .
Дочь ее сжалась, скривилась от страдания.
– Neo , – шепнула она.
– Aufararidl dihm equriel. A’n terllowoann fooq’t bell. 
– Naalee feequrell… 
– Daag! Aufararidl! 
– Ты слишком упряма, Аонэль, – проворчала старшая женщина. – Совсем как я.
Девушка расплакалась:
– А’н, не х’тела. Думала, что мы украли этот qureental  Меч. Что обменяем его на Naalee . Я потеряла двоих alrand’ll , чтобы его добыть. И зачем? Чтобы этот arrdu’ns  стал твоим aqurdellym’s? Neo! A’n temdl qu aqurdellymserdl !
Старшая осталась неумолима:
– Попроси его или уходи.
– Elldanwee …
– Хватит! У меня нет на это времени. Проси его!
Аонель наконец уступила. Броня задиристости и отваги сошла, открывая мягкое нутро. Молодая, отчаявшаяся девушка, которая должна просить кого-то, чтобы он отравил ее мать. Альтсин глядел на две слезинки, стекающие по ее щекам, и… не чувствовал ничего. Лед все еще держал его в объятиях, и он был этому чрезвычайно благодарен.
– Тфоя… – Она запнулась, не глядя ему в глаза. – Тфоя рука feen’dd  дв’рь в Дом Сна dee elldanwee ?
– Да. Моя рука отворит эту дверь. – Он подал ей бутылочку. – Пусть тропа ее будет широка.
Отступил. В этот миг его роль завершилась. Почти.
Смотрел, как девушка подходит к матери, обнимает ее, хочет прижать к себе. Видел, как руки старшей напрягаются в цепях в тщетной попытке ответных объятий. Обе что-то судорожно шептали друг дружке, быстро, сдавленным голосом, обмениваясь словами на языке, которого он не знал. Аонель дотрагивалась пальцами до лица матери, водила по нему, словно пытаясь читать и запоминать карту боли, выписанную морщинами впалых щек и шрамами на голове. Не знал, плачет ли девушка, – ему не было до этого дела. Альтсин повернулся к стене, ощущая внезапную усталость. Вены все еще наполняла ледяная ярость, он явственно видел все подробности: черные камни стен, раствор между ними, свою тень, отбрасываемую огнем факела. Шепот за спиною стих, и он принялся неторопливо считать.
Прежде чем он дошел до тридцати, услышал приглушенный всхлип.
Младшая из женщин плакала, обняв старшую:
– Neo gre’nnet elldanwee… neo …
Подошел к ней, вынул бутылочку из ее пальцев.
– У нас нет времени на бабские слезы, – прорычал он. – Жрецы могут вернуться в любой момент.
Он оторвал ее от матери и грубо подтолкнул в сторону выхода.
– Обожди меня там.
Девушка изменилась во мгновение ока, лицо ее исказилось бешенством, и она зашипела нечто, что могло быть лишь проклятием. Потянулась к поясу.
– Vent’h , – сказала старшая. – Ступай, Аонель, обожди за дверью.
– Cenn …
– Иди! Он прав, у нас немного времени.
Девушка словно сжалась, опустила голову, затряслась. Вор глядел, как она идет в сторону двери и исчезает во тьме.
– Так сколько нужно, двенадцать капель?
Сам удивился спокойствию в своем голосе.
– Да, – прикованная женщина подняла голову. – Двенадцать.
После четвертой она сомкнула губы.
– Твоя рука… – прошептала она, – если ты ранил ее о клинок, то ни один целитель тебе не поможет. Раны, нанесенные этим оружием, не заживают.
– Посмотрим, – пробормотал он.
Она же повернула к нему лицо:
– Ты знаешь, что давно мог бы уйти из этого подвала. Милосердие… сочувствие… несмотря на лед. – Она улыбнулась почти жалобно. – Моя дочь не настолько сильна, как она думает, то, что ты снял с ее плеч, сломило бы ее, будто сухую тростинку… Я должна тебя поблагодарить… если бы кто сказал мне…
Альтсин легонько прикоснулся пальцем к ее губам:
– Я знавал кое-кого, кто говаривал, что бабам лишь смерть может закрыть рот, – прошептал он.
Она коротко рассмеялась:
– Ты прав. – На миг она выглядела так, словно пыталась на чем-то сосредоточиться. – Ваши алхимики – мастера в своем искусстве… похоже, я узнаю кое-какие составляющие: двенадцати капель может оказаться и многовато.
Открыла рот.
– …пять, шесть, семь… – считал он падающие капли, концентрируясь на каждой, чтобы только не смотреть ей в лицо: – …Одиннадцать, двенадцать. Хватит.
– Так, теперь все закончится быстро. Твоя рука…
– Это моя проблема.
– Рукоять Денготаага. Она передает силу исцеления тому, кто ее удерживает. Только она может тебя вылечить. Это такой, – она пошатнулась, – прощальный подарок от сеехийской ведьмы. И еще… когда я уйду, оковы разомкнутся, жрецы это почувствуют… и придут, чтобы забрать тело… у вас будет мало времени…
Ее дернуло, выгнуло так, что затрещал хребет.
– Уходи отсюда… – выдавила она сквозь стиснутые зубы. – Не смотри…
Он отвернулся и покинул зал. Ощутил первую дрожь: лед начал выходить наружу, а значит, эта броня вскоре перестанет его охранять. Альтсин знал, что вид распятой на рукояти Меча женщины, умирающей от яда, который ей дал он сам, станет преследовать его до конца жизни. Ощерился во тьму. Получается, было необходимо решить еще одну проблему.

* * *

Он нашел ее в углу под дверью в фальшивую сокровищницу. Скорченная, дрожащая фигура, прислоненная к железной плите. Взглянул на полуотодвинутый засов.
– Она хотела уйти одна и не просила, чтобы ты ей сопутствовала.
Ему не было нужды добавлять: «Как и я сам».
Она окинула его пустым взглядом.
– Нам нужно идти, девушка. – Лед начал таять, и Альтсин поймал себя на том, что до боли сжимает челюсти. – Нам надо уйти отсюда и подождать в главном зале.
Она все еще глядела на него так, словно едва-едва покинула курильню анеша . Шевельнула губами:
– Уйти?
– Да, уйти.
Она лишь сильнее прижалась к стальным дверям:
– Noe, a’n tellgerst !
– Нет, здесь ты не останешься. Я взял на себя груз ее смерти, не смогу вынести еще и твоей.
– An telgerst ! Ты не понимаешь. Я… я была плохой дочерью. Всегда tedend … глупая, своенравная и непослушная. Но… но, когда она исчезла, я чувствовала, как нечто меня дергает, fen … грызет. Я хотела… я должна была найти ее, найти… извиниться. Я собрала несколько… alrandll … товарищей… друзей и искала. Хотела сказать, как bee au’nn quy allorend’d .
Он не понял.
– Как сильно я ее люблю, – прошептала она.
Всхлипнула.
– И не сказала, а лишь aqumeald  смерть.
Он присел подле нее, взял за подбородок и повернул лицом к себе. Были у нее удивительные глаза. Как два бездонных озера, в которые даже демон побоялся бы погрузиться. Столько боли.
– Послушай меня, Аонэль. Ты не принесла ей смерть – только освобождение. И сказала, что ее любишь, так, как никогда ранее не говорила. В миг, когда попросила меня, чтоб я дал ей яд, – прокричала это на весь мир. И она – услышала.
Он поднялся. Лед уступал все быстрее. Осталась лишь холодная, пугающая ярость.
– И нынче нам нужно сделать еще кое-что.
Ее взгляд потихоньку начал изменяться.
– Жрецы, – прошептала она.
Альтсин пожал плечами. Это было очевидно.
– Да. Наши святые мужи, которые превратили Меч бога в орудие казни, чтобы набивать свои сундуки золотом. Если они почувствовали, что никто уже на нем не висит, вскоре они появятся. И мы откроем для них путь тоже.
– Onun te alvent’hr ?
Это Альтсин понял.
– А как же иначе? – согласился он. – Ясное дело – в самый ад. На самое дно.

* * *

Сперва он почувствовал холод. Ледяное дыхание, плывущее вниз, со стороны колонн, казалось, сковало его ноги ледяными узами. Потом пришло осознание темноты и боли. Он шевельнул головою, и нечто взорвалось у него под черепом, на миг отнимая дыхание.
Откуда-то издалека доносились монотонные удары.
Луп, луп, луп. 
Он попытался дотронуться до головы и лишь тогда понял, что некая сила удерживает его руки, отведенные в стороны и назад. Спиной он упирался во что-то ужасно холодное и твердое. Вдруг он понял, где находится.
Он попытался броситься вперед, дернул цепи, но добился лишь того, что оковы сильнее сжались у него на запястьях. Зато появилось воспоминание о других, десятках мужчин и женщин, которые, приходя в себя, реагировали подобным же образом. Лишь позже приходило время угроз, мольб, просьб и скулежа. В конце все впадали в почти граничащую со смертью апатию. И тогда он приходил к ним в последний раз, чтобы оказать милость.
Луп, луп, луп. 
Он медленно вздохнул, пытаясь вспомнить, что случилось. Он, Клессен и Хегренсек сразу же узнали, что Меч освобожден. Слишком часто бывали они в его обществе, слишком глубоко погрузились в аспект его Силы, чтобы не почувствовать. Стремглав помчались в подвалы. Смерть ведьмы, которую они хотели обменять на копию Меча, могла серьезно усложнить им жизнь. Пока она была жива, оставался шанс схватить злодея.
Луп, луп, луп. 
Он помнил, как они вошли в главное помещение и встали в дверях. Те не желали отворяться, что было странно, но тогда на это внимания никто не обратил. Как и на странный цвет пламени масляных ламп и внезапную обездвиживающую слабость. Он помнил, как инквизитор прошипел что-то предупреждающе, а потом дверь отворилась сама, и волна Силы, которая пролилась из-за них, отбросила их назад. И все…
Он раскрыл правую ладонь и прошептал несколько слов. Между пальцами его загорелся небольшой огонек. Он сразу же узнал подвал. Повернул голову и взглянул на Меч. Черная тень возвышалась за его спиною, недвижная уже тысячи лет. Он отштанулся так далеко, как только сумел. Непосредственный контакт с клинком высасывал силы быстрее, чем открытая рана. Та сеехийка знала об этом, но с какой-то мрачной решимостью держалась за жизнь, а ее упорство пробуждало в нем худшие из инстинктов. С настоящим наслаждением он спускался сюда ночами и учил ее покорности.
Луп, луп, луп. 
Он почувствовал боль. С правого запястья сочилась нитка крови, с левого – тоже. Это было понятно, если они хотели его здесь приковать, должны были заклеймить лезвием. Рана, оковы, охватившие руки, врастающие в кожу. После смерти ведьмы цепи жаждали новой жертвы.
Уголком глаза он заметил красное пятно под стеной. Храмовый плащ, обутая в сандалию нога. Магический свет не был слишком силен, тем паче сейчас, когда Меч высасывал из него силы. Он прищурился. Это был Клессен. Багрянец его одежд мешался с иным, более глубоким, почти черным, что брал свое начало в широкой ране на горле, пятнал грудь и вытекал тонкой струйкой в сторону клинка. Меч алкал крови и не мог допустить, чтобы пропала хотя бы капля ее.
Он быстро осмотрелся и напротив трупа инквизитора увидел то, что ожидал. Судя по всему, храмовой страже понадобится новый Кулак Битвы.
Но это ничего, успокоил он себя, ничего. Он еще жив. Кем бы ни были богохульники, они, вероятно, думали, что порезанных запястий хватит, чтобы он истек кровью. Это ошибка, серьезная ошибка, потому что он выживет и найдет их. Найдет и…
Луп, луп, луп, бряк. 
Как если бы некто упустил медный поднос. В звук этот внезапно вторгся скрип когтей и шелест трущихся друг о дружку чешуек. А потом, прежде чем он успел разгадать эти отзвуки, в подземелье ворвалась смерть. Длиной более семи локтей, покрытая костяной бронею туша двигалась, казалось, противу законов природы, сгибаясь и ломаясь под невероятными углами. Словно кости и мышцы размещались у нее под кожей согласно некоей небывалой, алогичной схеме.
На миг тварь сделалась неподвижна, поняв, как видно, что человек не сумеет ни сопротивляться, ни бежать. Она остановилась в нескольких шагах перед ним, таращась янтарными зенками в лицо жертвы. Длинный, белый язычище вывалился меж треугольными зубами, обнаженными словно в пародии на улыбку.
А Тиг-гер-Френн, Великий Ключник Храма и второй после архижреца, заорал и намочил штаны. В последний миг он успел подумать еще, что двадцать лет назад, прежде чем они начали кормить Меч жизнью других людей, клинок его просиял бы светом сердца звезды. Но не теперь.
А смерть улыбнулась еще шире и прыгнула ему навстречу. Ее-то наверняка никто не обвинит в неумелости.
Магический огонек угас куда быстрее, чем скулеж жреца.

Мешок, полный змей

День завершился красивейшим закатом солнца.
Был это один из тех закатов, когда солнце, погружаясь в море, подсвечивает, кажется, его поверхность снизу, пока горизонт не начинает пылать всеми оттенками багрянца. Стояло безветрие, но воздух был насыщен чудесными ароматами, приведшими к тому, что люди дышали полной грудью и невольно улыбались. Любой честно работающий человек скажет, что в такой вечер нет ничего лучше кружки холодного пива в обществе приятелей да сплетен до поздней ночи.
Альтсин опирался о стену, отделявшую Клавель от остального города, и смотрел в сторону моря.
Расположенная ниже Старая Пристань, квартал моряков, рыбаков и корабелов, облачилась в пурпур последних лучей солнца и выглядела воистину чудесно. Белые стены домов, таверн и складов насытились цветом старого вина, тени же меж ними выглядели словно мазки кистью безумного художника. Вид этот воистину был достоин картины. По крайней мере – наброска.
У вора нынче не было никакой работы, кроме как любоваться видами. Вот уже с десяток лет Высокий город отделился от остального Понкее-Лаа стеной, достраивая очередные ее фрагменты по мере того, как Совет собирал на это деньги. Графы и бароны, как из древних родов, так и нувориши, купившие титулы уже после ухода империи, не желали, похоже, чтобы моряки, мелкие купцы, рыбаки и прочая голытьба беспрепятственно заходили на их прекрасные улицы. А поскольку Клавель располагался ближе прочих районов Высокого города к порту, его стена была самой высокой и самой охраняемой.
Альтсину потому не оставалось ничего иного, как радоваться игре света и тени в расположенных ниже районах города. Впрочем, если в Понкее-Лаа и существовало нечто более постоянное, чем восходы и заходы солнца, то был им именно распорядок дня баронессы Левендер. А это означало, что в любой момент Санвес выйдет из калитки в стене.
Едва он об этом подумал, как скрипнули петли, раздалось подобострастное «Добрый вечер, господин», и мимо прошествовала высокая, худощавая фигура. Вор некоторое время мерил ее взглядом, со смесью веселости и неприязни посматривая на облегающие кожаные штаны, шелковую рубаху, атласный плащик, элегантно переброшенный через плечо, и светлые локоны, в модном беспорядке ниспадающие на спину. Дамский угодник, язви его.
Альтсин свистнул в два пальца и отклеился от стены. Санвес остановился, оглянулся через плечо и довольно глупо оскалился.
– У меня весточка от Толстого. – Альтсин не развлекался приветствиями.
– О-о-о? Он наконец вспомнил обо мне?
– Скорее, за три дня не успел о тебе позабыть. Пойдем-ка, присядем. – Альтсин указал на ближайший пристенок. – У меня нет желания привлекать толпу, когда ты примешься плакать и стенать.
Они прошли, сели. Светловолосый некоторое время наслаждался закатом солнца. Вор бесцеремонно ткнул его в бок:
– Тебе придется уйти из города. Как можно быстрее.
Одна бровь франта поползла вверх:
– Но отчего? Я ведь отдал деньги…
– Именно, отдал. Потому он считает тебя одним из своих людей. Потому прислал меня. Тебя разыскивает Фленвас Деранс и вся гильдия мясников.
– Зачем?
– Речь идет о новом блюде. Называется «Паштет из идиота», или как-то так. Из того, кто соблазнил дочку мастера гильдии, а после вывесил ее белье с вышитой монограммой на главном флагштоке порта. Деранс, похоже, узнал, кто это был.
Альтсин с удовольствием наблюдал, как лицо Санвеса попеременно то бледнеет, то краснеет.
– Когда найду того, кто…
– И что тогда? Убьешь ее? Папаша прижал доченьку, и та все пропела. Особенно после того, как пошел слушок, что ее любимый вспахивает уже другую деву. Она хотя бы хороша, та баронесса?
Санвес фыркнул свысока:
– Я о таком не разговариваю.
– Ясное дело. А вот вывесить бабскую комбинацию на флагштоке – это совсем другое дело. Хе-хе-хе. Никто не любит Фленваса, потому все хорошенько повеселились, ведь нет ничего лучше, чем наплевать в суп надутому придурку, но скажи, зачем ты это сделал?
Светловолосый опустил глаза.
– Я поспорил, – выдавил он.
– Что?
– Я поспорил.
Альтсин миг-другой пытался поймать его взгляд. Потом пожал плечами:
– Цетрон был неправ. Ты вовсе не глуп, словно бочка протухшей сельди. Ты глуп, словно бочка протухших селедочных голов. Я не спрашиваю, с кем ты поспорил и на что, поскольку ни один спор не стоит четвертования. Ты видал мясницкие топоры и тесаки?
– Видал.
– А Толстяк рассказывал тебе, как несбордцы пытались захватить город сразу после того, как империя отступила на восток? Говорят, они только раз атаковали стену в том месте, которое обороняла гильдия мясников. Оставили там гору трупов высотой с двух мужиков, а щиты, шлемы и доспехи убитых были так порублены мясницкими топорами, что именно они пошли в Фииландийскую Подать.
Санвес не отрывал взгляда от своих сапог.
– Может, старик Фленвас подуспокоится? – пробормотал он наконец тихонько.
– Может. Хотя, когда я видел его в последний раз, он бегал по городу с тесаком и орал: «Убью сучонка! Затопчу засранца! Выпотрошу мерзавца!» А с ним вместе бегали с десяток родственников. Если хочешь, можешь попытаться с ним поговорить. – Вор толкнул светловолосого в бок так, что тот едва не сверзился с пристенка. – Дурачина! Он хотел выдать свою младшенькую за сына барона Френнеса Гольнеха. У барона нет денег, одни долги, у мясника нет титула, зато – куча денег. Выдай он дочку за сынка из старой аристократии, и это облегчило бы ему путь к дворянству. Не знаю, правда, что всем этим мастерам гильдий в голову пришло, но нынче каждый из них желает иметь титул и обитать в Высоком городе. В любом случае, ты не просто обесчестил его цветочек, но и уничтожил его мечты, поскольку барон разорвал помолвку, а у Дераниса больше нет дочерей на выданье.
Альтсин поднялся с пристенка, отряхнул штаны.
– Но хорошо, что ты отдал деньги Цетрону, поскольку иначе он бы и пальцем не пошевелил. Приказал мне выбросить тебя из города. – Парень саркастично ухмыльнулся, увидав, как побледнел Санвес. – Да ладно, я пошутил. Он приказал проводить тебя к Черным воротам. За ними есть кабак, там тебе придется подождать, пока кто-нибудь свяжется с тобой и расскажет, что дальше. Цетрон попытается как-то договориться с мясниками. Пойдем.
– Альтсин. Погоди, я не могу…
Вор приподнял бровь:
– Из тебя получится славный кусок рубленого мяса. В чем дело теперь?
– Я… взял поручение. И деньги. Не могу уйти теперь… речь идет о небольшой работке в Пофеере. Нужно лишь кое-куда войти и…
Альтсин прервал его, вскинув ладонь, прикрыл глаза, посчитал мысленно до десяти:
– Погоди. Не говори ничего. Ты играешь в содержанца, баловня богатых дворянок, и одновременно – в вора. Это твое дело. Но, проклятие, не одновременно же. Ты не можешь прийти к баронессе – и в тот же самый день пробираться в Высокий город, чтобы что-то там украсть. Когда ты появился в квартале, множество людей увидели эту твою смазливую мордашку. Слуги, стража на стене, ее знакомые. Если кто-то теперь тебя увидит в другом квартале Высокого города, ты окажешься первым подозреваемым. К тому же Толстяк четко запретил нам там показываться.
– Но я уже взял деньги… – Светловолосый повторил это несколько плаксиво. – И не могу их отдать.
– Потому что?
– Потому что это взнос за проигрыш в кости, ага?! Я кое с кем играл, у него было больше счастья, и, прежде чем я сообразил, уже торчал ему немного денег. Ну ладно, не гляди так на меня – много денег… Два… двадцать оргов.
– И всего-то? Баронесса не оплачивает долги любовничка? Такая она скупердяйка?
Санвес отчетливо разозлился:
– Не говори так о Божьей Коровке.
– Божьей Коровке?.. – Альтсин коротко заржал. – А как она тебя называет? Клопиком? – Он вперился взглядом в лицо Санвеса, видя покрывающий его щеки румянец. – Быть не может… Что, правда?
– И что с того?!
– Ничего, жучочек, ничего. – Вор ощерился так, что можно было испугаться, не треснет ли его голова напополам. – Так что? Вы разругались насчет того, кому какой цветочек принадлежит, и она за тебя не заплатит? Это ведь всего-то двадцать оргов, да она на перчатки больше тратит.
Санвес опустил взгляд.
– Я не возьму у нее денег, – отрезал он. – Кроме того, это ведь двадцать имперских, – добавил он шепотом.
Имперский орг. Монета той самой величины, что обычный орг. Вот только – золотая. Дамский угодник не поднимал глаз.
– Он заплатил мне, – добавил он быстро, прежде чем Альтсин успел раскрыть рот. – Сказал, что работа – где-то на двадцать пять имперских, а потому добавил пять – и пакет. Это какое-то развлечение знатных, так он объяснил. Да там все в порядке, слушай. Я не должен ничего украсть, просто – подбросить. Даже если кто меня увидит, то проблем не будет, клянусь. Ничего не пропадет. Так что? Пойдешь со мною?
– Зачем?
– А так, на всякий случай. Я подстраховался, но знаешь, как оно говорится: лучше всегда иметь за спиною стену. И чтобы Цетрон был спокоен. Нынче ночью – работа, завтра на рассвете – исчезаю из города. Договорились?
Вор минутку молча глядел на товарища:
– Согласен. Но сперва деньги.
– Какие деньги?
– Те пять имперских. Благодаря этому я буду уверен, что ты не исчезнешь никуда посреди ночи. Давай!
После минутного колебания маленький кошель сменил владельца.
– Ну вот теперь я спокоен, дружище.

* * *

Альтсин лежал в постели, прикрытый толстым слоем одеял, столь толстым, что он и двинуться не мог. И все же его била такая дрожь, что он едва мог водить за Цетроном взглядом, – а тот наконец перестал бродить по комнате и встал над вором. Глава гильдии сжал кулаки так, что затрещали кости, и миг-другой казалось, что сейчас он развернется и приласкает лежащего кулачищем размером с кузнечный молот. С видимым усилием он взял себя в руки и снова закружил по комнате. Влево, вправо, влево, вправо, влево…
Вид Цетрона мог обмануть. Был он среднего роста, не слишком толст, хотя плотен, с седым чубом и ясными глазами, скрывающимися под седыми бровями, и выглядел как зажиточный и достойный доверия купец или ремесленник. И наверняка невозможно было бы заподозрить его в том, что он предводительствует более чем двумя сотнями преступников, взломщиков, карманников и мошенников. Не считая таких временных подчиненных, как Альтсин. И только руки не соответствовали этому образу. У мужчины были большие, тяжелые лапы кузнеца или плотника, а портовые легенды повествовали о том, как некогда он пробил ударом кулака дыру в борту лодки.
Альтсин с того момента, как пришел в себя, не спускал глаз с рук Толстяка. Те говорили об их владельце больше, чем мимика, голос и взгляд. И в этот миг они были чрезвычайно разъяренными руками.
– Вижу, что ты уже пришел в себя. – Цетрон снова остановился и, будто понимая, что руки его выдают, заложил их за спину. – Лежи, а не то у тебя швы разойдутся. У тебя порвана кожа и сломаны два ребра. Но все равно выглядишь ты получше, нежели Санвес, – проговорил он спокойно.
Молодой вор попытался привстать, но обморочная боль в правом боку сделала его неподвижным куда результативней наваленных одеял.
– Его убили, словно собаку, – простонал он, чувствуя, как к горлу подступает желчь. – Как зверя. Шестеро стражников бросились на него и били его палицами, пока он не превратился в кучу окровавленного мяса. Но сперва тот франтик воткнул ему в брюхо меч.
Во взгляде Цетрона нельзя было ничего прочесть, и только мышцы спины выразительно напряглись.
– Я запретил вам приближаться к Высокому городу, – проговорил он медленно. – Я запретил это громко, отчетливо и жестко.
– Мы не должны были ничего красть…
– Не делай из меня дурака, Альт! – рявкнул он. – Приказ был отчетливым и не предполагал никаких исключений. По крайней мере мне казалось, что он – не предполагает. Я должен бы теперь бросить тебя в реку.
Альтсин мерился с ним взглядом.
– Тогда сделай это, – процедил он.
Минутку они молчали, после чего Цетрон внезапно отвернулся и ударил кулаком в стол. Столешница застонала, графинчик на ней зашатался.
– Да чтоб тебя, Альт! Может, ты скажешь, что мне сейчас сделать?! Санвес мертв, убит в резиденции графа Терлеха, тебя принесли сюда час назад, без сознания, с поломанными ребрами и с такой горячкой, что на лбу у тебя можно было яичницу жарить. Высокий город бурлит. Пошел слух, будто кто-то пытался убить графа, и только вмешательство Эвеннета-сек-Греса спасло ему жизнь. Ты знал, что у Санвеса были при себе ножи?
Альтсин с усилием подтянулся чуть выше, приняв полулежачую позу.
– Проклятие, Цетрон, он всегда на дело брал ножи, как минимум два. Я, впрочем, их тоже ношу, тебе это известно.
– Знаю, но ты не носишь Поцелуя Клех, к тому же отравленного.
Альтсин открыл и закрыл рот, слишком растерянный, чтобы отвечать. Он никогда не видел такого оружия у Санвеса. Поцелуй Клех – названный так по имени богини, наставницы преступников и убийц, – был коротким, но широким кинжалом, двусторонним и острым, словно бритва, к тому же, уместно оно или нет, но считающимся отличительным знаком наемных убийц. Именно поэтому ни один уважающий себя взломщик не стал бы носить такой при себе.
– Хорошо. – Цетрон снова уселся за стол, поглядывая на парня из-под приспущенных век. – Так мы ни к чему не придем. Рассказывай по очереди. Зачем вы туда отправились?
Альтсин прикрыл глаза, боль в боку становилась постепенно невозможной.
– Санвес говорил что-то о необходимости подбросить некую мелочь в кабинет графа. Только и всего. Войти, положить и выйти. Дело на сто ударов сердца.
Скрипнуло кресло.
– Что это была за мелочь?
– Мы не открывали пакет. Судя по внешнему виду – какие-то документы.
– Документы? – В голосе Цетрина появилась новая нотка. – Альт, при Санвесе нашли бумаги, дающие понять, что граф Терлех продал Виссеринам свою поддержку в Совете, что он наконец-то дал себя подкупить.
– Не понимаю.
– Конечно. – Кресло скрипнуло, Цетрон снова пустился в путешествие по комнате. – Порой я удивляюсь, что ты вообще в курсе, в каком городе живешь.
Альтсин услышал, как мужчина наливает себе что-то в кубок.
– Десять дней тому назад освободились два места в Совете Города. Старый гин-Кадерель умер в возрасте восьмидесяти шести лет, хотя некоторые говорили, что этого никогда не случится, поскольку такого сукина сына даже смерть предпочитает обходить стороной. А Гарденн Морес исчез где-то на море. Два места из тринадцати. Лакомый кусочек.
Шаги приблизились, и Альтсин почувствовал, как кто-то приподнимает его голову и прикладывает что-то к губам.
– Выпей, – на миг ему показалось, что он слышит в голосе Цетрона заботу. Усмехнулся про себя: видать, настигла его лихорадка. – Оно снимет боль, но не позволит тебе уснуть. После лекарств, которые ты принял, тебе нельзя спать, как минимум, до вечера.
Напиток был холодным, с несколько горьковатым вкусом.
– Советом вертят три дворянских рода, стоящие во главе трех партий. – Цетрон снова принялся вышагивать по комнате. – Виссерины, Терлехи и Херкер-гур-Дорес со своими родственниками и приближенными. У каждого – по три голоса. Остальные четыре – это так называемые голоса народа, или представители купеческих гильдий, арматоров и ремесленных цехов Нижнего города, выбираемые собранием их мастеров. Эти два их места, собственно, нынче освободились. Ты слушаешь меня? Не спи.
– Не сплю, – Альтсин открыл глаза.
– Все они из-за тех мест пустились в лихорадочную гонку, поскольку они дали бы преимущество в Совете. Раньше, когда правила империя, Совет зависел от губернатора, и хоть бы и все представители Нижнего города вместе постучались в ворота Дома Сна, это не имело бы ни малейшего значения. Но теперь-то такой расклад сил в истории города существует впервые, три раза по три плюс два и отсутствие кого-то, кто сдержал бы поползновения Виссеринов или гур-Доресов, чтобы получить два оставшихся голоса. Если бы два главных рода объединили силы, у них было бы шесть голосов против пяти – и они могли бы посадить на эти места своих людей против воли купеческих и цеховых гильдий. То есть гильдии продолжали бы выбирать, но именно Совет Города мог бы указывать им кандидатов. Ты слушаешь?
– Слушаю… – У Альтсина снова опустились веки.
– Не спи, а то получишь в лоб. Когда бы два любых рода соединили силы и усадили на те два недостающих места своих людей, они бы на самом деле стали править Понкее-Лаа. Было бы у них шесть собственных голосов плюс два, а это дает восемь против пяти. Власть, какой не имел никто со времен имперских губернаторов. Но Херкер-гур-Дорес и Виссерины искренне ненавидят друг друга. Ненавидят настолько сильно, что запри их в темной комнате – и через сто ударов сердца вынесешь их оттуда по кускам. Они никогда не соединят силы. Потому оба рода пытаются подкупить графа Терлеха, обещая ему боги ведают что, однако тот все еще колеблется. Его власть в большинстве своем коренится в уважении, каким он пользуется у дворян средней руки и достатка, и в репутации независимого и беспристрастного советника, для которого наиболее важно благо города. Ну и конечно, он не доверяет ни Херкеру, ни Виссеринам.
Что-то стукнуло вора по лицу. Он дернулся и заморгал.
– Я же говорил тебе – не спи. Подозреваю, что граф ведет собственную игру. – Цетрон говорил теперь негромко и быстро, заставляя Альтсина концентрироваться: – Рассылает гонцов к менее значимым родам, принимает от них подарки, ездит на тайные встречи. Я приказал повнимательней приглядывать за тем, что происходит в Высоком городе, поскольку чую приближающуюся грозу. В каждой резиденции утроили стражу, а чародеи наложили столько охранных заклинаний, что аж воздух искрится. Именно потому я и запретил вам там показываться.
Альтсин снова закрыл глаза. Когда поднял веки, Цетрон сидел на стуле и внимательно к нему приглядывался.
– Что случилось у графа? – спросил он наконец у лежащего.
Молодой вор сглотнул. Горло внезапно пересохло.
– Мы прошли крышами, со стороны старых казарм. Резиденция была всего лишь в пятидесяти шагах. Ночь светлая, но до полнолуния еще долго. Я остался наверху, а Санвес перелез через стену, взобрался на балкон и отворил окно кабинета графа. Не было никаких заклинаний, стражи – ничего. Он влез внутрь и подошел к шкафчику в стене.
Альтсин замолчал, снова вспоминая то, что встало теперь у него перед глазами.
– Внезапно на стенах комнаты загорелись все канделябры, раздался звук, словно взвыла сотня собак, а внутрь ворвался какой-то разряженный франт с мечом в руке. А Санвес… Санвес замер на месте, словно его чарами сковали. И тогда тот сукин сын улыбнулся, подошел к нему, воткнул меч Санвесу в брюхо – я видел острие, выходящее из спины, – и столкнул его с балкона. Внизу появились стражники и… принялись бить его палками, били не прекращая, когда он шевелился, били, когда он сделался недвижим, били, когда он уже перестал выглядеть как человек. Закончили только тогда, когда тот молодой в обществе какого-то седоватого мужчины сошел вниз и их остановил.
– А твоя рана?
– Я не знаю, каким чудом они меня заметили. Внезапно поднялся крик, и они принялись на меня показывать.
– Ты поднялся на крыше. – Цетрон скорее утверждал, чем спрашивал.
– Не помню, – соврал Альтсин.
– Я бы наверняка вскочил. Чем ты получил?
– Стрелой из арбалета.
Брови предводителя Лиги поползли вверх:
– Из арбалета? Сынок, если бы ты получил из арбалета с пятидесяти шагов…
– Рикошет. Стрела отрикошетила и ударила меня в бок. Я упал, они наверняка думали, что я мертв, потому что не поспешили подняться на крышу. Я помню, что я внезапно почувствовал слабость, едва добрался до края, там внизу есть канал, я упал в воду… плыл… едва-едва… дал увлечь себя течению реки, а потом вылез на берег.
– И там тебя нашли и принесли ко мне. Я ведь говорил, что мы присматриваем за Высоким городом. Едва только началась суматоха, я поставил людей на ноги. Тебе повезло куда больше, чем ты полагаешь, та стрела была отравленной, ударила боком, сломала тебе ребра и содрала кожу до крови, но яда в тело попало немного. А вода в канале вымыла бо́льшую его часть. Но это была и вправду серьезная штука. Когда бы не купель, ты бы ослеп и сделался парализован еще до того, как помер. Ты лежал без сознания весь день. Если сейчас уснешь, остатки яда могут подействовать. Так что есть риск проснуться слепым, парализованным или не проснуться вообще. – Цетрон вдруг сменил тему: – Знаешь, кто убил Санвеса?
– Нет, я видел его убийцу первый раз в жизни.
– Ничего странного, он появился в городе всего-то четыре месяца назад. Барон Эвеннет-сек-Грес, четвертый сын барона сек-Греса, неизвестно, может ли он вообще пользоваться титулом, но как-то уж так вышло, что никто о том не спрашивает слишком громко. Тот франтик, как ты его назвал, имеет репутацию лучшего фехтовальщика в городе, и поверь мне, что в этом нет преувеличения. Он быстро пролез к Виссеринам. Сказать по правде, после того как он вызвал на поединок и искалечил нескольких последователей гур-Доресов, он сделался правой рукою Арольха Виссерина. И от его имени пытался получить поддержку графа Терлеха – до вчерашнего дня совершенно безрезультатно.
Альтсин шире открыл глаза.
– Ты хочешь сказать, что граф перешел на сторону Виссеринов?
– Ха! Значит, то, что происходит в городе, все же слегка интересует твою дурную башку. Тогда меня тем более удивляет, что, услышав от Санвеса, куда вам нужно идти, ты не дал ему в лоб и не выволок за ворота города. Лежи, не вставай, а то потеряешь сознание или облюешь кровать. Кое-что скажу тебе о тех документах, которые вы должны были подбросить. Мне пришлось подкупить коменданта стражи, чтобы об этом узнать. Из них следовало, будто граф решился помочь Виссеринам взамен на одно место в Совете, что принадлежало до того времени представителям гильдий, – а тех якобы решено оттуда вообще убрать. К тому же он должен был получить власть над городской стражей и южными доками.
Альтсин прервал его жестом:
– Не понимаю, при чем тут это.
– А ты напрягись на минутку. Поцелуй Клех. Граф убежден, что Санвес должен был сперва подбросить ему компрометирующие документы, а затем – убить. После смерти настолько важной персоны началось бы серьезное расследование вместе с обыском дома – и кто-нибудь документ нашел бы. Вспыхнул бы скандал, о каком не слыхивали уже давно. Род Терлехов потерял бы большинство имеющихся последователей, а в дальнейшем мог бы утратить и места в Совете Города. Граф был бы мертв, а мертвецы не умеют защищаться. Документы скомпрометировали бы еще и Виссеринов, а единственной силой, что осталась бы с чистыми руками, оказались бы гур-Доресы, и именно вокруг них собрались бы союзники графа, как и перепуганные представители народа. В худшем случае оказалось бы – трое плюс четверо, хотя наверняка старик Ферлес урвал бы что-то и от голосов, принадлежавших роду Терлехов. Превосходное решение.
Цетрон прервал себя на минутку, внимательно всматриваясь в молодого вора:
– Теперь ты понимаешь? Поскольку интрига оказалась направленной в равной степени против него и против Виссеринов, все указывало на работу гур-Доресов. А значит, с кем граф может объединить силы? Только с Виссеринами, чей представитель, молодой, героический барон, рискуя собственной жизнью, прикончил безжалостного убийцу. Только мы оба знаем, что Санвес не был убийцей. А все случившееся слишком напоминало засаду. Кому-то очень сильно требовалось, чтобы у Санвеса не осталось ни малейшего шанса уйти живьем. Только ты и оказался неожиданностью, а поскольку на крыше нашли следы крови, а стрела была отравлена, все будут полагать, что ты – мертв. К твоему счастью.
Альтсин молча глядел на него.
– Я знаю, кто все это спланировал.
– Я тоже. Молодой геройский барон Эвеннет-сек-Грес. Вместо того чтобы подкупать графа деньгами и властью, он купил его страхом и горстью золота, отданной молодому дурню, который дал себя убить.
Альтсин прикрыл веки и снова оказался на крыше старых казарм. Увидел, как комнату наполняет свет, открываются двери, а Санвес входит с рукою, засунутой под рубаху. Явственно увидел усмешку триумфа на лице барона.
– Это он его нанял. Причем – лично.
– Наверняка все так, наверняка именно поэтому он приказал своим стражникам избить его до неузнаваемости, поскольку был шанс, что их видели вместе. – Цетрон наполнил себе кубок. Альтсин почувствовал запах вина.
– Налей и мне, – попросил он.
– И речи быть не может: если выпьешь хоть немного, то заснешь и можешь уже не проснуться. Ближайшие пару дней ты будешь получать только отвар из трав. Много отвара из трав.
Вор повыше приподнялся на подушках:
– И что ты намереваешься с этим делать?
– Ничего. – Цетрон опустошил кубок одним махом, налил себе снова и сел. – Ничего не могу сделать.
– Ничего? – Альтсин старался говорить тихо. – Санвес был одним из нас. Он платил тебе за защиту.
– Платил – и я выполнял свою часть. Послал тебя, чтобы ты вывел его из города. Ни один из вас не выполнил моего приказания.
– Тот сукин сын использовал его и убил.
– Помнишь, что ты когда-то сказал? Если тебе больше двадцати и кто-то тебя натянул – значит, ты сам подставил жопу. Если Санвес принял это задание, несмотря на то что ублажал престарелых дамочек в Высоком городе и должен был знать, что там происходит, получается, он и в самом деле оказался глупее, чем бочка с протухшей сельдью.
– Ты нам… – Вор не успел закончить.
– Тихо, засранец! – Цетрин ударил кубком в стол так, что во все стороны плеснуло вином. – Я вам ничего не должен! Санвес должен был покинуть город – и точка. Он нарушил мой приказ, потому как я отправлял тебя к нему не с вежливой просьбой, но с приказом, – нарушил и погиб. Если бы каким-то чудом он пережил эту переделку, мне пришлось бы лично отдать его в руки мясникам. Для примера. Пойми наконец: то, что нынче происходит в Высоком городе, – не игра. Власть в Понкее-Лаа всегда опиралась на равновесие трех сильнейших семейств и гильдий с цехами. Как на стул о четырех ножках. Теперь все это может быть уничтожено. Лига Шапки много лет внимательно наблюдала за Советом, но нынче Григас ведет себя так, словно все это его не касается. Если какая-то из сторон получит ощутимый перевес, она может захватить власть надолго. Она может вырвать ее из рук остальных и навязать всем такие законы, какие только пожелает. Нынче, кажется, перевес на стороне Виссеринов, поскольку, кроме поддержки графа Терлеха, им склонны помогать оставшиеся в живых представители Нижнего города.
– Но…
– Молчи! И слушай! Нынче, когда Меекхан отступил на восток, Понкее-Лаа стал самым сильным из приморских городов. Формально мы часть княжества Фииланд, но князь здесь – только гость, а не владыка. Правит – Совет. А Виссерины мечтают о силе. О создании союза приморских портов, контролирующих торговлю по всему побережью. О том, чтобы взять за глотку меекханских купцов, которые ведут себя так, словно империя все еще владеет побережьем. О создании новой империи, морской силы, что контролировала бы западный край континента. Болтают они об этом уже долгие годы и, если получат перевес в Совете, могут попытаться реализовать эти планы. А знаешь, с чего они начнут? С войны с Ар-Миттаром. Это наши сильнейшие конкуренты, порт их привлекает чуть ли не столько же кораблей, что и наш, они находятся ближе к рудникам и плавильням западного Глехса, а потому железо и оружие у них дешевле, а значит, они потихоньку отбирают у наших купцов рынки. Э-э-эх, – раздраженный глава гильдии только взмахнул рукою. – Чего я тебе это рассказываю? Это не твоего, засранец, ума дело. Лежи. Лежи, я сказал! И даже не думай заснуть, потому что больше денег на лекарей я тратить не намерен.
Цетрон встал.
– Как отлежишься – вали отсюда, – обронил он, идя к двери. – И не показывайся мне на глаза в ближайшие дни. Я попытаюсь узнать, сколько вреда ты причинил на самом деле.
Он остановился на пороге:
– И конечно же, тебе строго запрещено приближаться к Высокому городу, Альт. Никаких щенячьих ответов и мести во имя чести и прочих глупостей – я проверю. Санвес был сам виноват, запомни.
Он вышел.
Альтсин не затруднился отвечать, поскольку уже какое-то время стало понятно, что Цетрон не столько убеждает в чем-то его, сколько пытается успокоить собственные страхи. Внезапные изменения в Совете всегда обещали проблемы, а проблемы – это не то, чего желал бы глава любой гильдии. Особенно когда его квартал граничит с Высоким городом.
Однако нынче самым главным было то, что Санвес мертв. Проткнутый мечом и забитый насмерть, словно дикое животное.
С самого начала у него не имелось и шанса, судьба его решилась уже в миг, когда молодой барон высмотрел его и решил, что тот окажется прекрасным инструментом для реализации его планов. Это не случайная игра с кем-то в кости на имперские орги, если после ты вытягиваешь поддельные документы и предлагаешь другую оплату появившегося долга. Санвес был дураком, это верно.
И все же.
Убили его словно собаку.
Альтсин сцепил зубы.

* * *

Он не уснул в следующие десять часов, выпивая отчаянно много горького отвара и выгоняя с по́том яд. Цетрон сдержал слово: едва только убедился, что молодой вор выживет, приказал ему убираться прочь и не показываться на глаза. Альтсин поплелся в доходный дом, где он снимал крохотную комнатку. Владелице не было дела, чем он занимался и с кем бывал, не расспрашивала она ни об одном из своих жильцов, пока те вовремя платили. Ему это весьма подходило.
Едва войдя в комнату, он рухнул на кровать и заснул. Спал долго: когда закрывал глаза, солнце приближалось к зениту – когда открыл, оно как раз всходило. Он переоделся в чистое, съел обильный завтрак, игнорируя предостерегающие спазмы желудка и совершенно не чувствуя вкуса кальмаров, запеченных в тесте, и маленьких вяленых рыбок. Потом сел у ближайшего кабака и уставился в небо, тиская в руках маленький кошель. Он заглянул внутрь: пять имперских оргов не были суммой, которую стоило носить при себе ежедневно. На самом-то деле он мог пить на них много дней подряд, топя память о Санвесе в вине, пока гнев и ярость не утихнут. Ведь скажем честно: таков смысл любых поминок, верно? Выстроить преграду между смертью кого-то близкого и остальными нашими днями, примириться с неизбежным, а после об этом позабыть. Но вино, выпитое им с утра, – две бутылки – не имело ни вкуса, ни крепости. Пяти имперских оргов могло оказаться мало.
Он оглянулся через плечо. Высокий город сиял в солнечном свете мрамором, алебастром и цветными крышами. Пока что он туда не пойдет. По крайней мере, прежде чем проверит пару вещей.

* * *

Явиндер обитал в маленьком домике, построенном из того, что вода выбрасывала на берег его островка. Островок торчал вне береговой линии, выступая с полмили в море, – но на самом деле он все еще находился посредине реки, поскольку Эльхаран врывался в соленые воды на расстояние более десяти миль, а порой, после весенних паводков, и на все двадцать. Река была истинной силой, она кормила и поила Понкее-Лаа, доставляла товары из глубины континента и забирала те, которые прибывали морем. Сотни барок ежедневно двигались вверх и вниз по течению, каждый год перевозя богатства, стоящие миллионы оргов. Без Эльхарана Понкее-Лаа стал бы максимум небольшим военным портом или разросшимся рыбацким поселком.
А ясновидец обитал в месте, где река была сильнее всего.
Альтсин привязал лодку к берегу и взобрался по нескольким ступенькам вверх. Островок был скальной верхушкой, выступающей на добрых тридцать футов над уровнем воды. Наверху находился кусок плоского, поросшего травой пространства – и домик из потемневших от воды досок, кусков бочек, балок разрушившегося мола, фрагментов лодок, барок и ящиков, в которых перевозили товары. Все это было завешено парусиной. Обиталище выглядело так, что Альтсину всегда хотелось раскрыть кошель и сунуть Явиндеру в руку несколько монет.
Потом, однако, он вспоминал, сколько ясновидец брал за свои услуги. Жизнь в чем-то вроде его дома была, скорее, подобием прихоти, а не необходимостью.
– Будешь так вот стоять и таращиться – или войдешь?
Вор даже не вздрогнул. Явиндер всегда так делал, позволял гостю оглядеть свою халабуду, а потом – рявкал что-то над самым ухом. Альтсин повернулся и смерил его взглядом. Мешковатые лохмотья, седые волосы, связанные куском старой сети в неопрятный хвостик, бронзово-загорелое лицо с двумя светлыми пятнами вместо радужки.
– Столь пристально глядеть на слепца – проявление исключительной глупости или невероятной вежливости, Альтсин… – Закрытые бельмами глаза насмешливо прищурились. – Пытаешься дать мне понять, что мое простецкое развлечение тебе надоело, или же ты просто хочешь, чтобы я вел себя нормально?
Альтсин пожал плечами.
– А теперь ты жмешь плечами и воздеваешь очи горе́, верно? – Собственно, в голосе Явиндера не было сарказма – только нечто вроде усталости. Некоторым образом, это раздражало еще сильнее, но Альтсин уже успел выучить бо́льшую часть фокусов старика.
– Жму и воздеваю, – признался он. – Мог бы я еще затанцевать, однако…
– Однако потерял бы от усилия сознание. После того яда, который я чувствую в твоем поту, мало кто сумел бы столь быстро встать на ноги. Ты нанял хорошего целителя.
– Не я. Толстяк.
– Цетрон? Ага. Поблагодари его при случае. Наверняка именно благодаря ему ты не присоединился к многочисленной компании слепцов и калек. Что тебя ко мне привело? Только, – он поднял узловатый палец, – без глупой болтовни, что, мол, я – ясновидец, а потому должен догадаться сам.
– Санвес мертв.
– Я слышал. Вести быстро расходятся.
– Я хочу узнать кое-что о том, кто его убил.
– Это будет нелегко. У тебя есть какая-то вещь, принадлежащая этому человеку?
Альтсин забряцал мошной.
– Золото? – Если речь шла об узнавании цвета металла, то Явиндеру и здесь не требовалось зрение. – Сколько?
– Пять имперских. Они – твои, если я буду удовлетворен.
Вор вытряхнул монеты на ладонь и подал ясновидцу. Тот сжал кулак, раскрыл – денег не было.
– Кошель, – потребовал он.
Мешочек сменил владельца. Явиндер указал на дом:
– Войдем внутрь, здесь жарковато.
Внутри было холодно и тенисто, более чем приятно, хотя обстановку можно было бы назвать весьма скромной. Кипы потертых шкур, служащих подстилкою, дыра в камне, наполненная пеплом. Сквозь щели в стенах внутрь проникало достаточно света, чтобы не зажигать лампад. Оба уселись прямо на пол. Ясновидец некоторое время крутил кошель в руках. Молчал.
– Золото, – проворчал он наконец. – И не поверишь, что оно делает с людьми. Ты хочешь знать, кто таков этот Эвеннет-сек-Грес?
– Да.
– Чушь, парень. Об этом ты мог узнать, послушав сплетню-другую в городе. Потому что в последнее время он сделался популярной темой. Молодой, красивый, отважный. Враги его ненавидят и боятся, союзники благодарят богов, что он на их стороне. Прекрасный фехтовальщик. Победил Дареса Баонра, первый меч гур-Доресов. Поэт. Его издевательские стишки знает уже полгорода. Любовник. Женщины рассказывают друг другу легенды о его подвигах в альковах. Богач. Нанимает дворец в Высоком городе, садится играть в кости, лишь когда на столе лежит золото. Одевается у лучших портных, владеет лучшим оружием. Герой. Голыми руками забил убийцу, подосланного к графу Терлеху. Я тебе не скажу о нем ничего, чего нельзя было б узнать за кувшином вина в первой попавшейся корчме.
– А сколько во всем этом правды?
– Все – правда. Молодой барон появился несколько месяцев назад и начал поддерживать Виссеринов, которым он, говорят, родственник. Никто этого не докажет – вернее, никто не докажет, что дело обстоит иначе, поскольку, когда империя отступила на восток, многие архивы были вывезены меекханскими чиновниками, а то и просто сгорели. Виссерины, однако, полагают его своим, а это – достаточное доказательство. Он богат, обучен, разговаривает на нескольких языках, знает литературу, поэзию, обучен танцам, фехтованию. Точь-в-точь наследник древнего, благородного рода, с детства воспитанный гувернерами, выученный сражаться фехтмейстерами, обученный политике. Именно кого-то подобного Виссерины и искали.
Закрытые молочными бельмами глаза блуждали по лицу вора.
– Говори дальше, – попросил тот.
– Большего я тебе и не скажу, Альтсин, поскольку ничего большего я не вижу. Ясновидение – это не чтение в книге, а Малый Камень бывает капризным аспектом. Да и, кроме того, этот твой барон наверняка обучен еще и магии. Ничего не говори. А то я потеряю мысль. Знаю, что его никогда не ловили на чародействе, на чем-то большем, чем ношение талисмана, приносящего удачу в любви, и всякая такая ерунда. Но, – Явиндер тряхнул атласным мешочком, – этот кошель был куплен несколько дней назад и наверняка – его слугой, монеты отсчитывал казначей сразу перед тем, как они оказались у Санвеса. Он старался не притрагиваться ни к кошелю, ни к золоту. Никто, кому не известны базовые принципы действия аспектов, отвечающих за ясновидение, не предпринял бы таких… предосторожностей. Санвес должен был погибнуть, и барон, похоже, предполагал, что кто-то может обеспокоиться ясновидением, чтобы проверить тело грабителя и убийцы, а также все, что могли при нем найти, в том числе и этот кошель.
Альтсин кивнул.
– Яновидец и проверил все, что от него осталось. И не один, – заметил он нейтральным тоном.
– Ого. Ну и тон. Словно о куске мяса говоришь. Парень, спокойно, вытащи это из себя, иначе выгоришь изнутри. Нет? Твое дело. Те ясновидцы что-то выяснили?
– Только то, что Санвес вломился, чтобы подбросить какие-то документы… Остальное… якобы заявили, что для остального тело слишком изуродовано.
– Видишь? – Явиндер улыбнулся узкими губами. – Всякий человек подвластен Силе, аспектированной или нет. Однако действует это и в другую сторону. Муравей, ступив лапкой в океан, порождает волну. Маленькую, поскольку – муравей, но все же волну. Когда некто умирает… аспекты вокруг кричат. И чем ужасней его смерть, тем большее замешательство она вызывает. Потому чародеи, владеющие аспектами Тропы Жизни, избегают недавних полей битв. Я готов поспорить, что ты хочешь сказать: потому-то барон и повелел своим людям избивать тело долго и тщательно, чтобы вор умирал в страшных муках. Может, у него было под рукою и что-то другое, просто так, на всякий случай?
– Яд? Вызывающий сперва паралич и слепоту?
– Да. Яды с парализующим эффектом чаще всего действуют так, что человек умирает от удушья. Мерзкая и болезненная смерть. Говорю же, этот барон знает о чарах больше, чем обычный дворянин. Он защитился.
На миг Явиндер выглядел так, словно о чем-то интенсивно раздумывал.
– Не делай этого, – заявил он наконец.
– Чего?
– Не ищи мести. Это не драка в корчме, после которой ты мог бы перерезать кому-нибудь глотку. Это игры сильных мира сего. Они глядят на мир иначе. Не видят людей – только толпу. Массу. А когда в толпе кто-то гибнет, это принимается ими легко. Большинство из них воспитывалось в окружении людей, даже имен которых они не знали. Слуг, конюхов, поваров, стражников. Они зовут слуг по именам, как люди зовут собак и котов. Для благородного один слуга неотличим от другого, он – элемент обстановки дома. Тут даже имения продаются со слугами и поварами. Понимаешь? Ты для них не противник, а только… – он задумался на миг, – вредитель. Они тебя не убьют, просто уберут, а после – даже лишний раз об этом не подумают. Даже Цетрон дольше размышляет, когда приказывает кого-то утопить. Через этот порт проплывает богатство всех городов и весей со всего Эльхарана. Неслыханное богатство. А оно вызывает неслыханную гордыню. Это не для тебя.
Альтсин молча разглядывал ясновидца.
– Он его использовал, – процедил он наконец. – Обманул в игре в кости, чтобы использовать в ловушке на графа. Сделал это, как ты и заметил, воспринимая Санвеса как вредителя. Как мусор. Если я не отвечу, это будет похоже на то, что я посчитал, что тот барон прав. Как если бы я подтвердил, что людей можно именно так и воспринимать, найдись у тебя положение и деньги.
Явиндер покачал головой:
– Дело в Санвесе или в тебе?
– А если скажу, что во мне, то я упаду в твоих глазах? Прости, я не хотел, чтобы это прозвучало как насмешка. Санвес сам впутался в историю, и это его выбор. Я… я никогда бы не взялся за подобное задание, от него смердело за милю. Здесь… дело во мне. Если я не предприму ничего в ответ, то, видя карету какого-нибудь благородного, проезжающую по улице, всегда буду опускать взгляд. Понимаешь? Стану бояться посмотреть в глаза любому расфуфыренному негодяю в атласе. Потому что я допустил, чтобы убийство товарища сошло с рук. Понимаешь? Если раз позволишь себе склонить выю, уже никогда ее не выпрямишь.
Хотя глаза Явиндера закрывали бельма, Альтсин голову дал бы на отсечение, что тот прекрасно его видит. По крайней мере, старик производил именно такое впечатление, когда блуждал взглядом по лицу вора.
– Есть в тебе, – Явиндер заколебался, – море гнева. За детство на улицах, голод и страх. И ты – сообразителен. Куда сообразительней, чем может показаться. Откуда ты знаешь, что он обманул Санвеса в кости?
– Потому что барон не предложил бы такого дела первому встречному. Он должен был знать, что Санвес является… что он был преступником. Потому-то он и сыграл с ним в кости, втянул, а когда долг вырос, дал документы и указал адрес. И установил срок, когда он сам наверняка окажется у графа. А граф Терлех – это не первый попавшийся вертопрах. О встрече с ним, особенно поздней ночью, договариваются за много дней. А потому барон планировал это с изрядным опережением: встречу, вторжение, убийство. А когда он предложил Санвесу игру, должен был не сомневаться, что выиграет, иначе весь план сошел бы на нет. А значит, он мошенничал – другого объяснения нет.
Явиндер покивал, улыбаясь:
– Хорошо. Очень хорошо. И что еще?
– Это будет стоить.
– О? Сколько?
– Пять имперских, – вор протянул руку.
Явиндер захохотал:
– Хорошо, я отработаю свои деньги. – Он сжал кошель обеими руками, прикрыл глаза. – Он – дерзок. Уверен в себе до чрезмерности. Он никогда не проигрывал и никогда не отказывался от своих планов. Всегда достигал того, что хотел, а планирует он с большим упреждением.
Альтсин вздохнул раздраженно:
– Я теряю терпение. Скажи мне что-то, чего я не знаю. До чего бы я сам никогда не додумался. Или отдавай деньги…
Казалось, что ясновидец погрузился в себя, загорелое лицо его покрыли морщины. Он закрыл глаза, на некоторое время перестал дышать.
Вор ждал. Видел уже несколько раз, как Явиндер черпает из своего аспекта. У него засвербело между лопатками, но слегка, словно на миг туда присел комар.
Грудь хозяина наконец шевельнулась.
– Скажу тебе только то, – пробормотал он, едва шевеля губами, – что твой барон лишь на половине дороги, а может, и того меньше. Получить благоволение графа Терлеха – для него просто шаг к цели. И если он не сменит намерений, то Высокий город в ближайшие дни истечет кровью. Эвеннет-сек-Грес видит себя владыкой Понкее-Лаа, а не мечом в руках Виссеринов. У него есть планы, скрытые в планах и прикрытые другими планами. К тому же он считает себя лучшим игроком, какой появлялся здесь за много столетий. И он любит эту игру. Игру сильных мира сего, где ставкой являются деньги и власть. Но, если я все верно прочел, для него все же этот кошель был важен. Он хотел его отыскать, поскольку, сколь ни мал такой шанс, но некто на самом деле талантливый, великий маг, владеющий одним из аспектов, отвечающим за видение прошлого, мог бы связать его с Санвесом. – Явиндер раскрыл глаза. – Столько-то я вижу. Заслужил ли я золото?
Альтсин кивнул:
– Да. Значит, идя в Клавель, я попаду в самый центр клубка змей?
– Нет. Ты попадешь между жерновами, что мелют кости в порошок. С клубком змей у тебя был бы хотя бы шанс.
Вор улыбнулся.
– Кошель, – протянул руку. – Спасибо. Не трать все за раз.

* * *

Безо всяких проблем он прошел сквозь калитку в стене Клавеля. «Достаточно иметь соответствующую одежду – и тебе перестают смотреть в лицо», – подумал он, следя за реакцией стражника, который нагибался за незаметно оброненной монетой. Альтсин половину ночи следил за движением у входа. Стена эта не была частью укреплений, калитку отворяли в любую пору дня и ночи, а маленький презент для охраняющего ее человека в зародыше гасил любой вопрос. Некто, кто выглядел как молодой дворянин, мог входить в нее, когда бы он только ни захотел.
Альтсин, небрежно идя серединой тротуара, ответил на поклон некоего мужчины легким движением ладони. Мимоходом отметил серую одежду того. Наверняка слуга. Альтсин в шелках и бархате, со стилетом в украшенных серебром ножнах у бока, должен был показаться ему еще одним дворянским сыночком, возвращающимся после ночной эскапады из порта, – или неким баронетом из-за города, что ищет в Понкее-Лаа богатого защитника. В последнее время такими молокососами переполнились улицы, а вор лишь теперь начал понимать, как это связано с борьбой трех семейств за власть в Совете. Для молодых, амбициозных дворян представлялся прекрасный случай выбиться, вырваться из нищающего родового гнезда для добычи денег и положения.
Клавель строился как район богачей уже в тот момент, когда имперские архитекторы набросали первые чертежи здешних улиц. Никаких многоэтажных доходных домов, никаких узких улочек, никаких лавок и магазинчиков. Зато – широкие, прямые улицы и величественные, напоминающие небольшие дворцы, резиденции, каждая обязательно окружена прекрасным садом и отделена от соседей стеною. Не слишком высокой, порой почти символической, поскольку все ведь должны видеть богатство и осиянность властью. Главную улицу затеняли ряды одинаково подстриженных деревьев, а некий человек сосредоточенно заметал опавшую листву. Здесь все должно было выглядеть чистым и опрятным. Даже мостовая.
Альтсин редко попадал в Высокий город – не самое лучшее место для воровства, по правде говоря. Мало живых денег, много стражников и слуг и целая куча неприятных неожиданностей для непрошеных гостей. Живя в постоянном страхе, погруженные в параноидальный водоворот взаимных подозрений и сражения за власть, обитатели квартала богачей не жалели золота на ловушки, тревожные механизмы и защиту, начиная от собак и заканчивая связанными заклинаниями демонами. При этом, вопреки существующей уверенности, не под каждой резиденцией имелась сокровищница, наполненная золотом и драгоценностями. Богачи держали бо́льшую часть состояния в том, что непросто вынести в мешке: в земле, домах, драгоценной мебели и коврах, долях в верфях, доках и кораблях. Альтсин подозревал, что некоторые из них многие годы в глаза не видывали крупных сумм наличности, вертя своими богатствами на бумаге.
Намного больше звонкой монеты было в порту и низших кварталах, а потому значительная часть воровских гильдий и сама Лига Шапки именно там и концентрировали свою деятельность.
Резиденция баронессы Левендер отличалась стеной из бледно-розового мрамора вокруг и садом, полным розовых цветов. Альтсин даже не пытался их распознать. Ступил на узкую, выложенную белым камнем тропку и направился прямо к дверям. Никто его не задерживал, словно управляющийся в цветнике садовник и стражник, который показался где-то сбоку, молчаливо решили, что раз он входит как к себе домой, то у него есть на это право. Вор подошел к дверям и поднял руку, чтобы постучать.
– Госпожа ждет, прошу вас войти.
Он замер на мгновение, но служанка, одетая в платье с монограммой баронессы, уже приседала перед ним в поклоне. Он проглотил приготовленные объяснения и улыбнулся девушке:
– В каком она настроении?
Та не изменила выражения лица, не ответила понимающей улыбочкой, не подмигнула выразительно. Абсолютный профессионализм служанки, происходящей из семьи, живущей в доме вот уже несколько поколений.
– Прошу за мной.
Она провела его коротким холлом. Альтсин продолжал осматриваться. Белизна, розовый, пастельная голубизна, одно зеркало. Никакой позолоты, тяжелых подсвечников, хрустальных канделябров. В последнее время из империи к ним пришла мода на минимализм и сдержанность. Хвастайся богатством, но так, чтобы только понимающие могли это заметить. Потому зеркало на стене висело лишь одно, в простой раме, зато – размерами с небольшой гобелен. Четыре фута высотой, десять – длиной, хрустальная плоскость без малейшего изъяна. Должно было стоить не меньше годового дохода от большой галеры.
Он остановился перед ним на миг, оглядывая одежды. Шелковая синяя рубаха, атласная курточка, вышитая серебряной и золотой нитью, атласный плащ, пояс, украшенный серебром и цирконами. Он вложил в это одеяние немало денег, обращая внимание на каждую мелочь. И еще: воротник и манжеты его не украшали вышитые монограммы. Это тоже был новый стиль: дворянин, который на публике не носил монограммы, заявлял, что он – наемный меч, ищет защитника и дарит свою верность тому, кто лучше заплатит. Странным образом это не вступало в противоречие с повсеместно провозглашаемыми заявлениями о гордости и чести.
Служанка терпеливо ожидала, пока он закончит себя рассматривать, после чего, не сказав ни слова, шелестя юбками, провела его в скромно обставленные комнаты. Голые стены, небольшой письменный стол с единственным креслом, маленькая полка, заваленная бумагами, двери в соседнее помещение и единственное окно, выходящее в сад. Все, включая мебель, в розовых тонах. Альтсин не знал нынешней моды настолько, чтобы решить, была ли это расцветка, принятая во всех домах аристократии, или же исключительно личное предпочтение баронессы. Говорят, что люди, любящие светлые цвета, радостны и счастливы.
– Прошу обождать, госпожа сейчас придет. – Служанка присела в поклоне снова, и он остался в одиночестве.
Подошел к окну. Сад выглядел прелестно, и что самое важное – высокие кусты хорошо прикрывали его от ближайших домов. Эта комната обеспечивала спокойствие и предоставляла идеальное место для деловых разговоров из тех, о которых не до́лжно знать никому.
– Вид отсюда куда красивее, когда кусты цветут, – услышал он за спиною.
– Розовым?
– Конечно. Просил ли он меня еще и обижать? Стоять спиной к хозяйке даже для сельского дворянства должно бы сойти за оскорбление. Разве что в провинции нравы совсем ухудшились.
Он повернулся и поклонился. Легко, но явственно. План, который он приготовил, – представиться пришельцем из дальних земель княжества, тем, кто ищет погибшего родственника, – необходимо было изменить. Баронесса явно спутала его с кем-то, кого думала принять и… судя по гневу в голосе, кого она считала исключительно нежеланным гостем.
Была она невысокой, полной и рыжей. На встречу надела обычное простое платье, украшенное лишь легкой вышивкой на манжетах и у ворота. Платье обладало, согласно новейшей моде, глубоким декольте, и Альтсин сразу же сумел догадаться, отчего Санвес называл ее Божьей Коровкой. Веснушки у нее были везде, и она не делала ничего, чтобы их скрыть. На миг он раздумывал, не является ли это некоей формой оскорбления – абы какая одежда, без макияжа, волосы едва заплетены. И глаза, в которых кипело презрение и абсолютная, едва сдерживаемая силой воли ярость. Если бы она могла, то наверняка попросту приказала бы его избить и вышвырнуть за дверь.
– Какой бы обычай человек ни принес из провинции, – начал он, не спуская с нее взгляда, – ему приходится уступать тем урокам, каковые берет он в высшем свете.
Несколько ударов сердца она глядела ему прямо в глаза.
– Верно, – обронила после баронесса. – Конечно. Высказывать претензии гонцу – все равно, что жаловаться на дующий ветер или на падающий дождь.
Она склонила голову к левому плечу, прелестным девичьим жестом отвела прядку за ухо:
– Я почти могу себе это вообразить: молодой, благородный и глупый недоросль, высланный в Понкее-Лаа, поскольку в родном дворце его едва хватает на хлеб. Третий или пятый сын, без шанса унаследовать и клочок земли, в поисках знакомых или родственников, которые представят его кому-нибудь из Высокого города. И пытающийся к тому же держаться правил, поступать по чести и учтиво. Когда бы здесь все еще правил Меекхан, ты наверняка попал бы в армию или сделался бы высоким чиновником, но нынче эти дороги закрыты. Потому следует найти протектора. Склонить выю, облобызать руку с перстнями какого-нибудь нувориша, купившего свой титул едва ли поколение назад, заработав торговлей тюленьим салом или каким иным паскудством. Старое дворянство мельчает, а новые властители города чрезвычайно рады, когда видят сыновей знаменитых родов протирающими стулья в прихожих.
Она уселась у стола, взяла в руки стопку карточек и принялась ими обмахиваться.
– Не тяжело тебе? Кланяться выскочкам? Скрывать собственный род? Посещать одинокую женщину, чтобы ее подло шантажировать? – Она улыбнулась, но в той улыбке скрывался стилет. – Сказать честно, если бы мне пришлось выбирать между таким лишенным чести карьеристом и уличным воришкой, я бы выбрала преступника. Они вежливы, и у них больше чести.
Он снова взглянул ей прямо в глаза:
– Но ведь именно так ты и поступила, – он сделал короткую паузу, – госпожа.
Бумаги выпали из ее рук, улыбка исчезла. Веснушки стали еще отчетливей на смертельно побледневшей коже.
– Откуда?.. – прошептала она. – Нет… неважно… У графа достаточно людей и средств. И чего он хочет теперь? Нет, молчи, я сама угадаю. Я должна шпионить для него? Принять предложение Главерии-гур-Дорес и поддержать сторонников ее мужа? До сих пор я не вмешивалась в политику, но, возможно, уже наступило время?
Она резко встала и отошла к окну.
– Но весь Высокий город живет союзом между сторонниками графа и Виссеринами, люди говорят о больших переменах, – продолжила она, стоя спиною к нему и глядя в сад. – Цехи и гильдии из Нижнего города шлют петиции и жалобы, требуя ввести в Совет своих людей, но на такой шаг должно дать согласие большинство. А нынче – шесть к пяти, граф и его новые союзники успешно блокируют соответствующее постановление. И все надеются, что используют ситуацию для введения собственных порядков. Согласно закону…
Она глянула на Альтсина, словно проверяя, слушает ли он, и вернулась к рассматриванию вида за окном:
– Все знают, что графу Терлеху и барону Арольху Виссерину пришлось снять двери в своих резиденциях, поскольку те все равно не закрывались. Стольких клиентов, посетителей и внезапно обретенных друзей не бывало у них долгие годы. Те, кто, подобно мне, много лет держался подальше от политики, те, кто, подобно флюгерам на ветру, раз за разом поворачивались во все новую и новую сторону, и даже кое-кто из поддерживающих гур-Доресов, которые внезапно заявили, что хотят… нет, что они должны плыть тем же кораблем, что и наши новые владыки. Хотя, если мне не изменяет память, дед барона был обычным пиратом, который на старости купил себе за награбленное золото титул. Вот судьбы людские. Но я собиралась говорить не о том. Я задаю себе вопрос, – она заколебалась, театрально поглядывая на него, – не будет ли странным, если теперь я поплыву по течению? Как отреагируют сторонники гур-Доресов, когда я предложу им дружбу и помощь в миг, когда все, даже последние канальи, припадают к стопам графа Терлеха и Виссеринов? Хм?
Баронесса отвернулась от окна и взглянула на него, снова чуть склонив к плечу голову и по-девчоночьи улыбаясь. Он поймал себя на том, что пытается прикинуть ее возраст. Выглядела она на двадцать пять – двадцать шесть лет. Насколько он знал, на самом деле ей было тридцать пять. Ее состояния хватало на лучшие услуги по омоложению, даже магические, но глаза не врали. Были они куда старше лица. Где-то под черепом у него раздался тихий, осторожный голосок. Помни, что ты разговариваешь с женщиной, что годится тебе в матери.
Он скривился:
– Я должен был оскорбиться на тех «каналий», госпожа? Покраснеть и приняться бормотать извинения? А может, я должен выйти из твоего дома, хлопнув дверью? Я слишком много времени провел в Понкее-Лаа…
Она прервала его взмахом руки:
– Теперь слышу. Даже акцент у тебя другой. Не из Высокого города. – Она внезапно прищурилась, прижав ладони к груди: – Говорят, что граф нанимает убийц из Лиги Шапки, которые…
Баронесса внезапно побледнела и оперлась о стол. Он невольно сделал шаг вперед, протягивая руку, но ее притворное падение превратилось в атаку. Она блеснула выхваченным из-за корсажа кинжалом, Альтсин едва сумел уклониться, она сильно пнула его в ногу, промазав на волосок, и моментально, одним движением, ударила его раскрытой ладонью по глазам.
Он перехватил ее руку в последний момент, дернул изо всех сил, выбивая из ритма, подбил ноги. Баронесса должна была свалиться, но только оттолкнулась от стола и ударила горизонтально, держа оружие обратным хватом. Он ушел финтом, она же внезапно перебросила кинжал в другую руку и нанесла укол, который устыдил бы большинство портовых поножовщиков.
Альтсин отскочил, потянувшись к ножнам на предплечье, к собственному ножу. Глянул ей в глаза и снова услыхал в голове тихий голосок. Внимание. Он не знал, что его беспокоило сильнее: умение, с которым она держала оружие, или холодное спокойствие в ее взгляде. Она не боялась. Знала, как пользоваться кинжалом, а к тому же, похоже, оценила его умения как слишком слабые, чтобы он мог ей угрожать. Будь иначе, давно уже во все горло звала бы на помощь.
Альтсин отступил еще на пару шагов, подвернул рукава и спрятал оружие.
– Он никогда не говорил, что ты учишься пользоваться ножом, Божья Коровка, – сказал он спокойно.
Она заморгала, пойманная врасплох и впервые смешавшись:
– Что ты сказал?
– Прости, госпожа, если это слишком личное прозвище. – Он поклонился, теперь ниже, чем в прошлый раз. – Друг выдал мне его по невнимательности. Я не думал, что мне придется его использовать.
Ледяной контроль исчез из глаз баронессы. Она еще не верила ему, но, похоже, подумала, что стоит узнать больше, прежде чем решать, что с ним делать.
– Я полагала, что у Жучка язычок был покороче… – Она следила за его реакцией.
– А я думал, что ты называла его Клопиком. Хотя, клянусь всеми богами, не представляю почему.
Она медленно опустила руку с кинжалом:
– Кто ты такой?
– Я знал Санвеса. Много лет. Я видел, как он умер.
Баронесса спрятала кинжал за корсаж, уселась за стол.
– Останься там, где стоишь, – обронила она. – Если сделаешь хоть шаг в мою сторону – я вызову стражу.
– Стражу, госпожа? Ты и сама справишься.
– Это всего лишь Танец Мотылька. Отец следил, чтобы я им овладела. Умение сражаться ножом, зеркальцем, подсвечником, шпилькой для волос. – Она пренебрежительно скривила губы. – Он всегда повторял, что если подведут ловушки и стража, то останешься лишь ты и то, что у тебя под рукою. Только старые аристократы все еще культивируют это искусство. Нувориши полагаются на размахивание мечом… Как тебя зовут? А может, лучше – как к тебе обращаться?
– Альтсин Авендех.
– Популярное имя и фамилия, что часто встречается и среди провинциального дворянства. Род Авендехов владеет землею к северу от города, другая его ветвь находится на востоке, какая-то из ветвей якобы отправилась в империю вместе с отступающей армией. Ты с ними в родстве?
– Мне ничего об этом не известно. А это важно?
– Нет… Собственно – нет. Чего ты от меня ждешь?
– Собственно… ничего, госпожа. Я хотел лишь взглянуть, кто такая эта женщина, что так много значила для Санвеса.
Она закрыла глаза, замерла:
– Много? Ты уверен?
– Ты ведь знаешь, кем он был? Альфонсом, любовником за деньги. Обычно одаривал… вниманием двух или трех дам одновременно, и уверяю тебя, что умел делать это так, что каждая из них верила в его верность.
– Обычно?
Она задала вопрос шепотом, со все еще сомкнутыми веками.
– Да. Когда он тебя узнал, то изменился. Была лишь ты. И он не хотел, чтобы ты заплатила его долг. Я не понимал отчего. Его никогда не мучили угрызения совести, чтобы его… – Альтсин некоторое время подыскивал нужное слово, – его…
– Возлюбленные?
– Да, возлюбленные… отдавали деньги, которые он проигрывал. Санвес воспринимал это как нечто естественное. Но в тот раз он отказался просить тебя о деньгах.
– Может, он попросил, а я отказала ему, поскольку сумма была слишком велика?
– Не попросил, поскольку чувствовал, что ему стыдно. А стыдиться можно лишь того, кто для тебя дорог.
Она открыла глаза: влажные и печальные:
– Я бы уплатила его долг, невзирая на размер. Он должен был мне сказать… Не… не забили бы тогда его, словно животное.
– Может, и так, – спокойно признал парень. – Но у меня сложилось впечатление, что барон слишком хорошо все спланировал, чтобы хоть что-то удалось изменить.
– Эвеннет, – прошипела баронесса, и на миг Альтсин увидал ее такой же, как минуту назад, когда она стояла с кинжалом в руке: холодная, сосредоточенная и опасная.
– Да. Эвеннет-сек-Грес. Полагаю, что именно он за всем и стоит.
– И верно полагаешь. – Она кивнула, все еще с огнем в глубине глаз. – Он крутился около Санвеса с месяц. Теперь я вижу, что он охотился, расставлял ловушки, искушал именно его. Был… очень дружественен.
Альтсин опустил глаза и принялся поигрывать оборкой манжета.
– Ты познакомила их друг с другом? – спросил он спокойным тоном.
Мягкий, болезненный вздох заставил его снова поднять взгляд на баронессу.
– Да. Я познакомила их друг с другом. Но ты должен понять, – добавила она быстро, – что дом у меня – открытый. Я не связана ни с одной из сторон в Совете, я никого не поддерживаю и ни против кого не выступаю. У меня доля в нескольких флотах, складах, верфях, у меня виноградники за городом, которые год за годом приносят неплохой доход, а финансовая независимость позволяет мне не связываться ни с одной из сторон в этой бесконечной борьбе за власть над городом. Я нейтральна – и все это ценят. В моем доме встречаются люди, которые не раскланиваются друг с другом на улицах, не позволяют видеться своим женам, детям и даже слугам. Но когда они получают приглашение от баронессы Левендер, то принимают его без колебаний, поскольку всем известно, что у меня подают лучшие вина, что у меня прекрасные музыканты и что одеваюсь я по новейшей моде. Потому их жены смотрят у меня на фасоны новых платьев, которые они наденут на следующий бал, и на стиль, в каком они прикажут переустроить свои резиденции.
Говорила она тихо и немного нескладно, а руки ее мяли какие-то документы, разбросанные по столу.
– Не думай, что я глупа и не знаю, в чем тут, собственно, дело. Мой дом нужен, поскольку здесь люди могут встречаться на нейтральной территории. Порой я получаю просьбы от какого-то семейства, чтобы я обязательно пригласила того или иного аристократа или купца, и тогда я знаю, что тем господам надо будет на какое-то время выделить отдельную комнату. Не один неофициальный договор был заключен именно у меня, не единожды здесь как заканчивали войну, так и объявляли новую. – Баронесса печально улыбнулась. – Это цена нейтралитета. Мне позволяют его поддерживать, поскольку я нужна. Иначе им пришлось бы встречаться в полночь в портовых закоулках.
Улыбка ее исчезла, замещенная гневной гримасой.
– А теперь граф, похоже, желает это у меня отобрать.
– Как?
– В последнем письме он заявил, что желает, чтобы – как он выразился – я тщательней участвовала в жизни города. Он написал, что пришлет ко мне гонца, который все разъяснит. Так что я приказала слугам впускать любого дворянина без монограммы на рукавах, который появится в ближайшие дни. Потому что я не думаю, будто граф пришлет кого-то официально.
Альтсин кивнул:
– Понимаю, госпожа, но я спрашивал не о том. Как он может заставить тебя слушаться?
Она заморгала, явно удивленная:
– Ты не слышал? Не установлено, кем был тот человек, которого убил Эвеннет. Даже ясновидцы не сумели установить его личность, и, к счастью, никто пока что не связывает неудачное покушение со мною.
– Кроме графа? – догадался я.
– Да. Полагаю, что граф как-то о нас узнал. А если объявит нынче, что мой любовник хотел его убить… Мне наступит конец. Мой нейтралитет, моя свобода исчезнут. Может, если мне повезет, я не повисну в петле.
– Графу не пришлось сильно напрягаться, измышляя что-то. Я готов поспорить, что наш молодой барон ему все об этом сказал.
– Не принимаю спора, – обронила она и сразу же обеспокоенно улыбнулась: – Прости, дурная шутка. Не знаю, что мне подобает делать. В любой момент Терлех пришлет кого-то ко мне и попытается согнуть меня согласно своей воле, превратить в служанку. И мне не выбить это оружие из его руки.
Вор покивал, прищурился, размышляя:
– Когда я входил в Клавель, стражник впустил не меня, а мою одежду. Смотрел только на шелка и атлас… Я готов спорить, что, прикажи ему кто описать мое лицо, самое большее – сумел бы припомнить лишь цвет моих волос… Не… не перебивай меня, госпожа. Санвес проведывал тебя раз в несколько дней, порой и реже, верно?
Альтсин поднял глаза, встретив удивительно сосредоточенный взгляд. Несмотря ни на что, была она дочерью Высокого города. Знала толк в интригах и подлостях с того момента, как ей перерезали пуповину.
– Да.
– Преимущественно вечерами?
– Да.
Она не зарумянилась, хотя он на это немного рассчитывал.
– Твоим слугам можно доверять?
Зато теперь ее щеки покрылись бледным румянцем.
– Некоторые работают в моей семье уже пять поколений, я всех знаю по именам и фамилиям, – ответила она медленно, таким тоном, словно бы он поставил под сомнение гармонию окружающего ее сада.
Альтсин думал.
– Если бы… – начал он неторопливо, гонясь за убегающей мыслью. – Если бы в твоем обществе появился некий длинноволосый блондин в шелках, которого бы ты стала называть Санвесом… Пусть бы только раз, или – лучше – если бы все увидали, как ты едешь с ним в карете, издали, но так, чтобы не было и сомнения, что это…
– Все еще он? – подхватила она. – И что потом?
– Устроишь ему серьезный скандал, так чтобы увидели свидетели, – и выгонишь. Этот новый Санвес не должен быть кем-то из Понкее-Лаа, поскольку граф мог бы попытаться его отыскать, но ты, кажется, говорила, что у тебя есть виноградники и поместья. Найди кого-нибудь, кто на него похож, пусть прибудет сюда лишь на один день – а потом исчезнет. Знаешь кого-нибудь такого? Верного и способного смолчать?
Она прикрыла глаза, между бровями ее появилась прелестная морщинка.
– Знаю, – согласилась баронесса через мгновение. – Но пройдет, как минимум, три дня, прежде чем он доберется до Понкее-Лаа.
– И ничего. Будь капризной. Когда от Терлеха прибудет гонец, отошли его под любым предлогом. Пока что он не совершил ни единого хода, которого тебе стоило бы опасаться. Веди себя так, словно Санвес все еще жив, а дело это тебя не касается.
– Но он знает, что именно Санвес пытался подбросить ему те документы. Эвеннет-сек-Грес ему сказал.
– Не думаю. – Вор наконец-то ухватил ускользающую мысль. – Барон не может открыто заявить, что он его знал. Граф – не дурак, он начал бы что-то подозревать. Сек-Грес, самое большее, припомнил, что лицо нападавшего показалось ему знакомым или что он видел кого-то похожего, кто выходил из твоей резиденции. Не мог он признаться, что встречался с Санвесом и что играл с ним в кости. Если ты станешь вести себя так, словно все дело тебя не касается…
Она молчала, внимательно к нему присматриваясь. Уже не была испуганной и отчаявшейся женщиной, которая приняла его за убийцу и шантажиста. Перед ним стояла аристократка из Высокого города.
– Почему? – спросила она наконец. – Почему ты это делаешь? Ты рискуешь сильнее, чем думаешь. Если бы не шантаж графа, ты вряд ли вообще сумел бы войти в мой дом, а если бы тебе это все же удалось, то, как человека из Нижнего города, я передала бы тебя в руки стражи. У тебя и вправду акцент того, кто воспитывался в порту. Санвес рассказывал мне, что ему понадобился год, чтобы от этого избавиться, хотя он порой развлекал меня, говоря как у вас принято. Я знаю, – она подняла руку, – знаю. Я слишком разболталась. Я, собственно, о том, что не понимаю, к чему бы тебе рисковать шеей? Он, уж извини, ни разу о тебе не вспоминал. Отсюда я делаю вывод, что вы не были близкими друзьями. У меня теперь два выхода: послушаться твоих советов, делая вид, что Санвес жив, разыграть комедию с покинутым любовником и забыть обо всей этой истории. Или попытаться отыграться на бароне. Но я должна понимать, что тобой движет. Итак?
Она склонила голову набок, глядя выжидающе.
– Мы не были друзьями, – признался Альтсин. – Хотя и воспитывались в порту вместе, а это многое значит. Там нужны люди, что защитят тебе спину. А я должен был обеспечить ему безопасность. Вывести из города и укрыть его на некоторое время. Я ошибся, и теперь он мертв. Так что отчасти это моя вина. К тому же я видел, как его забивали палками, словно бешеного пса. Я не могу этого так оставить.
– То есть месть?
– Разве это плохая причина?
– Нет… – улыбнулась она одними уголками губ. – Очень хорошая.
Значит, ей хватило. Альтсин не желал рассказывать ей о том ледяном гневе, который наполнял его вены всякий раз, когда он вспоминал о теле, лежащем на земле, или о Санвесе, беспомощным жестом заслоняющем голову. Речь тут шла не только о том, что того забили, словно собаку, но о том, что судьба Санвеса была решена задолго до того, как поймали его в резиденции графа. Еще до того, как он в ту резиденцию вошел. Да что там – в момент, когда они разговаривали у стены Клавеля, Санвес уже был трупом, поскольку кто-то решил, что его смерть чему-то сумеет помочь в городе. Даже самого паршивого нищего не следовало бы так воспринимать.
Но он не намеревался ей этого говорить, ведь аристократка в скольких-то там поколениях, с самого рождения купающаяся в интригах Высокого города, наверняка бы его не поняла.
– Молчишь? – произнесла она через непродолжительное время. – Я должна знать, чего ты от меня ожидаешь. Если я выберу первый выход, то забуду обо всем деле, и ты не будешь мне нужен. Я попросту вернусь к своей старой жизни.
– А Эвеннет тебе это позволит? – Он обошелся без вежливого «госпожа». – И по какой такой причине? Сейчас он не может раскрыть, что знал Санвеса достаточно хорошо, чтобы играть с ним в кости. Союз графа с Виссеринами слишком свеж. Но через полгода? Через год? Когда он укрепит свое положение? Как любовница неудавшегося убийцы, ты стократ больше под подозрением, нежели он или кто-то, кто пару раз сыграл с ним в кости. Барон не отступит. Единственный способ – это убрать его навсегда.
– Убить? Я должна обеспечить тебе подход к нему на расстояние удара ножом? Пригласить его к себе, позволить тебе выпустить ему кишки и самой остаться вне подозрений? Как, на милость Госпожи?
– Сказать по правде, не знаю, – признался вор с обезоруживающей искренностью. – Я пришел сюда не с готовым планом, но – в поисках союзника. Я желаю отплатить барону, а убрать его будет тебе на руку. Его интрига позволила сблизить графа Терлеха и Виссеринов. Что сделает граф, если узнает, что все это – заговор? Как…
Она удержала его взмахом руки.
– Граф… – Она поколебалась. – С того времени, как полгода назад он чудесным образом выздоровел от некоей скверной болезни, от которой его не могли исцелить лучшие лекари, он несколько изменился. Сделался более активным и более скрытным. У него нет ни жены, ни сыновей, однако ведет он себя так, словно ему мало власти и влияния. В последнее время он стал куда более безрассудным, менее… нейтральным и мирным. Потому, узнай он, что Эвеннет-сек-Грес сплел интригу, чтобы впутать его в союз с Виссеринами, он раздавил бы нашего барона, словно муху. Не простил бы ему.
– А что потом? Война в Совете? Терлех против Виссеринов?
– Нет, – покачала головой баронесса. – Для этого граф слишком мудр, и у него маловато сил. Он выместит всю свою злость на бароне и, может, на его родных, если захочет дотянуться за город. А потом вернется к своей роли, начнет снова действовать как нейтральный и неподкупный советник. Такой, которому все доверяют или по крайней мере верят в его благие намерения. Однако нам нужно хоть что-нибудь, чтобы доказать связь барона с Санвесом.
– Не с Санвесом. Санвес – жив и здоров, помни об этом, госпожа. С тем убийцей, который погиб в резиденции графа.
– Да. Да, ты прав. Но единственная вещь, которая их объединила, это меч Эвеннета в животе Санвеса. – Женщина скривилась в горькой гримасе.
– Не только… Барон заплатил Санвесу кошелем с имперскими оргами. Золото пропало, однако кошель – у меня. Может, хороший ясновидец сумел бы проверить, откуда тот взялся в руках неудавшегося убийцы? – Альтсин чуть поколебался. – Был бы это достаточный след для графа?
Она смерила его взглядом: сверху донизу. Внимательно. Оценивающе.
– Да, – призналась наконец. – Это могло бы оказаться достаточным следом. У тебя этот кошель с собой?
– Нет. Я оставил его у друга.
– На случай, если бы что-то с тобой произошло?
– Именно.
Она внезапно улыбнулась: искренне, без издевки.
– Умно. Обставим все по-моему, если позволишь мне спланировать. Ты вернешься к себе и станешь ждать. Я тоже подожду, пока граф не сделает свой ход, и тем временем приготовлю ту маленькую инсценировку с двойником Санвеса. Ты появишься, когда я тебя вызову. Как тебе передать весточку?
Это-то как раз вор продумал до того, как вошел в Клавель.

* * *

Весточка пришла через три дня. Альтсин провел их, попивая винцо в заведении старого Хаверса и время от времени с хмурым удовлетворением примечая поблизости присутствие кого-то из людей Цетрона. Толстяк не врал, говоря, что прикажет присматривать за ним. Но, похоже, информация о том, что молодой вор сидит на лавке и вливает в себя все новые и новые кувшины вина, повлияла на предводителя гильдии успокаивающе, поскольку на третий день Альтсин лишь единожды заметил крутящихся поблизости подростков, о которых знал наверняка: они служат глазами и ушами Цетрона. Позже Альтсин остался в одиночестве, с вином, вкуса которого он не чувствовал, и с мыслями, не желавшими уходить. А самая упорная из них ворочалась в его голове, неся явственное сообщение, звучавшее примерно так: «Еще не поздно отступить. Ты еще можешь прикончить свое вино, вернуться в комнатку в доходном доме, к своей простой и пресной жизни… – тут мысль иронически оскалилась ему. – Санвес был сам виноват, – продолжала она, – а ты и так сделал больше, чем кто бы то ни было. Ты рискнул даже пробраться в Клавель и встретиться с его бывшей любовницей, что и в лучшем-то случае могло закончиться тем, что ты нашел бы тихое местечко для размышлений где-нибудь в темном, славном подвале. Если бы баронесса не оказалась загнана в угол… Нынче тебе просто повезло, что ты оттуда выбрался. Ты можешь безо всякого чувства вины отступить – и никто, даже сама Клех, покровительница воров и убийц, не была бы к тебе в претензии. В конце концов, ее называли не госпожой самоубийц. Это так просто, – продолжал искушать его внутренний голос, – встать с лавки и исчезнуть в четвертьмиллионном море Нижнего города».
Мысль была ясной и упрямой. Альтсину казалось, что она бьется внутри его головы, толкается локтями, цепляется к остальным мыслям и независимо от того, как далеко он пытался ее задвинуть, она раз за разом выплывала наверх.
И несмотря на это, а может, именно благодаря тому, что была она настолько упряма, он просто сидел, цедил вино и ждал знака.
Служанка появилась под вечер третьего дня. Шла она серединой улицы, неся в руках, как он и условился с баронессой, две корзины с покупками.
«Два дня, – заскулила мысль, – у тебя два дня, чтобы скрыться или даже выехать из города. Потом возврата не будет».
Альтсин безрадостно улыбнулся и налил себе до краев. Медленно выпил, впервые за три дня чувствуя полный, богатый аромат молодого вина.
Начинаем.

* * *

Прием.
На это он не надеялся, да и баронесса, сказать по правде, тоже. Граф Терлех попросил – что она подчеркнула многократно – попросил ее, чтобы она организовала для него прием в его главной резиденции. Якобы потому, что – как он утверждал – много лет его дому не хватало женской руки, а Дарвения Левендер славилась изысканным вкусом.
– Сразу видно, что он немного понимает в этих делах, – сказала она, мечась по розовой комнате.
Вор сидел за бюро и читал письмо от графа. Десять дней! Она почти вопила: у них есть всего десять дней, чтобы организовать самый большой прием в истории этого города. И при этом – в резиденции, которая не видывала таких встреч чуть ли не столетия! В Аусерии, самом старшем районе Высокого города, во дворце, помнящем еще времена до Меекхана и выстроенном так, чтобы пережить возможную осаду. Без бального зала, без приличной кухни, с подвалами, полными пыли и паутины, поскольку граф не заботился ни о еде, ни о винах, ни о прочих телесных удовольствиях. И она должна была все это привести в порядок едва за десяток дней.
– Уже за восемь, – напомнил он, закончив письмо.
Она лишь бросила на него злой взгляд.
На самом деле, даже попроси граф устроить бал через десять часов, это не имело бы серьезного значения. Все течения в Высоком городе обычно шли в его сторону, и все семейства несомненно использовали бы слуг и погреба, только бы удовлетворить желания новых правителей. А на приеме – ели бы и старые сухари, запивая их водой и хваля гостеприимство и утонченный вкус хозяина дома. Вот только Бендорет Терлех поступил весьма мудро, попросив об услуге баронессу. Теперь, окажись гости недовольными, виноватой будет она. И это она может потерять положение, общественный вес и уважение.
К письму был приложен список гостей, которых граф желал бы видеть. Более сотни фамилий: кроме сторонников Терлехов – сливки из окружения Виссеринов и, что было наиболее удивительно, Ферлес-гур-Дорес с супругой, сыновьями и несколькими верными сторонниками. Приглашение предводителя враждебного клана на прием, который должен был стать триумфом объединения графа и Виссеринов, причем сразу после того, как раскрыта неудачная попытка покушения на хозяина, было либо протянутой дружеской рукою, либо объявлением войны.
– Я должна при входе отбирать у каждого мужчины оружие, у женщин – шпильки для волос и гребни с острыми зубцами, а также нанять дюжину дегустаторов пищи, да еще таких, кто умеет пользоваться магией. И лучше – разместить всех в отдельных комнатах.
– Верно. А еще лучше – разослать каждому приглашения на разные даты, – проворчал Альтсин, закончив читать.
Он свернул список. На самом деле он искал единственную фамилию и действительно нашел ее в самом конце списка. Эвеннет-сек-Грес должен был стать одним из гостей.
– Что теперь, баронесса? Как мы сумеем доставить графу кошель, да при этом так, чтобы он заинтересовался его историей? Если я верно понимаю, Бендорет Терлех – упрям и независим, он должен лично сделать необходимые выводы.
– Это правда. Он никогда не позволяет, чтобы кто-либо говорил ему, что делать и думать. Впрочем, именно поэтому у него столько сторонников.
– А значит?
Аристократка сдержала вздох:
– У меня нет конкретного плана. Я думала о том, чтобы просто отослать ему кошель письмом, попросив, чтобы он проверил, кто, за что и кому передал в нем деньги.
Альтсин покачал головой:
– Нет. Я не выпущу его из рук и не доверю какому-то гонцу. Я, впрочем, готов поспорить, что граф нынче получает десятки, а то и сотни писем ежедневно. Это довольно… рискованный метод. Если кошель потеряется, мы утратим последний из следов между сек-Гресом и всем заговором.
Она кисло улыбнулась:
– Рискованный? Ты ведь хотел сказать: «глупый» или даже «трусливый», верно? Знаю-знаю, теперь, когда оказалось, что граф не считает меня связанной с Санвесом, я бы могла выйти из всей этой истории безо всяких проблем. Мне достаточно разыграть комедию с двойником и совладать с этим приемом так, чтобы Терлех был доволен, – и я получу сильного друга и, как знать, может, даже покровителя. – Женщина склонила голову и накручивала на палец рыжий локон. – Возможно, я могла бы даже стать его постоянным… организатором приемов, поскольку теперь он станет устраивать их чаще. Это дало бы мне положение, о котором я до этого времени даже не мечтала. Потому – зачем мне какая-то глупая месть?
Она улыбнулась шире, меряя вора внимательным взглядом.
Несмотря на притворную легкость речи, глаза ее были жесткими и внимательными. Альтсин кивнул: в конце концов, она теряла куда больше, чем он сам.
– Вот-вот, – ответил он с улыбкой, одновременно широкой и искусственной. – Только вот нам и дела нет до графа – корень проблем в бароне сек-Гресе. Оставь ты все как есть, насколько была бы ты уверена, госпожа, что однажды Эвеннет не пришлет тебе письмо или посланника с известием, из-за которого ты сделаешься заложницей его доброй воли?
– Это правда, – призналась она. – Но, если бы у меня был кошель, возможно, барон не решился бы обвинять меня в открытую. Дашь мне его?
Он оскалился еще шире:
– Конечно – нет. Он в безопасном месте. Здесь я мог бы его случайно утерять, пытаясь вытащить торчащий в спине нож.
– Ты мне не доверяешь, – сказала она, скорее позабавленная, чем обиженная. – Почему же?
– Потому что у тебя было несколько дней на то, чтобы придумать некий план, а ты предлагаешь самый простой и трусливый, – пожал плечами Альтсин. – Потому как мы, люди из Нижнего города, по умолчанию, не доверяем вам, людям из Высокого. Главным образом, потому, что именно вы ввели разделение на Нижний и Высокий. Потому что перед твоей резиденцией я видел шестерых стражников вместо того, как было ранее – одного. Ну и, конечно, я хорошо понимаю, что ты можешь потерять куда больше, чем я, а Санвес был только игрушкой, любовничком, каких у тебя полно. И на самом деле это вовсе не твоя месть.
Он смотрел ей прямо в глаза, пытаясь не моргнуть. Искал… гнева, злости, боли? Презрения или пренебрежения? Хоть чего-то, что помогло бы ему оценить, насколько сильно баронесса готова рисковать.
Она моргнула первой. Внезапно глаза ее сделались влажными и блестящими. Она сжала кулаки.
– Выйди, – сказала ему коротко.
– Но…
– Выйди сейчас же и не появляйся, пока я не призову тебя. – Она повернулась к парню спиною. – Иначе я вызову тех шестерых стражников. Давай!
Он вышел, старательно прикрывая двери. Оперся о стену, сложил руки на груди. Проходящая мимо служанка бросила на него мимолетный взгляд, но при виде шелков и бархата опустила глаза и шмыгнула дальше.
В резиденции царила изрядная суматоха – все, от мальчиков на посылках до сурового мужичины в ливрее первого лакея, носились туда-сюда с какими-то бумагами в руках, с пакетами, корзинами, а порой даже таща мебель. На первый взгляд могло показаться, что баронесса выбирается куда-то за город. Однако, если ей нужно было в несколько дней приготовить старую резиденции Терлехов к балу, ей приходилось пользоваться тем, что оказывалось под рукою. В том числе и обстановкой собственной резиденции. Наконец двери отворились:
– Войди.
На этот раз за письменным столом сидела она.
– Молчи, – обронила баронесса в его сторону, едва он переступил порог. – Ничего не говори, пока я не спрошу. Не относись ко мне дерзко или с насмешкой. До сего времени я тебе прощала, потому что понимаю, отчего ты так себя ведешь. Ты воспитан на улицах и в порту, хлебнул нелегкой жизни, обманывал, воровал и убивал, чтобы выжить. Ты полагаешь себя кем-то лучшим, умнейшим и весьма опытным. Санвес в этом был на тебя похож. Та же самая смесь чувства униженности, наглости и гнева. Однако то, что я сносила от него, неприемлемо в твоем случае. Я и за меньшую вину приказывала пороть людей и выбрасывать их на улицу. И никогда не считай, что для меня все в мире зависит от денег и корысти. Понимаешь?
Он присмотрелся к ней внимательней. Она и вправду не изменилась, только глаза были обведены тенями, а на дне их поселился маленький огонек. И он не хотел бы, чтобы тот разгорелся в большой пожар.
– Да, госпожа. И что ты предлагаешь?

* * *

Капитан корабля Альтсин остановился перед зеркалом и еще раз вгляделся в свое отражение. Она приказала ему подстричь волосы – так, словно бы их приходилось прятать под матросской кожаной шапочкой. Запретила бриться, поскольку в Ар-Миттаре нынче держалась мода на щетину, натерла его лицо и предплечья какой-то мазью, которая, высохнув, затемнила кожу, уподобив его тому, кто целые дни проводит на палубе корабля.
– Ты не можешь прийти на прием как купец, мастер цеха или чародей из Нижнего города, поскольку все более-менее значимые здесь известны, а пригласи я кого-то менее важного – это вызовет подозрение. Мы ничего не сделаем с твоим акцентом, так что ты не можешь сойти за дворянина из провинции. Тебя бы раскрыли, едва бы ты сказал первое слово. Потому нам остается капитан корабля откуда-то вне города – все моряки говорят похоже, а значит, портовый акцент никого не удивит. Как та, кто организует прием, я могу добавить несколько человек в список гостей, обычно это хорошая оказия, чтобы ввести в общество новое лицо, и часто так и делают, потому никто не должен удивиться.
Она разъясняла это, приказывая Альтсину мерить все новые и новые одежды, пока наконец не остановила свой выбор на комплекте из тяжелых сапог, суконных штанов, подвязанных широким поясом, рубахи и кожаной куртки, пропитанной маслом и украшенной таким количеством серебряных набоек и кругляшей, что она выглядела без малого как кольчуга. Все, включая металлические элементы, окрашено было в глубокую чернь. Только на левое запястье баронесса повелела ему надеть браслет из полированной стали с двумя скрещенными веслами. Символ капитана галеры – как пояснила она.
– Это новейшая мода у богатых миттарских мореплавателей и, как по мне, дурновкусие. До них к тому же довольно далеко, потому никто не будет удивлен, что у тебя нет здесь никого из родных или знакомых. Ар-Миттар в последнее время обложил отвратительными налогами наших торговцев, что пытаются скупать у тамошних оружейников их товар. Да и вообще – сталь и железо. В ответ наш Совет ввел столь же тяжелые налоги на их грузы железных изделий, а потому торговля оружием и прочими вещами замерла. Только недавно прошел слух, что группа оборотистых и энергичных миттарских капитанов была бы готова помочь нашим купцам, отплывая из Ар-Миттара с полными трюмами оружия и прочего железа и перегружаясь вдали от порта. Граф некогда выразил заинтересованность этой идеей. Ты станешь одним из капитанов, который хочет предложить свои услуги от имени той группы.
Потом она говорила тихо, почти шепотом, непрерывно повторяя с десяток-другой самых важных фамилий, которые ему нужно знать, и всю информацию насчет Ар-Миттара, которая, по ее мнению, может ему пригодиться. Выглядело это так, будто она пыталась сама себя убедить, что весь ее план – нечто большее, чем просто отчаянная импровизация. Он слушал вполуха.
– Похоже на прыжок в океан с куском кровавого мяса на шее в надежде, что это – неплохой способ ловли акул, – прокомментировал он наконец. – Если кто-то начнет меня расспрашивать подробней…
– Отговорись секретностью. Скажи, что не можешь об этом болтать или же что на эту тему ты имеешь право беседовать только с графом.
Она поправила ему пояс, стряхнула невидимую пылинку с рукава и, отступив на шаг, смерила его критическим взглядом:
– Сойдет. Хотя, на самом деле, я рассчитываю на то, что никто не примется тебя пытать. Это старое дворянство и множество нуворишей, которым хочется за таковое сойти. Никто из них не снизойдет до разговора с неизвестным моряком, пусть бы тот командовал и целым флотом галер. Стой где-нибудь под стеной, не бросайся в глаза, не возникай на дороге у остальных. И на этот раз, – поджала она губы, – принеси с собой кошель. Если не получится по-другому, подбросим его графу с соответствующим письмом. Нет, молчи. Я и так крепко рискую. Не заставляй меня подставляться сильнее, если сам не можешь выдумать лучший план приблизиться к сек-Гресу. Или у тебя есть план?
Плана у него не было. Оставалось лишь сделать вдох поглубже и прыгнуть меж акул.

* * *

Главное поместье графа находилось посредине Аусерии, старейшего из районов Высокого города и вообще, как вежливо и мимоходом пояснила баронесса, старейшего района Понкее-Лаа. Здесь был стержень, сердце мегаполиса, который вырос на берегу Эльхарана более тысячи лет назад.
– Некоторые из этих стен помнят времена, когда меекханцы обитали в норах, выкопанных в земле, питаясь червяками и сырыми корнями, – обронила она по дороге на место.
У вора в голове ворочалась мысль, что Старый Меекхан – настолько же стар, если не древнее, но он предпочел промолчать. Да он и вообще почти не обращал внимания на то, что Дарвения Левендер говорит ему, ибо чувствовал равнодушное холодное спокойствие, которое всегда охватывало его в мгновения, когда приходилось реализовывать некие планы, а отступать становилось уже поздно. Ему казалось, что он слышит каждый звук, что видит все с небывалой четкостью, что ощущает самые слабые запахи. И все же он находился словно внутри пустого кокона, отделяющего его от мира. Готовился к тому, что должны были принести вечер и ночь.
Началось все, пожалуй, совершенно обычно. «Пожалуй» – потому что Альтсин понятия не имел, как такие приемы начинаются. Сперва он наскоро и скомканно был представлен графу, который в ответ на отработанный поклон вежливо кивнул ему, после чего баронесса поставила Альтсина в углу и запретила оттуда выходить. Он выступал в качестве лица подчиненного, а такие не приветствуют гостей в дверях рядом с хозяином и хозяйкой. Потому он послушно стоял в сторонке, наблюдая.
Граф Терлех выглядел точнехонько так, как Альтсин себе его представлял. Высокий, худой, с седоватой гривой, спадающей на плечи, и выправкой бывшего военного. Короткий взгляд, которым он окинул вора, оказался внимательным и оценивающим, а Альтсин сразу обрел уверенность, что хозяин отметил его присутствие, заинтересовался им и захочет позже поговорить. Мысленно вор повторил себе серию банальностей и врак, которым он выучился и которые внезапно показались ему исключительно плохо придуманными. Граф не станет довольствоваться не пойми чем, единственная надежда, что в случае проблем баронесса поспешит на помощь.
Дарвения Левендер исполняла функцию неофициальной хозяйки – в бледно-розовом платье с воротником-стоечкой она стояла рядом с графом. Шелковые, тоньше паучьей нити перчатки, пудра, скрывающая веснушки, превосходный макияж, волосы, присобранные в высокую, словно мачта, прическу, утыканную серебряными шпильками, глаза, блестящие, словно звезды, и очаровательно приоткрытые губки в девичьей улыбке. Она отличалась от персоны, которую он узнал несколько дней назад, так же сильно, как военная галера, стоящая на рейде, от купеческого холька, вплывающего в порт после нескольких дней сражений со штормом. Могла бы соблазнить, очаровать и обвести вокруг пальца любого мужчину в зале. Судя по взглядам, какими окидывали ее входящие на бал женщины, все аристократки об этом знали и уже заранее искренне ее ненавидели.
Поместье рода Терлехов помнило времена, когда все, что больше курятника, строили так, чтоб его можно было оборонять: три этажа, каменная башня, скалящаяся зубчатым парапетом в небеса, и двери, мощные, словно городские ворота. Вор, заходя, мимолетом отметил, что внешние стены – толщиной, как минимум, четыре шага, а камни, из которых они сложены, обработаны на удивление тщательно. Однако позже дом было многократно перестроен, о чем свидетельствовали увеличенные окна и заметные в бальной зале остатки внутренних стен, вместо которых теперь стояли несколько колон. Но даже в нынешнем своем виде зал был маловат для стольких приглашенных. Их ожидалось до сотни, а к этому следовало добавить, как минимум, тридцать слуг, с десяток музыкантов и множество людей, чьи занятия пока что Альтсин не мог понять. Когда появятся все гости, сделается и вправду тесновато.
Вдоль стен расставили столы, но без лавок и стульев. Из-за недостатка места прием должен был происходить стоя, те же, кто пожелал бы отдохнуть, могли воспользоваться несколькими меньшими помещениями, где находились мягкие диванчики и маленькие лампадки и стоял легкий полумрак. Отдельные двери вели на кухню, в помещения для слуг и остальные части резиденции. Пока что Альтсин ни при одной из них не заметил ни стражника, ни даже слуги, который должен был бы не впускать туда гостей, а значит, граф ничего не имел против того, чтобы прибывшие разбрелись по поместью. А может, он считал, что в главном зале будут происходить вещи настолько интересные, что никто из приглашенных не откажется от участия в них. Однако, если ранг встречи был именно таков, как вколачивала в голову вора баронесса, все сперва всё равно соберутся вокруг хозяина, как стайка рыб-лоцманов вокруг огромной акулы.
Гости прибывали группками, и, даже если бы слуги не объявляли громким голосом фамилию всякого входящего, Альтсин все равно сумел бы сообразить, кто из них какие места занимает в иерархии города. Достаточно было наблюдать, кто и каким образом здоровался с хозяином.
Родственники Терлехов и их близкие союзники входили в зал в одеждах ярких цветов, улыбающиеся, сияющие и радостные, а монограммы на их воротниках и манжетах блестели золотом и серебром. Граф одаривал каждого широкой, искренней улыбкой и крепким рукопожатием, чаще всего ронял несколько шутливых слов. Все просто излучали счастье и уверенность в себе.
Сходным образом обстояло дело и с Виссеринами, и, хотя хозяин посвятил толику времени лишь Арольху и его супруге, они тоже вели себя так, словно все вокруг принадлежало им. Едва лишь войдя, они смешались с Терлехами, и весь зал наполнился гулом дружеских бесед, смеха, звяканья хрустальных бокалов. Новые властители города чувствовали себя чрезвычайно уверенно.
Зато, когда появился Ферлес-гур-Дорес, Альтсин впервые в жизни стал свидетелем того, как в полсекунды устанавливается абсолютная тишина. Даже снующие меж гостями слуги замерли на миг-другой, бросая быстрые взгляды в сторону входа. Гур-Дорес прибыл в сопровождении жены, двух сыновей и нескольких приближенных – или самых отважных – родственников. Все с ног до головы одеты в черный бархат, даже монограммы на манжетах были вышиты черной нитью. Вор, увидав их, почувствовал нечто вроде удивления, слегка разбавленного сочувствием. Если он хорошо разбирался в царящих в Высоком городе обычаях, у Ферлеса-гур-Дореса не оставалось особого выбора: он мог отказаться от приглашения, но такое приравнивалось бы к признанию, что он имел касательство к несостоявшемуся покушению, – а это было бы воспринято как официальное объявление войны Терлехам и Виссеринам.
Альтсин прекрасно понимал, что большинство войн между членами Совета на самом деле происходит в Нижнем городе. Именно там находились доки, склады и верфи, которые и начинали внезапно массового гореть, это там капитаны, служащие не тем родам, тонули в канавах, выпив едва ли кружку пива, а склады и лавки вдруг закрывались, поскольку владельцы их боялись появляться на работе. Баронесса говорила правду: Высокий и Нижний города суть цветок и стебель, а схватки сильных, собственно, и заключались в попытках разделить две эти части. Во время подобных войн гильдии преступников и убийц из Нижнего города зарабатывали немалые деньги, нанимаясь со своими людьми к тем, кто больше заплатит. А последний удар приходил, когда одна из сторон оказывалась совершенно уничтоженной, когда цветок отрезали от питающих корней и у проигрывающего клана заканчивались деньги, чтобы оплачивать слуг, стражников и чародеев, накладывающих охранительные заклинания. Именно тогда, в одну из ночей, когда остатки некогда сильного рода, теряющего теперь власть, прятались в темной и покинутой резиденции, приходили убийцы, вооруженные Поцелуями Клех. Альтсин слыхал от Цетрона, что именно так пятнадцатью годами раньше кончил Канерд Лафренес, что занимал место в Совете до графа Терлеха.
И возможно, тень именно той смерти мелькала теперь на дне глаз у всех гостей, в молчании глядящих на вход гур-Доресов. «Как стая акул смотрит на вплывающих к ним группку морских коров», – подумалось Альтсину. Он мог бы поспорить, что Ферлес-гур-Дорес приказал жене и сыновьям поддеть под свой черный бархат кольчуги.
Неподвижность сломала баронесса Левендер. Она с признательностью подплыла к Главерии-гур-Дорес и, улыбаясь и сладко щебеча, поцеловала воздух подле обеих ее щек, граф Терлех же протянул прибывшим руку. Тень смерти развеялась, а тишину прогнал звон хрусталя и гомон разговоров. Казнь была отложена.
Вор искоса наблюдал, как гур-Доресы, пятно черноты в море пастели и золота, передвигаются в угол. Никто их не задерживал, но никто и не заговаривал. Словно они находились в зале в одиночестве. «Зато все деликатесы – для них, – промелькнула в его голове ироничная мысль, – поскольку стол, к которому они подойдут, сразу же опустеет». Но на самом деле они были неважны – им просто предназначили роль униженной жертвы и трофея. Так воспринимали вождей разбитых варварских племен, когда их, закованных в цепи, проводили через город и приказывали наблюдать за триумфом победителей. Гур-Доресы могли лишь смотреть, как власть в Понкее-Лаа ускользает из их рук. Но они оставались лишь забавой, острой приправой. Альтсин же ожидал главного блюда.
Эвеннет-сек-Грес заявился последним, и Альтсин поставил бы все, что посчастливилось ему украсть за все годы своей жизни, на то, что именно так и было запланировано. Благодаря этому его приход не остался незамеченным; более того, тишина, которая установилась в миг, когда дворянин переступил порог, оказалась даже глубже той, что сопутствовала входу гур-Доресов. Однако она имела совершенно иной привкус. Так Терлехи и Виссерины приветствовали своего героя. Когда молодой барон задержался на входе, почти все, начиная с графа и заканчивая слугами, поклонились в его сторону.
Альтсин стоял в тени и наблюдал. Барон казался моложе своего настоящего возраста. Как вор слышал, было Эвеннету двадцать пять, хотя на первый взгляд ему могли дать не больше двадцати. Голубые глаза, светлые волосы, сплетенные в небрежную косицу, длинные узкие ладони. К тому же худощавая фигура и – как сделалось ясным, когда он двинулся в сторону графа, – движения танцора или умелого фехтовальщика. Ну и одежды: снежно-белая шелковая рубаха, атласные штаны и высокие сапоги из окрашенной в жемчужную белизну кожи. Золотой пояс, пуговицы и пряжки на сапогах. Белизна и золото – символ, если вор хорошо разбирался в обычаях Высокого города, простоты, искренности и отваги. Никакого видимого оружия.
Приветствие с графом было коротким, сердечным и мужским. Сильное пожатие ладони, широкая улыбка. Гордый отец, здоровающийся с сыном, вернувшимся из удачного военного похода, – или благодарный сюзерен, дающий пир в честь славного вассала. Альтсин, грешным делом, надеялся на рев труб или каких иных инструментов, что должно было бы оттенить образ. Не дождался, хотя пиры в Высоком городе служили достойной оказией как для встреч, еды и питья, так и для театральных представлений. Каждая подробность – от наряда до скорости перемещения гостей, глубины поклона и широты улыбки – несла информацию и имела значение. Говорили о месте в иерархии. Вору было интересно, в какой очередности приглашенные станут подходить к столам. Как в стае диких псов? С вожака и до самой паршивой дворняги? И где в таком случае место капитана миттарской галеры? В самом конце, когда уже все тарелки опорожнены? Он не намеревался вылизывать остатки соусов и, проклятие, не собирался стоять в углу всю ночь, дожидаясь знака баронессы.
Несмотря ни на что, следующий час Альтсин провел, продолжая осматривать зал. Если и существовала освященная традицией очередность толкотни над тарелками, то, увы, ему не удалось ее уразуметь, зато, похоже, союз графа с Арольхом Виссерином не был еще крепок, поскольку, несмотря на похлопывания по спинам и театрально громкие взрывы смеха, за час обе группы так и не перемешались. И он нигде не видел одинокого представителя Виссеринов, окруженного родственниками графа, – и наоборот, Терлехи как огня избегали долгого пребывания с глазу на глаз с Виссеринами. Обе группы удерживали дистанцию, как две незнакомые друг с другом рыбьи стайки, которые случайно попали в один залив.
Единственным исключением был Эвеннет-сек-Грес. Барон кружил по залу свободно, от группки к группке, тут заговорил, там пошутил, в другом месте – улыбнулся и обменялся рукопожатием. Мужчины глядели на него с удивлением, женщины же – с тем вниманием, что обещало ночи, наполненные страстью. Альтсин должен был несколько раз напомнить себе, что слишком долго смотреть на кого-то – это притягивать внимание наблюдаемого. Тогда он отводил взгляд от барона и с демонстративным интересом озирался.
Наконец Дарвения Левендер подошла к нему, шелестя шелками.
– Не пренебрегайте гостеприимством графа, капитан, – защебетала она. – Я прошу попробовать дары моря, бо́льшая часть из них еще утром плавала в океане.
И, понизив голос, пробормотала:
– Люди начинают о тебе спрашивать. Ты бросаешься в глаза, торча здесь, как столп. И не таращись так на барона.
– Какие-то конкретные пожелания? – Альтсин слегка улыбнулся для наблюдателей и направился к столу.
– Избегай проблем и дожидайся моего знака.
Она оставила его у блюда, наполненного королевскими креветками, и поплыла куда-то в глубь зала. Альтсин потянулся за тарелкой, положил себе несколько штук, залил соусом. Глянул вправо-влево и, наблюдая за остальными гостями, использовал для еды маленькую серебряную шпильку. Попробовал.
Это были самые вкусные креветки, какие он ел в своей жизни.

* * *

– Двое людей в черном средь иных радостных цветов в конце концов должны были встретиться, – услышал он за спиной.
Он медленно обернулся, глотая прожеванное. Ферлес-гур-Дорес стоял рядом в одиночестве и вежливо улыбался, не отрывая взгляд от лица вора. Альтсин знал, что сейчас он взвешен, измерен и оценен. И что будет классифицирован как тот, кто либо может пригодиться, либо окажется персоной, совершенно незначимой. С самого начала приема, хотя он и старался не бросаться в глаза, Альтсин ощущал несколько подобных взглядов. Наверняка большинство гостей знали уже, в какой роли он здесь выступает, но исходя из особенностей происходящего в городе неизвестный капитан миттарской галеры значил для них меньше, чем разносчик рыбы, приходящий с утра к их резиденциям. Лишь тот факт, что граф Терлех принял его, придавал ему несколько большее значение.
Вор демонстративно отыскал взглядом остальных гур-Доресов, что все так же стояли где-то в углу зала.
– Рассудительно ли это – покидать семью и друзей? – позволил он себе слегка приподнять бровь.
– Как все заметили, двоих моих старших сыновей одолела таинственная хворь, и они не сумели здесь появиться, хотя и сильно хотели. И поскольку роду моему не угрожает внезапное и абсолютное уничтожение, я могу смертельно рисковать и подходить к незнакомому капитану, привлекающему столько внимания. Как зовется та галера, которой вы приплыли?
– «Сельдь», – пробормотал Альтсин. – А ее капитан зовется Аэрвес Кланн.
Они обменялись улыбками, широкими и ироническими. В приморских городах каждая вторая лодка имела на борту надпись «Сельдь», а фамилия Кланн считалась настолько простецкой, что некоторым морякам приходилось сменять ее или украшать прозвищами, чтобы избегнуть неразберихи в портовых документах.
– То есть мне не стоит совать нос в дела графа… – Гур-Дорес покивал. – Однако действительно ли умно появляться здесь столь официально? Вместо того чтобы встретиться с Терлехом посреди ночи, где-нибудь на окраинах?
– Последняя встреча посреди ночи и где-то на окраинах имела больше участников, чем граф мог бы желать, – раздалось со стороны.
Вор едва не выпустил тарелку и еще до того, как повернулся, знал уже, кого увидит. Эвеннета-сек-Греса. Белизна и золото вблизи еще сильнее бросались в глаза.
– Хорошо, что нашелся герой, который голыми руками одолел подосланного убийцу. – В голосе одетого в черное дворянина невозможно было почувствовать что-либо кроме настоящего удивления, но все равно несколько ближайших человек неодобрительно заворчали. Барон проигнорировал иронию.
– Капитан Кланн, как понимаю. – Эвеннет-сек-Грес улыбнулся и кивнул. – Граф вспоминал, что у вас с ним запланирована встреча.
Альтсин мерил барона взглядом в поисках… сам не понимал, чего именно: испорченности, расчета, едва прикрытой жестокости? Гордыни? Вблизи человек, который убил Санвеса, выглядел совершенно обычно. Был почти симпатичен, будто добрый товарищ для игры в кости, распития пары-другой бутылок вина и похода в ближайший лупанарий. Но все же, глядя на его лицо, выражающее лишь заинтересованную вежливость, вор ощущал, как где-то внутри него шевелится ледяная тварь, а холодная дрожь ползет вдоль хребта. Будь лицо Эвеннета-сек-Греса – правдивое, искреннее и благородное – истинным лицом барона, дворянин не прожил бы в Высоком городе и трех дней. Все в Альтсине кричало, что пора уносить ноги. Ему пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить, кого он должен изображать.
Он низко поклонился, прижимая левую руку к сердцу, поскольку капитан миттарской галеры так бы и поступил.
– Барон Эвеннет-сек-Грес, – сказал он громко, чтобы не было сомнений, что он знает, с кем имеет дело. – Примите мое восхищение.
Молодой дворянин только теперь перенес взгляд на Ферлеса-гур-Дореса:
– Гур-Дорес.
– Сек-Грес.
Обменялись фамилиями едва ли не шепотом, невольно отступая на полшага и становясь в фехтовальную позицию: левая нога позади, колени чуть подогнуты, руки опущены. Когда бы не запрет ношения оружия на приеме, Альтсин наверняка уже услышал бы звон клинков.
– Ваши сыновья, как я слыхал, приболели. – Барон говорил тихо и спокойно. – Мне жаль. Со старшим я бы не отказался поговорить о поэзии. Тот его стишок о дворянах извне города и коровьих лепешках требует нескольких правок. Возможно, я бы мог преподать ему один-другой урок.
– Не сомневаюсь. И представьте себе, барон, что Хенсер также искренне жалеет о своем отсутствии. Однако я решил, что здоровье важнее пустых развлечений.
– Пустые развлечения? Для дворянина поэзия настолько же важна, как и владение мечом.
– Для кого-нибудь не из Понкее-Лаа, привыкшего копаться в грязи и нюхать – извини за неловкое сравнение, но уж коли ты сам об этом вспомнил, – коровьи лепешки, – наверняка. – Гур-Дорес недобро ухмыльнулся. – Здесь, в столице княжества, мы несколько иначе глядим на такие дела. Мы занимаемся другими вещами.
– Торговлей? Покупкой и продажей соленой рыбы? Ценами на вяленую треску? Это – соответствующие для дворянина занятия? Хорошо, что во время бегства имперских чиновников городские архивы сохранились почти нетронутыми и теперь почти никто не сомневается в почти двадцати поколениях предков рода гур-Доресов.
Это двукратное «почти» было словно пара пощечин. Гур-Дорес на миг опустил веки. Когда он открыл глаза, из них глядела чистая ледяная ненависть. Но губы его продолжали улыбаться, а голос истекал сладостью и вежливостью:
– Воистину. А еще большее счастье – что архивы в провинции вообще не были собраны и уничтожены, как я слыхивал.
– Это неважно. – Молодой барон пожал плечами. – В провинции, то есть в месте, откуда происходят все старейшие дворянские роды, вроде графа Терлеха например, архивы не настолько уж и важны. Там просто все знакомы поколения назад и никто не сомневается в том, кто и из какой семьи происходит.
Альтсин внезапно понял, что иное оружие, нежели взгляды, небрежные жесты, ирония и аллюзии, вообще не нужно. Эти двое вели поединок настолько же зрелищный, как и тот, в котором свистят клинки и льется кровь. Удары, парирования, финты и уклонения. Представление уже привлекло зрителей, вор внезапно оказался в яркой цветной толпе, которая окружила обоих мужчин. Поединок черноты и белизны. Их герой, любимец как раз наносит удар милосердия главе рода гур-Доресов, начав с того, что выказал пренебрежение, игнорируя его, сперва поздоровавшись с неким неизвестным миттарцем, отметив трусость сына и закончив сомнением в благородстве рода. Вскоре, похоже, он усомнится и в разумности его пребывания в Совете Города. Ферлес-гур-Дорес наверняка должен жалеть, что оставил хотя бы ту охрану, какую ему обеспечивало сообщество даже горстки друзей и родственников, от которых он отошел…
– И как вам нравится наш город, капитан? – Вопрос раздался неожиданно, словно Эвеннет-сек-Грес моментально позабыл о своем противнике. Труднее было бы выразить пренебрежение к собеседнику сильнее.
Альтсин приметил на лице старшего дворянина недоверие, смешанное с яростью.
– Не поворачивайся ко мне спиною, сек-Грес… – прошипел он.
– Хватит. – Блондин слегка улыбнулся. – Говорят, что старое дворянство никогда не называет по имени человека, которого недолюбливает, или своего врага, но настолько нарочитое подчеркивание своего благородства может спровоцировать вопросы, что именно ты желал бы скрыть, гур-Дорес. Сейчас я хотел бы поговорить с капитаном Кланном, гур-Дорес. Однако, если ты почувствовал себя задетым моим поведением, есть способ, чтобы решить это, как принято меж людьми чести. Конечно, я буду более чем удовлетворен, если взамен себя ты пришлешь старшего сына. Его стихи столь плохи, что я с удовольствием окажу миру услугу, обучив его необходимому уважению к поэзии.
Большинство присутствующих рассмеялись, а вокруг Ферлеса-гур-Дореса оказалось внезапно несколько молодых мужчин в одеждах, лишенных монограмм. Старший дворянин был умело, хотя и вежливо оттеснен в угол, к остальной семье.
– Доверенные лица графа, вы ведь уже обратили на них внимание, капитан? Ходят по залу. Уже пару месяцев они сопровождают хозяина, но ни с кем не разговаривают и не завязывают никаких знакомств. Такая неофициальная личная стража. Что вы думаете об этом обычае?
– Говорят, на юге Меекхана всякий дворянин и даже богатый купец сопровождаем собственным стражем, который в случае необходимости выходит вместо него и на поединок.
Блондин широко улыбнулся:
– Я тоже об этом слышал. И именно потому империя падет. Страна, в которой дворянство, цвет и верхушка нации, боится за собственную шкуру, обречена на поражение. Особенно если боги, дарящие военное счастье, не находят там надлежащего уважения. Госпожа Войны, Господин Битвы, Владыка Топора. У всех у них есть в Меекхане свои святилища, но они – маленькие и скромные. Слишком маленькие и скромные, как по мне. А как оно выглядит в Ар-Миттаре? Реагвир уже занял там должное ему место?
Альтсин улыбнулся и приподнял брови. Где-то на краю зрения проплыло розовое пятно, но баронесса, похоже, никак не могла ему помочь.
– В каком смысле?
– Ну как же? Я спрашиваю, получает ли ежегодно, подобно тому как в Понкее-Лаа, храм Господина Битв многочисленные сонмы сторонников?
– Я моряк, барон, – вор попытался увернуться. – И сильнее, чем на Реагвира, я полагаюсь на опеку Ганра и Аэлурди.
– Близнецы Морей. Как же я мог о них позабыть. Их жрецы продолжают всякий месяц, невзирая на погоду, проплывать три мили в океане?
– Верно. Так приказывает обычай.
– Ха. В таком случае жрецам Реагвира следовало бы все время тренировать тело и душу в готовности к битве, верно? Они должны быть мастерами фехтования и прекрасными стратегами, как полагаешь?
– Возможно.
– Говорят, храмы должны быть сосудами, ожидающими, что бог пожелает объявиться миру как авендери. Телам жрецов поэтому следовало бы находиться в наилучшей форме. Как полагаешь, Реагвир нынче остался бы доволен своими слугами? Или, если бы он захотел наполнить человеческое тело, соединиться с чьей-то душою, – был бы у него большой выбор?
Альтсин вспомнил о большинстве иерархов в большинстве храмов.
– Полагаю, если бы Реагвиру пришлось выбирать, он не нашел бы среди своих жрецов слишком много достойных, чтобы оказать им эту честь.
– Потому что они слишком толсты, глупы и трусливы, чтобы бегать с оружием по полям битв?
– Именно.
– Значит, миттарец, ты утверждаешь, – барон повысил голос так, что притих весь зал, – что жрецы Реагвира в нашем городе – это банда алчных и трусливых дураков? – Он отчетливо произносил каждое слово. – А может, и весь Понкее-Лаа, по-твоему, это город глупцов и вонючек с мелкими душонками?
Альтсин раскрыл рот, но некоторое время не мог выдавить из себя и слова. Куда только делся тот дружелюбный и вежливый дворянин, который подошел к нему некоторое время назад? Теперь Эвеннет-сек-Грес трясся от возмущения – справедливого или притворного – и попеременно то бледнел, то краснел, и видно было, что лишь уважение к хозяину удерживало его от того, чтобы кинуться на преступника.
– Тогда, возможно… ты найдешь в себе достаточно отваги, чтобы ответить за эти слова так, как пристало мужчине? А, миттарец?
Вокруг них сделалось пусто. Словно невидимый вихрь вымел гостей в стороны.
– В чем дело? – Прежде чем вор сумел ответить, перед ними предстал граф Терлех.
– Этот чужак как раз оскорблял город и Святыню Реагвира, господин граф.
Альтсин не заметил, кто услужливо произнес это, да и какая разница. Если бы сек-Грес внезапно заявил, что сей миттарец только что объявил себя императором, все как один подтвердили бы это.
– Капитан? – Аристократическое лицо хозяина повернулось к нему.
Вор глянул ему прямо в глаза.
– Возможно, меня неправильно поняли… – начал он неуверенно.
– Нет, – перебил его барон. – Я слышал все отчетливо. И не могу спустить такие мерзости. Если уж он оскорбил Господина Битв, пусть тот его оценит. Я требую суда Реагвира.
Альтсин внимательно посмотрел на него. Чуть сгорбленная спина, ладони сжаты в кулаки, рот – как рубленая рана. Искреннее возмущение так и било из молодого дворянина. И когда он на миг позабыл, с кем имеет дело, и почти попался на крючок, он встретился с бароном взглядом. Не дольше, чем на удар сердца, но хватило и этого. На дне зрачков барона не было ненависти, презрения либо жажды реванша – только чистейшая веселость. «Я поймал тебя, – говорил этот взгляд. – Я знаю, кто ты такой. Я выиграл».
Парень отвел глаза и в окружавшей его толпе отыскал баронессу. Ждал, когда та вмешается. У нее же было именно то выражение лица, какое ожидаешь увидеть у персоны, приглашающей не слишком хорошо известного ей капитана миттарской галеры, который по глупости оскорбляет лучшего фехтовальщика в городе. Озабоченность, неуверенность и чуть плаксиво скривленные губки человека, уже знающего, что придется просить у хозяина прощения за дурное поведение своего гостя. Она казалась пойманной врасплох, неуверенной и немного испуганной.
Он понял, что баронесса не станет ему помогать. Барон упредил ее ход, и теперь все зависело от вора. Значит, у него будет шанс убить сукина сына в бою. На миг он почти в это поверил. Почти. Но этот миг промелькнул, а он остался в одиночестве.
Альтсин снова взглянул на графа:
– Я не… – начал он неуверенно.
– Довольно. – Хозяин казался более огорченным, чем разгневанным, но было видно, что он принял решение. – Все знают, что жители Ар-Миттара не слишком-то нас любят, со всей, впрочем, взаимностью. Потому насмешки над Понкее-Лаа со стороны миттарцев я снести б еще мог, принимая во внимание выпитое вино, – однако оскорбления Реагвира я простить не смогу. Слишком многим я обязан Господину Битв. Когда меня одолела телесная хворь, медленно превращая каждый мой день в череду страданий, Реагвир посредством своего меча излечил меня и указал дорогу. Вам осталась лишь сталь и кровь, капитан.
Сердце Альтсина билось все быстрее. Он сжал и расслабил кулаки. Снова взглянул в глаза хозяина, но вместо тупого взора фанатика встретил внимательный, острый и чуть ироничный взгляд. Можно быть человеком глубокой веры, но одновременно – советником, политиком и главой городской фракции. Можно следить за чужими играми и отчаянно развлекаться. Похоже, граф решил, что молодому барону и правда пригодится немного славы, добытой чужой кровью.
Альтсин лишь кивнул.
Им нашли площадку за резиденцией, в саду, где росли столетние дубы. Середина ночи, полянка меж вековыми деревьями, освещенная полусотней ламп и факелов, мягкая, покрытая росою трава и две фигуры, должные вести бой не на жизнь, а на смерть. Одна в белизне и золоте, вторая – в матовой черноте. Кольцу окружающих поляну зрителей можно было и не шипеть, не ворчать и не издавать зловещие крики, чтобы стало понятно, кому они сочувствуют. Вор, стоя посредине площадки, должен был напрячь всю свою волю, чтобы не начать глупо щериться. Все происходило будто в дурном спектакле. Начиная от повода и заканчивая их одеждами. Белизна и чернота. День против ночи, правда против лжи, наш против чужого.
Победитель мог быть лишь один.
Принесли оружие. Граф Терлех встал перед дуэлянтами и похлопал в ладоши:
– Барон сек-Грес вызвал капитана Аэрвеса Кланна на поединок за оскорбление Города и Господина Битв. Поскольку бой произойдет между дворянином и свободным, но не обладающим титулом человеком, то, согласно правилам поединков, барон наденет кольчугу.
Из-за спин вышел сек-Грес. Он заменил белый шелк кольчугой с короткими рукавами – она серебристо взблескивала, словно сделанная из ртути. Под кольчугу он надел кожаную куртку. Граф продолжал:
– Барону, как благороднорожденному, принадлежит также и выбор оружия. Эвеннет-сек-Грес выбрал дуэльный палаш и кинжал для левой руки, оружие, подобное тому, к какому привык любой капитан галеры.
Толпа одобрительно зашумела. Их герой выглядел справедливым и благородным, не желая использовать преимущества происхождения, чтобы выбрать лучшее для себя оружие. Это обещало превосходное зрелище.
Принесли мечи и кинжалы. Альтсин демонстративно взмахнул обеими руками: длинный клинок оказался тяжеловат для руки, зато короткий лежал как влитой. Кинжал был прекрасно сбалансированным, с толстым клинком и широкой гардой, с несколькими зубцами, чтобы ловить оружие противника.
Мельком вор отметил, что как у палаша, так и у кинжалов скруглены концы. Это было оружие для поединков между дворянами, дуэлей, которым необязательно заканчиваться убийством противника. Конечно, такими клинками можно было нанести удачный укол, но требовало это куда большей силы, чем если бы бились они нормальным оружием. Учитывая же кольчугу и кожаный панцирь барона, у вора было немного шансов для нанесения убийственного удара. Эдакая маленькая хитрость, чтобы тот, кто должен, выиграл наверняка.
Как будто здесь не хватало разницы в умениях.
По знаку они встали друг напротив друга, правая рука впереди, левая сбоку, длинный клинок в сторону противника, короткий – приготовлен для парирования.
Граф встал между ними, поднял руку, пробормотал:
– Во имя Реагвира – начинайте, – и отступил в сторону зевак.
Альтсин попытался поймать взгляд барона, однако тот, казалось, совершенно на него не смотрел. Глаза его были прикрыты, он медленно дышал, словно сосредотачивался на собственных вдохах.
Он прыгнул вперед без предупреждения, не выдав себя ни единым мускулом. Нанес два широких, легких и легкомысленных удара, которые парировал бы даже новичок. Альтсин без проблем отбил их и отступил на полшага. И снова: прыжок, два удара, простые, словно дворянин выучил лишь базовые комбинации в школе фехтования для детей – и подзадержался там. Второй удар вор даже не блокировал, чуть отклонился, зная, что клинок и так пройдет мимо. И снова: два, а потом еще два удара, сверху, сверху, снизу, сверху. Медленно, с широким замахом всей рукою, не слишком быстро. Он даже не прощупывал Альтсина – просто развлекался, все еще держа кинжал за спиною, словно будучи уверенным, что его не придется использовать. Альтсин дважды парировал, дважды уклонился. И только. Если барон не изменит манеры боя, поединок затянется до утра и будет весьма скучным.
После четвертой атаки, настолько же неторопливой, как и предыдущие, зрители начали иронически посвистывать. Им это было не по душе. Они пришли сюда за зрелищем, за кровью на траве и победой дня над ночью, а не за ленивым размахиванием железом. Эвеннет-сек-Грес остановился, отступил на пару шагов и беспомощно развел руками с таким выражением, словно говорил: «Что же я могу сделать, когда он не желает сражаться?»
Он все еще не смотрел на Альтсина, словно вор был самой мелкой деталью всего представления. Его роль ограничивалась тем, чтобы прийти сюда с кошелем и слегка развлечь благородную публику. Альтсин внезапно понял, что он, как и Санвес, был мертв уже в тот миг, когда вступил в Клавель. Ну, может, чуть попозже – когда баронесса поняла, с кем она имеет дело, и решила использовать его в собственной игре. Когда он сидел на солнышке и пил вино, когда планировал, в какой одежде появится на приеме, когда она везла его в своей карете – он уже был трупом. Потому что кто-то другой, и без секунды колебания, именно так и решил. Явиндер прав: они не воспринимали его как противника – лишь как крысу, случайно перешедшую им дорогу. Как вредителя, смерти которого они не уделят внимания больше, чем нужно, чтобы убрать труп.
Он же участвовал в их игре с таким позерством, словно считал себя их ровней. И теперь, согласно правилам этой игры, он должен дать себя живописно убить, лучше всего – упав с театральным стоном под ноги барона и брызгая вокруг кровью.
Молодой дворянин наконец взглянул на него, а вернее, что Альтсин вдруг отчетливо понял – не на него, а как бы сквозь него. Смотрел на одежду, на парадное платье капитана галеры, словно вор был пустотой, сотканной из некоего заклинания, пустотой, на которую некто напялил одежду. Для того, кто вел игру за власть в Верхнем городе, мелкий портовый воришка и вправду не мог существовать. Был он не более чем пешкой на доске, лишенной значения и человеческих черт. И Альсин не сомневался, что Эвеннет-сек-Грес позабудет о нем уже в тот миг, когда сотрет с клинка кровь.
Лед, о котором он едва не позабыл, вновь появился и наполнил вены. Как будто снизу, от стоп, в нем прорастал морозный цветок. Он медленно вдохнул, выдохнул, почти ожидая пара изо рта. По крайней мере Санвесу барон хотя бы заплатил за смерть пять имперских. Его же оценил столь низко, что хотел получить его задаром. Но кто сказал, что Альтсин должен играть по этим правилам до самого конца?
Лед растаял, уступив место хмурой веселости: барону казалось, что задача парня – отыгрывать капитана миттарской галеры до самого конца. Был он настолько высокомерен, что ему даже в голову не пришло, что вор может выйти из роли. Не допускал он и мысли, что портовая крыса может оказаться достойным противником. Не знал, как оно – драться среди ночи в вонючих переулках, из оружия имея только тупой нож и обрезок доски. «Может, – спокойно подумалось вору, – он и зарежет тебя, словно свинью, но по крайней мере постарайся, чтобы твое лицо снилось ему ночами».
Барону наконец надоело корчить рожи зрителям, и он двинулся на противника, размахивая палашом. Глядя, как он движется, Альтсин был уверен, что два первых удара тот нанесет, как и в прошлые разы, легко и медленно, а потом ударит всерьез. Публика требует крови, а потому – он даст ей кровь, рана наверняка не окажется смертельной и даже тяжелой – но будет зрелищной. Потому что развлечение должно продолжаться еще некоторое время.
Они сошлись посредине поляны. Первый удар сверху, прямой, второй чуть наискось – и третий! Быстрый, снизу и слева, от запястья полувыпрямленной руки. Клинок палаша превратился в размытую полосу. Удар должен был разрезать бедро, причинить рану болезненную и зрелищную. Альтсин принял его на клинок, неловко, почти плашмя, и дворянин плавно крутанул сложную «мельницу». Палаш затанцевал в руке вора и отклонился вбок, открывая хозяина удару.
Альтсин шагнул вперед так быстро, что барон даже не успел отойти в сторону, провернул оружие в руке и нажал, клинки заскрежетали, а гарды столкнулись. Одним движением он сменил хват на обратный – нечто, о чем настоящий фехтовальщик и не подумал бы, палаш внезапно оказался направлен клинком вниз, открывая все тело, гардой блокируя верхний финт. Сам же он ударил второй рукою, попав кинжалом в туловище дворянина. Слишком слабо, кольчуга выдержала, хотя сила удара выбила из противника короткий вскрик. Вор слегка улыбнулся.
Капитан миттарской галеры не применил бы такого фокуса, а вот портовая крыса – с огромным удовольствием. Приветствую в реальном мире, сукин сын.
Альтсин пнул противника в колено, попал плохо, слишком высоко, хотя и почувствовал, как нога барона слабеет, и ударил кинжалом вниз, во внутреннюю часть бедра.
Промазал на волос. Эвеннет-сек-Грес все же был прекрасным фехтовальщиком. Он освободил плащ, крутанулся, вышел из клинча молниеносным поворотом, отгоняя Альтсина горизонтальным ударом. Вор тоже отскочил, поменял хват оружия и выставил оба клинка перед собой. Встал в позицию наемного забияки, что дерется ножом и палкой. Конец игре в дворянской комедии.
Он повел кинжалом, чтобы все заметили карминовые – почти черные в свете факелов – капли на острие.
– Полпальца, – произнес он впервые с начала поединка. – Подумай об этом, барон. Всего полпальца – и ты был бы мертв.
Белые штаны дворянина быстро темнели. Полпальца – и вор рассек бы ему артерию – и все бы завершилось. Рана должна была болеть.
Альтсин широко ощерился, пытаясь спровоцировать противника на ошибку. Он учился биться ножом и стилетом, палкой и дубиной. Оружием бедноты. Мог поймать барона врасплох и пустить ему кровь, но теперь развлечение закончилось. В настоящем поединке с благороднорожденным фехтовальщиком у него не было ни шанса. Разве что тот поддастся чувствам.
В кругу зрителей установилась тишина, словно бы собравшиеся вдруг поняли, что смотрят они не театральное представление, а кровь дворян – такого же цвета, как и прочих людей. Чары ночи разбились, это уже не был поединок добра со злом, белизны и черноты, – но просто схватка двух мужчин, из которых каждый мог погибнуть. Разве что – один мог это сделать куда легче, чем другой.
Они схватились на середине поляны, и после третьего удара Альтсин понял, что палаш – не палка, а умения, обретенные под надзором Цетрона, мало что значат при столкновении с машиной для битвы, какой был с детства обученный фехтованию сын дворянского рода.
Он едва сумел парировать три первых удара. Четвертого даже не увидел.
Палаш дотянулся до него самым кончиком клинка, ударом, слившимся для вора в серебристую размытую полосу. Альтсин почувствовал, словно на правую его ключицу обрушилось весло тяжелой галеры: кожаная куртка и ее черненые кольца и набойки слегка смягчили силу удара, но недостаточно. Время замедлилось. Внезапно вор почувствовал, что не может поднять оружие для защиты, клинок, казалось, весил сотни фунтов, а острие неумолимо клонилось к земле. Парень сосредоточился, пытаясь стоять ровно, – и тогда боль взорвалась в нем шаром огня. От ключицы, через плечо до самой ладони, парализуя правый бок.
Ноги под ним подогнулись, оружие выпало из рук, и он, сам не зная как, оказался на коленях.
Барон еще не закончил. Отступил на пару шагов и взглянул на него с тенью интереса:
– Раскрытие моллюска. Так называл этот удар мой учитель, капитан. Разрубает нерв и парализует правую сторону тела противника. А если уж так волнуют тебя всякие там расстояния, то ты наверняка заинтересуешься, что для того, чтобы исполнить его правильно, нельзя ошибиться даже на десятую часть пальца. И все же кое-чему ты меня сегодня научил…
– Барон сек-Грес.
Голос доносился из-за спины злодея, из дальнего далека.
– Слушаю, господин граф.
– Прошу это заканчивать. Вы бьетесь на суде Раегвира, на площадке, посвященной Его имени. Здесь не место и не время для похвальбы.
Барон чуть поклонился:
– Конечно.
Двинулся вперед, поднимая клинок, и в тот самый миг в голове вора словно взорвалось солнце.

Уклониться! Поворот! Парировать и контратаковать! Ноги вязнут в грязи, в земле, размокшей от крови, но он помогает себе поворотом бедер – и удар выходит превосходным. Удар разрубает противнику горло. Тот тоже умирает без единого стона, как и все предыдущие. 
Тяжесть меча влечет его вперед, ноги не успевают за поворотом тела, он падает на колени и руки, выпуская оружие. Видит собственные предплечья, татуировки на темной коже вьются, словно змеи, расползаются в стороны, убегают от текущей крови. Это его кровь? Должно быть, его, иначе рисунки не вели бы себя таким образом. Он пытается потянуться за Силой, удержать кровотечение и закрыть рану, но все еще не может. Если хотя бы на миг снять завесы, его раздавят. На холмах вокруг их сотни! От самых слабых до самого Девер’ханрена. Некоторые плачут и кричат, но атака не слабеет. Они сплетают, перековывают и раздирают ленты Силы, а после всем тем ударяют в него. Он смел бы их за сто ударов сердца, если бы не приходилось сражаться, если бы не остальные! Они сходят в котловину, в которую его заманили, и, минуя трупы товарищей, идут к нему с оружием в руках. Этих он знает еще лучше, нежели Девер’ханрена. Верлех, Курн’був, мощный Хонвере, другие… Он знает бо́льшую часть из них с самого детства, некоторых даже и раньше, когда формировал будущих товарищей в лонах их матерей. Лучшие из лучших. Их приберегли на самый конец, когда он уже станет истекать кровью, когда часы убийственной схватки вытянут из него все силы. Он научил их всему, вплетая в тела и души умения, каким некоторые учатся всю жизнь. Они должны были стать его щитом, бронею! 
Он вскакивает с земли, машет мечом и орет. От этого крика земля трясется, а красная грязь начинает истекать паром, но они не останавливаются. Он тянется внутрь и ударяет в их сторону, черпая из Силы внешней, через узоры, через Узел… И ничего. Его нападение минует их, рассеивается, уходит в сторону. 
Он смотрит внимательно на ближайшего и сперва не понимает, что видит. Их Узоры – уничтожены. Их тела покрывают кровавые полосы, в местах, где они содрали с себя кожу, видны синие, серые и красные раны. Следы от ожогов. Они отделяли покрытую татуировками кожу от тел и прижигали раны, чтобы не истечь кровью. Делали это, не пользуясь Узлом, который мог бы ослабить боль, но который дал бы ему понять, что происходит. 
Они сделали это, чтобы его убить. 
Боевая ярость поднимается в нем неудержимой волной, растет, распирает, взрывается. Он вскакивает на ноги и бросается к ближайшему, перепрыгивая через лежащие в грязи трупы. Они скрещивают оружие. Размякшая грязь перестает его сдерживать, он движется словно по ровной дуэльной площадке. В миг, когда мечи впервые целуются остриями, он успокаивается, сдерживает ярость, сил у него не так уж и много, он не имеет право их терять. Остальные нападающие остаются на месте, создавая свободный круг… значит, решили одолеть его серией поединков. Боятся, что, зажатый в угол, он использует всю Силу и уничтожит все вокруг. 
Он смотрит в глаза своему противнику… Верлех, Третий Клинок Войны. В нем нет страха – только обреченность с ноткой страдания… и боль. Они обмениваются серией ударов. Сперва неторопливо, лишь прощупывая друг друга, словно встали на дружеский тренировочный бой. Удары широкие, неторопливые, их легко парировать, они предсказуемы. Он позволяет своему противнику навязать на минуту-другую такой стиль, можно отдохнуть, перехватить воздуха, почувствовать ритм противника. Он отступает на шаг, отступает на следующий. Каждый раз атакующий колеблется – на долю мгновения, – прежде чем ступить вперед, будто не в силах поверить в то, что происходит. 
Потому он останавливается, удары убыстряются, стон клинков разгоняется в каскаде, в котором не различить уже отдельных звуков, мельтешащий заслон стали окружает их на миг, после чего над полем поединка взрывается яростный рык. Это он рычит, орет из глубины сердца, из пораженной болью души. Его гнев обладает цветом и вкусом ледяного пламени, в нем нет места для милосердия. Они убили ее! Разодрали ее душу в клочья! Все подвели его! Союзники! Ложные друзья! И он! А потому все должны погибнуть! Весь мир должен страдать, пока не начнут истекать кровью камни, а море не оденется в багрянец! 
А они отбирают у него право на месть! 
Он убыстряется. Бьет противника с яростью, которую копил в себе все это время, спускает ее со смычки, и внезапно ему приходится сделать шаг вперед, чтобы не разрывать дистанции, потом следующий и еще один. Он не смотрит в лицо врага. Он ощущает каждую его мышцу, каждую косточку, каждую дрожь в руке и каждое колебание. 
Он убыстряется снова, вдыхает поглубже и рычит так, что мир, кажется, начинает морщиться и раскалываться. Он сильно бьет сверху, связывает один из клинков противника короткой «мельницей», хватает врага левой рукою за волосы и притягивает его лицо к себе. Бьет лбом в нос. Смеется: внезапно, дико, словно безумец, бьет снова, ломая противнику скулу, отталкивает мужчину и широким, показушным ударом снизу вспарывает его, словно жертвенное животное. 

Крик.
На этот раз тонкий, женский, врезающийся в уши. И вор уже не стоит коленопреклоненно, но замер на полусогнутых ногах, а меч из его руки внезапно опускается, клинок – покрыт кровью. И мужчина перед ним качается, лицо у него словно после удара кузнечным молотом, он уже не тот ироничный красавчик, он медленно опускает оружие и хватается за живот. Но это ничего не даст, рана начинается над правым бедром, а заканчивается на уровне левого плеча, и ни кольчуга, ни кожаный кафтан не остановили клинок. И Альтсин откуда-то знает, что это хороший удар, смертельный. И смотрит в глаза барону, и видит тот момент, когда его душа отходит, когда угасает в них сознание. И дворянин – мертв еще до того, как валится в траву.
– Эвеннет! Э-э-э-эвеннет! – В поле зрения появилось розовое размытое пятно, и баронесса оказалась у тела. Плач, крик, женщина на корточках, пытаясь остановить кровь, отчаянно прижималась к разбитому лицу.
Альтсин смотрел на нее, не в силах понять, что происходит. А потом внезапно ощутил себя человеком, который в самый разгар бури выпадает за борт. И все элементы вдруг совместились.
Дарвения Левендер, Божья Коровка, любовница Санвеса – и любовница Эвеннета-сек-Греса. Только она и знала, что Санвес – одновременно альфонс и вор, а потому познакомила их друг с другом, чтобы барон нашел необходимое орудие для своих планов. И она ведь говорила о мече в животе Санвеса, хотя, согласно официальной версии, барон бросился на убийцу безоружным. Она тогда случайно выдала себя. «Ох, – загудело в его голове, – а отчего бы ей скрываться от тебя? В конце концов, ты всего лишь вор из Нижнего города. Никто». Она ведь и вправду все время опасалась лишь графа, который – знай он о ее роли во всей афере – смел бы ее с лица земли. Именно потому она и впустила Альтсина в дом, приняв его за посланца Терлеха. А потом ей не пришлось его даже уговаривать, чтобы он пришел сюда с кошелем – единственным следом, соединяющим ее и сек-Греса с ложным покушением. Она даже одела его в черное, чтобы поединок выглядел более зрелищно.
Он оскалился в мертвецкой, лишенной и тени веселья гримасе. «Вот он я, – подумал. – Маленькая мерзкая крыса, которая полагала, что сумеет выжить в клетке, полной разъяренных котов».
В кругу зрителей шевельнулись несколько мужчин. Альтсин заметил это краем глаза вместе с отсветом на стальных клинках, но ему было все равно. Люди Виссеринов. Если бы не палаш – он давно упал бы на землю.
– Стоять!!! Всем стоять!!!
Голос этот не столько орал, сколько гремел. Словно заговорили небеса. Все замерли.
– Арольх Виссерин, этот человек выиграл поединок честно, без помощи подвоха, чар или содействия третьих лиц. Так во имя Господина Битв свидетельствую я, граф Бендорет из дома Терлеха. Есть ли кто со мной не согласный?
Вор повернул голову. Граф стоял в тени, позицию перед ним заняли двое молодых дворян. Уголком глаза Альтсин отметил еще двух несколько сбоку и двух в кругу зевак. У всех – оружие, рукояти полуторных мечей выступали из-за спины, зрелище на приеме настолько же непривычное, сколь и абсурдное. Это не были дворянские кинжалы или какие другие изукрашенные игрушки – это было оружие воинов. Такие мечи использовала тяжелая наемная пехота.
– Забрать раненого в мои комнаты. – Приказы графа пали уже тише, но не оставалось сомнений, что их исполнят до последней буквы. – Барона сек-Греса положить в Зале Меча, слуги займутся телом. Завтра станем оплакивать того, кто жил как воин и погиб смертью воина. Светлая память его подвигам.
«Это все еще спектакль, – думал вор, когда у него забирали оружие, подхватывали под руки и деликатно вели в сторону резиденции. – Это все еще театральная постановка, поскольку он не назвал имени барона, а должен бы… парень-то был его почетным гостем… а граф ни разу не назвал его по имени… А ведь старое дворянство никогда не осквернит себе уст именем своего врага».
Альтсин покачнулся и почувствовал, что падает.

* * *

Когда Альтсин открыл глаза, то оказалось, что он полулежит на мягкой софе, а правое плечо распухло до размеров конской головы. Он аккуратно дотронулся до повязки, слои полотна, казалось, были в несколько пальцев толщиной. Они позаботились о нем, проклятие, а он, когда терял сознание, не сомневался, что ему позволят истечь кровью. Так было бы лучше для всех.
В комнате царили полутьма и тишина. Значит, прием продолжался. Вор заморгал: полумрак в комнате исходил прямиком от розовеющего неба, что заглядывало в широкое окно. Светало.
Кто-то шевельнулся в темном углу.
– Ты пришел в себя, – услышал он не вопрос, но утверждение. – Хорошо. Мой медик говорит, что удар все же миновал нерв, хотя и на десятую часть пальца. – Голос не скрывал хмурой веселости, даже пожелай его владелец это сделать. Но тот не желал. – А значит, парализован ты не будешь. Но крови ты потерял немало.
Альтсин наконец сосредоточил внимание на говорящем. Граф странно улыбнулся и кивнул:
– Хороший бой, парень. У тебя душа воина, пусть ты и не вышиваешь на воротнике монограммы. Хотя твоей ролью должны были стать лишь приход сюда и смерть. Наш дорогой барон, – взгляд дворянина потяжелел, – вместе со своею любовницей все тщательно спланировал. Они получают кошель, а одновременно на барона снисходит слава охранителя чести города и Господина Битв. Наверняка это должно было еще сильнее приблизить его ко мне. Они считали, что у тебя на поединке не будет и шанса. И им почти удалось.
Вор дышал с трудом.
– Ты все знаешь… – попытался он произнести это громко, но из глотки его вырвался лишь шепот.
– Да. И давно. – Хозяин тихонько рассмеялся. – Я принимал участие в интригах против имперских Крыс во времена, когда Меекхан отступал на восток, и неизвестно было, не пожелает ли он любой ценой удержать устье Эльхарана. Я вел интриги против княжеской семьи, чтобы наш милостиво правящий не разрушил город, я несколькими письмами снял несбордскую осаду и разбил союз миттарцев с теми северными пиратами. А Виссерины полагали, будто я куплюсь на убийцу, от которого меня якобы спас их посланник. Признаюсь, что давно я не испытывал такой радости, когда наблюдал, как все отыгрывают свои роли, убежденные, что я поверил в их представление.
Старый дворянин сделался серьезен:
– Кроме того, у твоего друга было зашито в одежде короткое письмо с информацией, кто и для чего его нанял. Наверняка он не слишком-то доверял сек-Гресу. Написал даже, кому сообщить в случае его смерти. Я послал весточку тому человеку с просьбой, чтобы он держался подальше. Он обещал, что так и сделает.
Альтсину захотелось рассмеяться во весь голос. Санвес не был глупцом, каким он его представлял, а Цетрон – старым, толстым трусом, который отказался от мести из страха за собственную шкуру. Единственным идиотом во всей этой истории стал он сам. Все, что он сделал, было совершенно лишено смысла. С тем же успехом он мог до сих пор сидеть на солнышке и попивать вино.
– Что теперь?
– С тобой? Я должен тебя убрать. Быстро, тихо и без следа. Так было бы проще всего и всего безопасней. Пусть Виссерины и их союзники продолжают считать, что я – их игрушка, а ты ведь можешь кому-то все разболтать, верно? И будут проблемы.
Вор глядел, как аристократ идет в сторону стены, на которой висела впечатляющая коллекция оружия.
– Два года тому назад меня свалила болезнь. – Звякнул хрусталь, и граф подошел к вору с бокалом в руке. – Никто не мог мне помочь. Колдуны, жрецы, целители, даже те, кто пользует неаспектную магию, отступили. А я перепробовал все. Есть такие болезни, что выглядят как приговор Великой Матери, которая жаждет как можно быстрее взвесить твою душу. Может, я бы даже и уступил ее воле, когда бы не то, как эта болезнь протекала. Пей.
Хрусталь холодил губы, а вино имело вкус темных гроздьев, созревающих под жарким солнцем. Несколькими глотками вор опорожнил бокал.
– Болезнь отбирала у меня… – дворянин заколебался, – меня. Понимаешь? Болезнь уничтожала не только тело, но и дух. Я мог бы вынести, что у меня трясутся руки, что я не могу удержать голову вертикально и что изо рта у меня течет слюна, однако просыпаться утром и не знать, кто ты такой, где ты, кто те люди, которые что-то тебе говорят? Я приказал самым доверенным слугам держать мое состояние в тайне, но всякое утро мне требовалось все больше времени, чтобы вспомнить наиболее важные вещи. А бывали дни, когда я не мог показаться никому, поскольку те же друзья, что нынче едят у меня с руки, отобрали бы у меня все накопленное, место в Совете и обрекли бы на пожизненное существование в каком-нибудь приюте для безумцев, увидь они меня тогда. А я даже не знал бы, что случилось.
Гнев графа был почти ощутим, и Альтсин и медяка бы не поставил на длительность его нынешнего союза с Виссеринами.
– И тогда однажды, почувствовав себя лучше, я отправился на ежегодное богослужение в Храм Реагвира. Я взглянул на Денготааг и услыхал голос Господина Битв. Прежде чем меня успели задержать, я дотронулся до клинка, а потом… вернулся домой. На следующее утро я проснулся без дрожи в конечностях и помнил все, включая кличку первого пони, на котором я ездил. Я оказался здоров.
Альтсин посмотрел ему прямо в глаза. Это были не глаза тупого фанатика – но глаза человека, который верил. События, случившиеся без малого год назад, женщина, прикованная к черному клинку, и смерть троих жрецов вернулись к Альтсину снова в воспоминаниях. Вор помнил, что Храм Реагвира быстро пришел в себя после потерь, мертвые иерархи выехали – официально – в путешествие, а в процессиях опять носили святой Меч. Интересно, что бы сказал граф, когда бы знал правду? Стал бы тогда дворянин в двадцатом поколении обращать внимание на судьбу какого-то бедняка, умирающего на божьем клинке? Скорее – нет.
– Видишь ли, парень… Я уже видел сек-Греса в схватке. Несколько раз. И в вашем поединке я бы поставил на него все свое богатство против пары старых башмаков. Но когда ты поднялся и сшибся с ним… Я видел Воителя… Понимаешь? Господина Битв, который в своем святом безумии сошел между нами. Ты победил его, потому что бог взглянул на тебя и одарил тебя своими силами. Именно потому ты уйдешь отсюда свободным и исчезнешь из города.
Альтсин открыл рот, но граф лишь ласково улыбнулся, положив ему палец на губы:
– Ничего не говори. Другого выхода нет. Я приказал объявить, что твоя рана оказалась смертельной и что ты умер через час после барона. Это снимет проблему мести Виссеринов. Но слишком много людей видели твое лицо, чтобы ты мог вернуться в Нижний город. Если кто-нибудь тебя узнает, даже случайно, – я сделался бы лжецом, а тебя захотели бы допросить.
Вор посмотрел ему в глаза и понял, что, не согласись он, останется лишь один выход: снять повязку и разбередить свежую рану.
– А баронесса? – спросил он.
– Какая баронесса? – Улыбка аристократа была такой же ласковой, а голос – таким же тихим.
Ну что же, Божья Коровка. Тебе следовало оставаться лишь распорядительницей приемов.
– Как только ты сумеешь встать – получишь коня, немного денег и исчезнешь из города, парень. Проклятие, я даже не знаю, как тебя зовут на самом деле. Нет, молчи. Только кивни, если ты все понял.
Альтсин кивнул, а граф улыбнулся снова и вышел.
Когда вор остался один, то понял, что судьба, которую запланировал для него дворянин, действительно не имела никакого значения.
Потому что, когда он закрывал глаза, под веками его появлялась долина, заполненная кровавой грязью.
И люди с оружием, друзья и товарищи, идущие за его смертью.
И Сила, бьющая со всех сторон.
И ярость сражения, горящая в венах.
И боль потери.
Он боялся.
Как никогда в жизни.

Объятия города

Дождь, дождь и дождь. Лило уже много дней, и вовсе не казалось, что может перестать. Он сидит на спине анх’огера и глядит на лежащий в долине городок. Да что там городок – едва сельцо, только и того, что обитатели окружили его земляным валом и частоколом и, похоже, не намеревались слушаться приказа, что все люди, от младенцев до стариков, должны покинуть эту землю и направиться на север. Возможно, у них и вправду были на то причины, скорее всего в сельце не осталось достаточно мужчин, скорее всего, – одни женщины, дети и кучка стариков. Если они двинутся в путь, влача повозки размокшей равниной, – влача собственноручно, потому что зараза в прошлом году выбила всех тягловых животных на сто миль окрест, – скорее всего, лишь каждый пятый доберется до цели. Возы станут застревать в грязи, покрывшей все окрестности, погружаться в нее по ступицы, люди же увязнут в нее сперва по щиколотки, а позже и по колено. Станут падать, ворочаться там, ползти. Повозки они бросят через несколько миль, когда окажется, что невозможно толкать их по болоту, а потому попытаются унести остатки скарба на собственных спинах. Женщины возьмут младших детей на руки, чтобы им помочь, а когда выбьются из сил, им придется выбирать: семейный скарб или младенцы. 
Они выберут детей. Они всегда выбирают детей. 
А потому путь их бегства обозначат сперва брошенные повозки, потом вереница мешков, узелков и сундуков, затем – следы ползущих людей, людей волокущихся, падающих и с трудом поднимающихся на ноги, а потом и первые тела. Сначала старики – непонятно отчего, это всегда сперва старики, как будто старухи крепче держатся за жизнь. Но в конце концов победу над ними одержит не столько убийственное усилие, сколько холод и влага. Переохлаждение. Когда человек в первый раз обрушивается в грязь, его шансы уменьшаются вполовину. Можно укрыть спину кожаным, пропитанным жиром плащом, который убережет от дождя, но стоит упасть, и грязь мгновенно проникает под одежду, втискивается под нее, словно живое существо, словно гигантская пиявка, жаждущая тепла и жизненных сил. Вдруг появляется дрожь, грязь тянет книзу, словно новые и новые слои кольчуги, ноги, кажется, врастают в землю. Кто-то помогает тебе встать, дождь смывает верхний слой грязи, но та, что проникла под одежды, уже начала высасывать твою энергию и жизнь. Потому скоро ты снова упадешь, а потом – снова и снова. А потом уже ни у кого не будет сил, чтобы помочь тебе подняться. 
Именно так и бывало, и он мог представить этому не одно свидетельство. Странствуя равниной, его отряд наткнулся на несколько хроник подобных караванов, начертанных брошенными повозками, узлами и трупами. Он обследовал шесть тел, освобождая остающиеся в них души, и теперь у него были все их воспоминания. Воспоминания мужчин, женщин, детей. То, что они чувствовали в последние минуты, можно было назвать мрачным фатализмом, смирением с судьбою, над которой они не обладали никакой властью. Решение не принадлежало им. И они умирали, радуясь собственной смерти, словно давно ожидаемой лучшей подруге. 
Нужно что-то сделать с этими душами. Они вносят сумятицу, их крики и стенания выпивают Силу. 
Он хлопает анх’огера по массивному хребту. Спокойно, тебе не придется туда ехать. Животное машет башкой и пытается повернуться в сторону всадника, но бронированные пластины, вросшие в шею, делают это невозможным. Еще его деды были обычными лошадьми, однако венлегги воистину обладали необычной Силой. За два поколения они превратили лошадей в анх’огеров, покрытых бронею тварей вполовину больше нормальных скакунов. Их груди, бока, зады, шеи и ноги были покрыты костяно-хитиновым доспехом, вылепленным так, чтобы наезднику не требовалось ни седла, ни упряжи. Мощные плиты полукругами заходили с боков, защищая ноги всадников, а чтобы управлять, хватало малейшего движения коленями. Это было совершенное оружие, машина для убийства о четырех ногах. Жаль лишь, что подобные существа не могли размножаться самостоятельно, ибо когда рождались у матерей, то разрывали их изнутри, не давая и шанса выжить. Лааль была в ярости, увидав первого анх’огера и поняв, что сотворили с ее любимыми лошадьми. Рожденные из ее гнева грозы вызвали смерчи, опустошившие сотни лагерей венлеггов. А за вихрями пришли всадники. Безумные и дикие, как и их богиня. Если бы тогда он не схватился с нею и не заставил отступить, возможно а’Ове’таху пришлось бы призвать всю Силу Кааф… Лучше не думать, чем бы это могло закончиться. 
Он снова глядит на тонущее в ливневых струях поселение. 
Его обитатели взбунтовались. Решили отбросить повинности и воспротивиться его воле. Это было… он поискал нужное слово… невообразимым. Он их господин, а они рождались, чтобы служить. Это единственный смысл и цель их существования. Уступить Воле. Их сопротивление… Словно, думается ему, твоя собственная ладонь отказалась ему служить. Словно твой собственный глаз отказался смотреть туда, куда ты его направляешь, и начал жить по своей воле. Что станешь делать в таком случае? 
Отрежешь руку. Выколешь глаз. 
Приближается один из разведчиков. Ему нет смысла ничего говорить, Узел пульсирует, и через миг образы и знания, которые добыл его воин, становятся его образами и знаниями. В селение находится меньше сотни обитателей, часть из них – больна. Осталось всего лишь несколько мужчин в расцвете сил. Знают, что, если покинут дома, меньше трети из них доберется до земель, где не идет дождь. На общем собрании они постановили остаться и ждать. Все решило мнение женщин, матерей. Глупо: разве люди рождаются не для того, чтобы умереть? Разведчику не приходится объяснять, откуда известно о совете, в сознании его есть тень пойманного врасплох стражника, молодого парня, есть работающий нож, резкий крик и размытая дождем краснота. Также есть образ частокола и вала. Ливень вымыл изрядную часть земли, обнажая деревянную конструкцию, многие колья стоят криво, хватит забросить петли – и большинство выворотится. В селении слишком мало людей, чтобы выиграть у дождя. 
Он кивает, довольный. Он мог бы призвать Силу и уничтожить бунтовщиков одним жестом, но такие дела надлежит решать иначе. Он поворачивается к своим людям. Тридцать сосудов ждут в готовности. 
– Что нам делать, господин? – Разведчик использует голос, чем его несколько удивляет. Но этот парень всегда был независим, даже после того, как Узел означил его. 
– Убейте их, – отвечает он так, чтобы услышал каждый. – Убейте их всех. 

* * *

Он проснулся, как привык просыпаться вот уже несколько лет, медленно перетекая из мира сна в реальность. Но нынче он сразу знал, где он находится. Понкее-Лаа. Банлеар, называемый также Лужником. Третий по размеру и самый молодой район Нижнего города. Место, традиционно связываемое с людьми, пытающими счастья в здешних стенах. Именно сюда чаще всего и попадали пришельцы из провинции, подмастерья, целители и ремесленники, пытающиеся найти работу в каком-то из городских цехов, чародеи, ищущие защитников или шанс сделаться членом сильной гильдии, странствующие актеры, наемные забияки, дворянская голытьба и огромная масса людей без профессии и умений, всем достатком которых была пара рабочих рук, а мотивацией – пустое брюхо. Хорошее место. Для возвращения.
Миг-другой он лежал неподвижно, чувствуя на языке железистый привкус и медленно, постепенно обнаруживая себя в собственном теле. Сегодняшний сон был легким, оборвался на подходящем моменте, спасши его от картины резни. Бывали у него и такие сны, после которых он несколько ночей боялся заснуть, – полные жестокости, по сравнению с которой работа мастера-палача показалась бы лаской любовницы. И дело было не в битвах, когда пульсирующая у него в венах Сила связывала и бросала в бой десятки тысяч воинов, но в резне, подобной той, от которой нынче его уберегло. Сны о хождении по земле, красной от крови безоружных, о мертвых мужчинах и женщинах, лежащих всюду окрест. И о детях: не пойми отчего, взгляд демона чаще всего притягивали дети. Неправда, что дети, пока они не выросли, умирают легче, что кажется тогда, будто они спят, будто сама Госпожа поцеловала их в лоб. Эти окровавленные останки редко выглядели спящими. Особенно если прежде раздавался приказ убивать их так, чтоб они чувствовали, как умирают.
Демон обладал максимальной властью над одержимыми им людьми. Они исполняли любой его приказ, точно и до последней буквы. Лишь порой где-то на дне их глаз появлялось мрачное отчаяние. А на сраженье они всегда шли с отчаянием безумцев, которые ищут спокойствия, даруемого лишь смертью.
Ему казалось, что эти кошмары пытаются втянуть его внутрь, в себя. В мир резни, дождя, отсутствия надежды и военного безумия, оставляющего под веками кровавые картины. В мир, где война перестала быть дорогой к цели и сделалась самодостаточной.
Это не были обычные сны. В обычном сне, будь ты жрецом, купцом, королем или императором, ты всегда остаешься собой. Ты помнишь себя как личность, даже если во сне отыгрываешь чужую роль. Твое истинное «я» продолжает ждать за тонкой линией, отделяющей сон от яви, и ты без проблем вскакиваешь в него, открыв глаза, как будто в старые разношенные сапоги. Порой забываешь о ночных страхах еще прежде, чем успеешь поссать с утра.
А эти сны он не забывал. Никогда.
И всякий раз ему требовалось все больше времени, чтобы вспомнить, кто он такой, что делает и откуда взялся в этом месте. Альтсин Авендех, вор, мошенник, моряк, сельский парень, помощник кузнеца, фокусник, звонарь храма, писец… За последние пять лет он был многими людьми. Менял места и профессии, порой каждые несколько месяцев, иной раз – и того чаще. Сны шли за ним, а он – убегал. Каждый раз, когда он останавливался где-нибудь подолгу, они появлялись через десяток-другой дней, сперва короткие и спорадические, а затем – все длиннее и чаще, пока наконец не начинали проведывать его всякую ночь. Тогда он без слов собирал манатки и сбегал – как можно дальше, а сны теряли его след и давали ему минутку передышки.
Дольше всего, порядка восьми месяцев, оставался он на корабле, курсирующем между Перонволком и Ар-Миттаром. Словно сны не могли отыскать его в море. Но уж когда нашли… Его не могли разбудить три дня. Трое суток он спал, попеременно плача и крича, погруженный в кошмары некончающейся битвы, где порой он был мужчиной, порой – женщиной, порой – молодым, порой – старым, сражался с людьми и против людей, бродил по колени в крови, истекая ею из сотен ран. Но чаще всего ему снилось, будто он – демон.
Очнулся он в тот раз в малом храме Великой Матери под Венхлором. Капитан высадил его на сушу, не заплативши за последний месяц службы, и исчез в море. И он его понимал. Моряки – люди суеверные, обреченные на милость и немилость Близнецов Морей. Им нет нужды держать на борту безумца, орущего сквозь сон на никому не известных языках.
То, что он говорит на неведомых диалектах – хотя, во имя издевательской улыбки Клех, во сне он понимал каждое слово, – он впервые узнал именно в этом храме. Жрецы были людьми учеными, знали много наречий и говоров, как миссионеры обращали людей северно-западных пределов континента в веру Баэльт’Матран и в систему имперского пантеона. Меекхан никогда не покорял эту часть мира военной силой, хотя в торговом, культурном и религиозном плане управлялся с нею довольно неплохо. А миссионеры важнейшей богини империи были воистину хорошо образованы.
Но даже они не могли опознать, на каких языках он кричал. Не могли даже сказать, каким диалектам те языки подобны.
Но они позволили ему остаться, а когда он очухался, поскольку сны держались подальше от храма, не стали выбрасывать его за порог. Четыре месяца он несколько раз на дню бил в колокол на башне, подметал дорожки, носил воду из колодца, помогал на кухне. Они дали ему храмовые одежды, позволили отпустить волосы. Никто на свете не узнал бы в нем того молокососа, который пятью годами ранее покинул в ночи Понкее-Лаа. Казалось, что он наконец-то обрел покой.
Только вот храм оказался истинной тюрьмой. Он тогда странствовал побережьем только второй год, и ему казалось, что нет ничего худшего, чем провести остаток жизни за стенами. Повседневный ритм давил на него, вместо того чтобы приносить облегчение, ввергал его в бешенство. Наконец однажды ночью он сбежал, никого на будя, и отправился на север.
Работал где придется, если было нужно – воровал и обманывал, но старался поступать так, лишь когда не оставалось иного способа набить брюхо. Во время кражи всегда существовал риск, что его схватят и поместят на несколько месяцев в тюрьму. Вместе с кошмарами, что могли бы тогда до него добраться. Так что он предпочитал наниматься работником за миску каши.
Позже он открыл, что умение читать, писать и вести расчеты – а выучить сие в свое время заставил его Цетрон – имеет в провинции значение большее, чем в городе. Скрибов и сельских писарчуков там было днем с огнем не найти. Он быстро понял, что соответствующая одежда и внешний вид, черный кафтан с красными манжетами и воротником, как и измазанные чернилами пальцы, дают ему работу быстрее, чем расспросы хозяев о возможности нарубить дрова взамен на краюху хлеба. Уходя, империя забрала с собой бо́льшую часть урядников, и многие дела не удавалось обстряпать по-быстрому. Странствуя по городам и весям, он составлял договоры на условия продажи, брачные контракты, писал обращения в суды, вел книги рождений и смертей – если таковые имелись в окрестностях. Трижды он оставался на более долгое время и пытал силы, обучая сельских детишек.
Однако сны всегда догоняли его.
Лишь однажды он попытался искать помощи. По совету местных отправился к знахарке, специалистке по заговариванию кошмаров. Та лишь прикоснулась к нему и сразу вышла, приказав ему оставаться в доме и ждать. Если бы он тогда не выглянул в оконце… Она вернулась с компанией селян, а он, притаившись на опушке леса, смотрел, как те молча забивают двери и окна снаружи и поджигают дом. Если сельская ведьма предпочла потерять накопленное за всю жизнь, только бы убить его, то что сделали бы жрецы или чародеи? Человек, к которому прикоснулся демон, пусть бы только и через мимолетную реальность снов, никогда не найдет покоя.
Потому он странствовал с места на место, от села к селу. А сны приходили все быстрее, все меньше ночей он мог провести без кровавых видений и привкуса железа во рту, что им непременно сопутствовал. Последние полгода он считал себя везунчиком, если выдавались три спокойные ночи подряд. Нынче кошмары усилились, прошлые два месяца он видел их раз за разом – и без разницы, насколько он удалился от места, где они настигли его в последний раз. Когда вчера вечером он оказался в Понкее-Лаа – преодолев до того за три дня под сотню миль, сперва повозкой, а потом и баркой, идущей вниз по течению Эльхарана, – сон добрался до него почти сразу же.
Не оставалось куда бежать. Видения эти начались здесь, в месте, где палаш молодого барона разрубил ему плечо. Тогда они взорвались в нем кровавой яростью, и благодаря этому он победил в поединке урожденного рубаку – он, который до того момента и настоящий-то меч в руках не держал. В порту бились кинжалами и палками. Демон тогда спас ему жизнь, но для кого-то, воспитанного на улице, не существовало дармовых услуг. Тварь из-за Мрака сделала это, поскольку вор наверняка был единственной его связью с миром, и погибни он, демон не сумел бы уже вернуться. Как Альтсин стал одержимым им? Соблазнила ли демона душа, готовящаяся покинуть тяжелораненое тело? Запах крови? Этого Альтсин не знал, и его оно не касалось, поскольку давно уж он решил, что если есть хотя бы шанс избавиться от навещающего его существа, он сделает это, пусть пришлось бы вырвать себе половину души.
А если в мире был некто, кому он мог хотя бы немного доверять, кто мог бы ему помочь, то жил он именно здесь, в Понкее-Лаа.
Конечно, оставался шанс, что когда сей некто поймет, что с ним происходит, то поступит ровно так же, как сельская ведьма. Подожжет крышу у него над головой. А Цетрон и Зорстеана имели куда больше возможностей, чем просто привести банду селян. Потому это зерно доверия должно быть воистину зерном, ведь люди, которые слишком доверяют другим, кончают кормом для рыб.
Он поднялся, умыл лицо и оделся как странствующий писец, после чего почесался в бороде, которую отрастил уже немалое время назад, и решил, что еще немного поносит ее. Она добавляла ему возраста, и, хотя вероятность, что кто-то станет ждать его возвращения, оставалась мизерной, лиха лучше было не будить. Граф Терлех не обрадовался бы появлению вора в городе. А вот несколько персон наверняка осчастливило бы известие, что Альтсин вернулся и больше не пользуется защитой Цетрона. Немало ножей жаждали воткнуться ему в спину.
«Ну вот, пожалуйста, – усмехнулся он, – ты едва поставил ногу на улицы города, а уже начал думать как член воровской гильдии: имей глаза на затылке, один нож носи на виду, а два – хорошо спрятанными, становись спиною к стене, не пей ничего, чего не попробовал твой хозяин.
Никому не доверяй, ни во что не верь, всегда имей, как минимум, пару дорог к отступлению.
Приветствуем в Понкее-Лаа, величайшем городе западного побережья».
Он потянулся к кошелю и пересчитал остатки серебра. Нанять отдельную комнату, пусть даже каморку на чердаке, стоило немало, однако было это лучше, чем пробуждать соседей криками и бормотанием на неизвестных языках. Кто-нибудь в конце концов заинтересовался бы им и прислал бы сюда жрецов или чародеев. Денег должно было хватить на несколько дней, потом ему придется либо найти работу, либо начать воровать.
То есть – тоже найти работу.
Он сошел в главный зал корчмы. Шум, гам, десятки людей разных профессий, запах пива и капусты, приготавливаемой с маленькими колбасками, фирменное блюдо Лужника. И все обустраивают свои дела, дожидаясь, пока корчмарки принесут им то и другое. Дня через три такой диеты люди или переезжают в другой квартал, или возвращаются, откуда пришли.
Он съел, выпил, отказался от добавки, заплатил и вышел.
Лужник получил свое название из-за скверной канализации – собственно, из-за ее отсутствия, поскольку он никогда не был настоящим районом. Возник как пригород, несколько противу планов меекханских инженеров, но когда оказалось, что город притягивает массу народа из провинции и что нужно их где-нибудь размещать, возник район, чуть ли не целиком состоящий из кабаков, постоялых дворов и сараев, переделанных на ночлежки за медяк, где кормили капустой с колбасками и не спрашивали кто ты и откуда. Во времена империи, говорили, возникали планы провести сюда канализацию, воду и превратить Банлеар во что-то большее, чем потенциальный рассадник болезней, но временность всех здешних построек и постоянное отсутствие денег всегда откладывали это дело на потом. И хотя город в конце концов протянул руки стен и прижал район к груди, его продолжали воспринимать скорее как нарост, чем как собственное детище. Но, несмотря на это, Альтсин мог считать, что уже находится в Понкее-Лаа. Он двинулся в сторону порта – и тогда заметил их.
Городская стража – ничего странного в таком месте, как и тот факт, что стражников было шестеро, вместо обычных трех. Лужник никогда не был спокойным районом, и порой здесь случались волнения средь бедноты. Альтсин взглянул бы на них равнодушно и пошел бы дальше, когда бы не предводительствовали ими две персоны, что выделялись подле остальных как породистые волкодавы рядом с городскими дворнягами. У обоих – высокие, до колен, сапоги, черные штаны, черные рубахи и наброшенные сверху кожаные жилеты, окрашенные в глубокий коричневый цвет. Вор невольно глянул на их манжеты и воротники, ища монограммы, и вовсе не из-за очевидного богатства одежд – хотя за такие сапоги в этом районе могли перерезать горло, а рубахи отсверкивали чистым шелком. Нет, дело было в том, как они двигались: их словно окружала невидимая броня, приводящая к тому, что любой сходил с их дороги и старался не маячить перед глазами, пока они сами не захотят его заметить и позвать. И в том, как стражники тащились за этой парочкой. Ни у кого не возникло бы сомнений, кто тут главный.
И еще мечи. Альтсин заметил их сразу, хотя сперва заморгал, не веря собственным глазам. Оба несли заведенные за спину полуторники. Мечи висели лишь в петлях, прилаженных к ремням, наискось идущим через торсы мужчин. Когда они проходили мимо, обнаженные клинки отбрасывали вокруг зеркальные отблески. Дворяне не использовали такого оружия, они носили прямые, парадные мечи, корды или легкие палаши. Альтсин словно увидал даму в бальном платье, вместо веера сжимающую в руках боевую секиру. Полуторники использовали наемники, поскольку те прекрасно зарекомендовали себя в боях и с пехотой, и со всадниками. Размахивать чем-то таким в закоулках города – все равно что таскать с собой катапульту.
Но все же, как он понял миг спустя, никто не глядел на них с сожалением, никто не скалился, видя дворянских сынков, играющихся в настоящих солдат, не слышно было издевательского свиста или глуповатого смеха. Все отводили взгляды и быстренько направлялись по собственным делам. Улица смердела страхом.
Альтсин чуть отступил, приклеился к стене, наблюдая. Вот отряд задержался у ближайшего переулка, собственно, близ щели меж двумя домами не шире трех-четырех футов. По знаку одного из дворянчиков стражники взяли в кулачищи тяжелые палицы, поправили щиты на руках и, кривясь, вошли в глубь переулка. Через минутку раздались отзвуки ссоры, приглушенных проклятий, детский плач – и на главную улицу вытолкали нескольких человек.
Мужчина, женщина и трое ребятишек-погодков. Все в лохмотьях и соломенных лаптях. Альтсин насмотрелся на таких бедолаг во время своих странствий: сельская голытьба, весь свой скарб носящая на хребте, странствующая от села к селу в поисках куска хлеба. При виде двоих с мечами на спине они тотчас пали на колени и застыли в тревожном ожидании. Женщина прижала к себе детишек, мужчина воздевал молитвенно руки, а потом произнес нечто негромко и указал на правую ногу. Привязанный к ней кусок деревяшки заменял ему протез.
Он мог быть вором, наказанным за преступление, поскольку в провинции обрубание конечностей все еще оставалось популярной казнью, хотя Альтсин, скорее, поставил бы на наемного работника, потерявшего стопу из-за несчастного случая и решившего вместе с семьей попытать счастья в главном городе. На селе такой мог бы лишь нищенствовать, в городе, будь у него умелые и работящие руки, существовали сотни занятий, которые позволили бы ему поддерживать семью.
Ни один из дворян на него даже не взглянул. По незаметному знаку стражники принудили тычками всех пятерых встать, после чего указали им на городские врата. Мужчина побледнел, словно труп, женщина тихо застонала и попыталась снова пасть на колени, но один из стражников ухватил ее за руку, придержал, обронил несколько слов, указывая на палку, что все еще держал в руках.
Вор смотрел, как стража повела их улицей, и чувствовал, как рот его наполняется горечью. Понкее-Лаа изменился за несколько лет – раньше людей вышвыривали оттуда за конкретные преступления, но никогда – за бедность и увечья. Значит, в окрестных городках и селах говорили правду. В столице происходили дурные дела.
К счастью, он знал кое-кого, кто мог рассказать, что происходит.

* * *

Порт. Так называли не только рейд и разделенное молами побережье, но и все кварталы, соседствующие непосредственно с морем. Для одних это было сердце города, для других – его желудок, легкие или глотка. Наверняка же – один из жизненных органов, без которых Понкее-Лаа оставался бы самое большее рыбачьим поселком на краю мира.
Город таких размеров не имел бы и шанса выжить, быть одетым, согретым и иметь достаточно развлечений без непрестанного притока товаров, свозимых и размещаемых на его складах сотнями кораблей. Альтсин остановился, едва переступив границу Среднего Валея, и вдохнул полной грудью. Морской бриз, рыба, вино, специи, жареные мидии, какие-то ароматы с явственной ноткой пижмы, осьминоги, жаренные на решетках, обмылки, свежевыправленная кожа. Запах торговли, денег и умеренного благосостояния. Как всегда в этом районе. На первый взгляд не изменилось ничего.
Вор присел подле кабака напротив склада Цетрона и принялся наблюдать. Толстый любил этот дом, воспринимал его как инвестицию, и Альтсин был готов поспорить, что тот и доныне от него не избавился. Хватило получаса ленивого попивания винца, чтобы заметить несколько персон, о которых он знал наверняка: они работали на его бывшего патрона. Они входили, выходили, кто-то почти бегом, быстро направившись в сторону порта. Другие, войдя, словно бы исчезали: они либо сидели внутри, либо давно уже воспользовались черным ходом. Через час подъехал небольшой фургон, и из него начали выгружать непонятные свертки и рулоны материи. Нормальный рабочий день простого купца, рассылающего приказания о купле-продаже, получающего заказанный товар и занятого умножением достатка.
Только вот Цетрон купцом не был, а Альтсин сомневался, чтобы тот так сильно врос в свою роль. Но не походило это и на привычную активность, разве что Толстяк забросил гильдию и занялся так называемой добропорядочной жизнью, подбив на это еще и своих людей. Мысль была интересной и совершенно недостойной того, чтобы ее запомнить.
Вор почувствовал первый укол беспокойства в тот миг, когда перед складом остановились несколько рыбаков. Ничего необычного для порта, пусть в эту пору дня бо́льшая часть лодок и прочесывала сетями море, и Альтсин не обратил бы на них внимания, когда б не узнал двоих. Это были люди Рвисса, главаря одной из трех сильнейших групп контрабандистов Понкее-Лаа. Их обиталище располагалось в районе Цетрона, а потому порой доходило до конфликтов, а раз-другой при помощи стилетов, ножей, палок и арбалетов доводилось решать, кто, собственно, правит в этой части порта. Альтсин сам некогда принимал участие в таких ночных переговорах, на которых горели лодки контрабандистов, а волны слизывали с пляжа кровь.
Присутствие их под домом не обещало ничего хорошего. Но, как он уверился через миг, их было всего пятеро, а потому – возможно, это обычные дела? Вор наполнил кубок до краев. Не впервые…

Бегут! Разбегаются! Наконец-то! 
Его кавалерия бросается в последний натиск, пехота ломает строй и бежит за противником. Он сдерживает их приказом, врагу и так некуда отступать, единственная дорога ведет на мыс, на его кончик, поросший мертвыми и высохшими деревьями. Там они поставили последнюю линию обороны, деревья могут уберечь их от всадников, а битва в лесу – это всегда больше драка, чем сраженье, а потому численное превосходство противника там менее значимо. 
Он останавливает погоню в паре сотен шагов перед стеной деревьев. Сухая трава трещит под копытами коней, некогда здесь было мокро, но теперь – почти пустыня. 
Он выравнивает строй, чувствует на себе взгляды ближайших воинов. Их нетерпение. Ударим. Ударим сейчас! 
Он щелкает пальцами – и на землю слетает искра. Медленно опускается на сухую траву – и в небо тотчас выстреливает лента дыма. Потом пыхает огонь, а легкий ветерок гонит его в сторону леса. Пламя растет, обретает силу, с каждой пожранной травинкой раскидывается все дальше, и через миг между деревьями вырастает стена огня. Он удерживает пламя на месте достаточно долго, чтобы никто не сомневался, кого оно слушается, а потом высвобождает больше ветра. 
Крики в лесу слышны дольше, чем он надеялся. 
А когда он поворачивается к своим людям – видит их удивление. 
И страх. Страх перед ним. 
Хорошо. Очень хорошо. 
Они родились, чтобы служить, сражаться и умирать. 
И пусть не забывают об этом. 
Никогда. 

Он открыл глаза, закрыл снова, вздохнул поглубже и разжал стиснутые на кубке пальцы. Оловянная посуда была слегка погнута, а вино пролилось и теперь липло к пальцам.
Впервые! Впервые кошмар настиг его не во время сна, но среди белого дня, наяву. Захватил его на полумысли, ввергая в реальность бреда, не дав и шанса на защиту. Как это произошло? В последнее время становилось все хуже, но демон никогда не втягивал его в свои кошмары таким вот образом. Случись это все в другом месте…
Альтсин задумался, сколь долго продолжалось видение. Люди Рвисса исчезли из-под дома, но этого маловато, чтобы оценить течение времени. Он осторожно поднял кубок к губам. Вино все еще оставалось холодным, как и тогда, когда он налил его из каменной бутыли. Значит – недолго, всего несколько минут, может, и того меньше, иначе вино нагрелось бы от его ладони. Да и солнце, казалось, оставалось на том же месте, и никто не обратил на него внимания, а следовательно, он наверняка не кричал и не стонал. С другой стороны, не было причин – это видение не переполняли кровь и страдания, демон просто готовил свою армию к атаке. Наверняка именно потому Альтсина не окружала теперь толпа зевак.
Это были спокойные мысли, холодный анализ фактов, которым он пытался прикрыть растущий испуг, не зная, как сумеет защититься от чего-то подобного. Он ведь может переходить через улицу, с кем-то говорить, есть – а видение придет и оставит его безоружным среди людей. Сколько времени минует, пока после очередного приступа он не очнется в подвалах под одним из храмов? Жрецы чрезвычайно серьезно подходят к делу одержимых демонами.
Ему требовалась помощь.
Он поднял кубок к губам и осушил его чуть ли не одним глотком. Цетрон был одним из тех, кто если и не поможет ему, то найдет кого-нибудь, кто попробует. Имелись способы вырвать демона из человека, и не все они предполагали пожираемый огнем хворост, наваленный вокруг несчастного.
Альтсин поднялся в тот миг, когда Цетрон показался в дверях. Тот остановился, оглядываясь, и двинулся вниз по улочке, в сторону порта. Альтсин этого и ждал. Посчитал до десяти и отправился за бывшим патроном. Не думал, чтобы Толстый, даже если б оглянулся, сумел его узнать. Прошло пять лет, вор носил теперь бороду, двигался иначе. Ну и, конечно, его не должно было здесь оказаться.
Он шел за прежним своим главарем некоторое время, до того момента, когда Цетрон остановился у начала главной улицы Среднего Валея. Улица уходила чуть под откос, а потому распахивалась отсюда почти на всю длину. Десятки магазинчиков, лавок и маленьких семейных кабаков облепляли ее с обеих сторон, а шум и гам торгующих радовал слух. Город, несмотря ни на что, не утратил своего духа.
Альтсин подошел быстрым шагом и пробормотал:
– Чудесный вид, верно?
Сукин сын не дал ему и малейшего удовлетворения, совершенно не удивившись. Взглянул, узнал, кивнул ему, словно – демоны его дери – словно они уславливались встретиться здесь и сейчас, и повертел пальцами в воздухе. Что-то прикоснулось к крестцу вора, и он не стал оглядываться, поскольку, если он даже не услышал подошедшего, то дергаться сейчас было бы достаточно безрассудно.
Вор позволил себя обыскать, отобрать кинжал и кастет. Через миг исчезло и острие на крестце.
– Странствующие писцы в нынешние времена ходят неплохо вооруженными. – Цетрон крутил в пальцах его кинжал.
Альтсин улыбнулся уголками губ.
– Все в провинции жаждут сокровищ знания, – ответил он. – А потому – те приходится охранять.
Толстый не улыбнулся в ответ. Смотрел. Холодно, спокойно, внимательно. Раздражающе подозрительно.
– Это я, – наконец пробормотал вор – только бы прервать молчание, хотя Цетрон наверняка это понимал. – Помнишь? Альтсин. Несколько лет назад я работал на тебя.
– Если верно помню, ты не принес мне клятву, а только платил в гильдию взамен на право работы.
– Ага. И не раз, не два окровавил кинжал, заботясь о твоих интересах.
– Как и многие другие.
Установилась тишина. Альтсин не слишком понимал, что нужно сказать. Он ожидал любого развития этой встречи, от банальной невнимательности до выбивания зубов и ломания костей, в зависимости от того, сколь много проблем Толстому доставило то дело с бароном. Хотя, конечно, втихую он надеялся, что чувства уже улеглись, а шеф гильдии даже обрадуется, увидев его. Но чтобы так? Спокойствие, отчужденность и… теперь он понял: полная холодного расчета подозрительность. Хотя Цетрон был пойман врасплох, он не выказывал этого, лишь смотрел на Альтсина, крутил в пальцах его оружие и раздумывал. Ждал объяснений.
– Я не на это надеялся, Цет.
– А на что?
– Цетрон, которого я помню, расквасил бы мне рожу, бросил бы в канал, спустил с лестницы, а потом выставил бы меж нами кувшин вина, и мы стали бы пить всю ночь напролет. Что происходит в городе?
На лице главаря мелькнуло нечто наподобие улыбки:
– Ты все так же любишь похваляться быстротой разума, да, парень? Расквашенную рожу и спуск с лестницы ты еще можешь себе обеспечить. Проблема состоит в том, что я тебя не знаю. Прошло пять лет, и мне неведомо, где ты был, с кем велся, кому служил и кто купил твою преданность. Невозможно дважды повстречать одного и того же человека. Порой хватит и нескольких ударов сердца, чтобы кого-то полностью изменить. А пять лет? Это целая жизнь.
Вор фыркнул раздраженно:
– Разве что для сельди. Ты что, бредишь, Цетрон? Я исчез, потому что у меня не было выхода. Я странствовал по миру, ища места для себя, – и вернулся, поняв, что такого места нет, не за стенами этого проклятого города. Я не служу никому, а мою преданность не удастся купить. Я пришел поздороваться, поскольку того требует уважение, – и вдруг к моей спине приставляют нож и отбирают оружие. К тому же один проклятущий толстяк развлекается, разыгрывая передо мной сельского мудреца. Невозможно повстречать одного и того же человека, – передразнил он, изображая новый акцент Цетрона. – Пердни – и станешь другим человеком. Наверняка одиноким, да и места вокруг станет побольше… перестань болтать глупости, ладно?
Усмешка старшего из мужчин сделалась чуть шире:
– Словно слышу того засранца, каким ты был пять лет назад. Те самые нахальство, наглость и щенячья убежденность, что мир снесет любое безумие. – Взгляд Цетрона затвердел. – Но ты – не тот же паренек, Альтсин, а потому перестань притворяться. Я вижу молодого мужчину, переодетого и с бородой, который появился неизвестно откуда в тот самый миг, когда на улицах вот-вот начнут падать трупы. Я мог бы ожидать любого человека, только не тебя. А значит, либо Госпожа Судьбы подшутила над нами – либо это не случайность, а ты чего-то желаешь.
Они мерились взглядами. Альтсин помнил этот взгляд: холодный, взвешивающий, лишенный эмоций. Видел уже, как Цетрон смотрит так на кого-то. Обычно тот «кто-то» вскоре умирал, а если главарь гильдии хотел возбудить ужас и дать врагам урок – то умирал долго и болезненно. Похоже, вор вернулся в исключительно скверный момент.
– Я приплыл вчера вечером на барже из глубины континента, – начал он осторожно. – Капитан барки звался Сграв. Я нанял комнату на постоялом дворе в Лужнике, называющемся «Под чердаком». Можешь проверить. Я в городе – впервые за пять лет и не слишком-то понимаю, что происходит на улицах, хотя то, что их могут заполнить трупы, не кажется мне чем-то необычным. Против кого ты готовишься? Против людей Онверса? Старого Резчика? Стервятников с побережья восточного порта? Доверяешь бандитам Рвисса достаточно, чтобы те встали у тебя за спиною?
Взгляд Толстого не изменился.
– Это так на тебя похоже, Альтсин, – проворчал он тихо. – Ты снова думаешь, будто ты единственный умный человек в радиусе десяти миль. Давай-ка пройдемся.
Они двинулись вниз по улочке. Вор внезапно понял, что оружие его исчезло из рук Цетрона. И он даже не заметил, когда это произошло.
Они молчали, Альтсин не пытался начинать разговор. Если шеф гильдии предложил прогуляться, надлежало шагать, закрыв рот, и ждать вопросов.
– Рвисс мертв, – услышал он внезапно. – Резчика подвесили на крюк больше года назад, а его люди рассыпались: часть ушла ко мне, часть – к дес-Гланхи. Гамбелли и его бандиты, все до одного, сложили головы. Парни из южных кварталов прорежены настолько, что якобы можно там оставить посреди улицы кошель – и никто его не украдет. А те уроды из кварталов восточных забаррикадировались в каналах и выходят оттуда только ночью, но и это им не слишком-то помогает. Онверс поклялся мне в верности месяц назад. Чанхор и гес-Бреагд – два месяца. Северные доки и склады – нейтральны, по крайней мере так утверждает Омбелия, но с ней по-настоящему никогда ничего точно не известно, а потому приходится присматривать за спиной.
Они миновали первые лавки и магазинчики, предлагавшие, главным образом, бижутерию, которую моряки, рыбаки и мелкие ремесленники покупали для своих женщин. Дешевые бусы из маленьких кусочков янтаря, браслеты из меди и бронзы, перстни, цепочки и кусочки стекла, притворяющиеся настоящими драгоценностями. Вблизи порта всегда находились люди, охочие до таких мелочей.
– Видишь его? – Цетрон указал на сухощавого мужчину, опиравшегося на протез ноги за прилавком с подобного рода безделушками. – Он прибыл в город десять лет назад, имея одну ногу, пару рук, жену и четверых детишек. Нынче у него собственное дело, двое сыновей – подмастерья у известного ювелира и третья часть этого доходного дома. Знаю это, поскольку сам и одолжил ему некогда деньги на то, чтобы основать дело. Единственное, что осталось у него с тех времен, – это его обрубок. А его внуки, быть может, сумеют перебраться в Высокий город. Понимаешь?
Альтсин кивнул, зная, что Толстяк все равно на него не смотрит.
– Этот город дает людям возможности, каких ты не найдешь ни в одном другом месте мира. Ты слыхал о Фииландском Налоге? О десяти баржах, груженных разбитыми несбордскими щитами, шлемами и порубленными доспехами, которые остались после того, как несбордцы попытались захватить Понкее-Лаа? После той битвы они перестали ходить по океану флотилиями, насчитывающими сотни кораблей, и занялись нормальной торговлей и честным пиратством. Мы сдержали их, а из двух тысяч лодий, которые тогда приплыли к нам, домой вернулись лишь пятьдесят. А когда империя напомнила нам о неоплаченном налоге, который она не сумела взыскать, уходя на восток, мы погрузили на баржи то, что осталось от несбордской армии и отослали вверх по Эльхарану. И Меекхан более никогда не напоминал нам о деньгах.
Вор молчал. Может, он и не видел Толстого несколько лет, но одно осталось неизменным. Шеф гильдии все еще любил долго кружить вокруг да около, прежде чем приступить к делу.
– Я люблю этот город, – наконец произнес Цетрон. – Я родился здесь и здесь намереваюсь умереть. Я шлифовал его брусчатку и плавал в его каналах, сражался с крысами за объедки, но бывали и времена, когда я ездил шестеркой запряжных и платил золотом за каждый кусок пищи, поскольку таков был мой каприз. И я всегда знал, что одна-единственная вещь неизменна, словно сам океан. Лига Шапки. Лига пережила все: и жрецов, и Меекхан, и безумие князя. Всегда наравне с Советом она управляла Нижним городом и портом, и никто не ставил под сомнение эту власть, поскольку чаще бывала она куда справедливей и честнее городской стражи и судей. Ты платил гильдии в своем квартале – и твоя жена и дочери могли не боясь выходить ночами из дома, да и в нем самом можно было не закрывать дверь.
Как раз с этим Альтсину было непросто согласиться, но он благоразумно удержался от комментария. Цетрон обращался не к нему, но к себе самому, а потому надлежало молчать и кивать.
– И в это не вмешивались ни городская стража, ни Совет. Потому что кто обеспечит спокойствие в порту, куда входит по тысяче кораблей в месяц со всех концов мира? Кто распоряжается в кварталах бедноты? Кто взял за глотку гильдии независимых чародеев? Даже меекханские губернаторы, когда уж уразумели, насколько им необходима Лига, призвали специальный отряд Крыс, который должен был поддерживать контакт с ее предводителями. Потому что они знали: Нижний город не спит никогда, и ночью кто-то да должен обеспечивать ему защиту.
Они остановились подле прилавков со сладостями. Цетрон некоторое время созерцал разложенные на досках кулинарные чудеса, а потом двинулся дальше. Владелец провожал его улыбками и поклонами.
– Этому я тоже одолжил денег, – кивнул шеф гильдии. – Пятьдесят оргов. Нынче у него три лавки и собственная пекарня. А у того, рядом, торгующего сукном, возникли проблемы с налогами, один мытарь хотел посчитать ему шерсть как шелк, поскольку та была гладкой и ровной. Я объяснил мытарю, в чем состоит разница между шерстью и шелком. Знаешь как? Приказал сплести веревки из одной и другого, шелк намочил в уксусе, а шерсть – в соленой воде, завязав на них узлы, а потом поймал того мытаря и влепил ему по двадцать каждой по голой заднице. После десяти он различал их прекрасно – и более никогда не путал материал.
Они прошли еще мимо нескольких лавок и магазинчиков. Почти все купцы и ремесленники кланялись Цетрону, улыбались и здоровались. Альтсин дал бы голову на отсечение, что в этом не было замешанной на страхе униженности, обычной для людей, которые боятся за собственные жизнь и достаток. Его бывшего патрона одаряли истинным уважением, и вор задумался, как он мог не замечать этого несколько лет назад. Разве что потому, что тогда его интересовали лишь поручения от Цетрона, быстрые деньги, которые за них можно было получить, а не подробности деятельности Толстого. Когда человеку полтора десятка лет и он живет на улицах, то редко планирует дальше, чем на несколько дней вперед.
– А теперь нас убивают. – В голосе Цетрона появилась новая нотка. – Стража и эти хладнокровные сукины дети Бендорета Терлеха. Провозгласили священную войну с пороком, как они это называют, и каждый месяц собираются очищать новый район. Сперва арестовывают нескольких человек, и те исчезают в подвалах Совета. Что с ними делают… – Он явно колебался. – Этого я не знаю, но они умеют быть убедительными, поскольку все начинают говорить. А потом наступает время поголовных арестов и казней. Слышишь, Альтсин? Я сказал – «казней», а не «процессов». Они уже перестали играть в подобие закона, хватают людей, а на второй день – вешают их без приговоров. А даже самый последний карманник заслуживает того, чтобы судьи сказали ему, за что предназначена ему встреча с палачом и…
– Как выглядят люди графа?
Толстый искоса глянул на него. Он до сих пор не любил, когда его прерывали.
– Молодые, одеваются в черное и коричневое и носят, только не смейся, носят полуторники за спиною.
Альтсин описал ему происшествие, свидетелем которого он стал в Лужнике.
– А, да, Банлеар они очистили первым из районов. Люди старой асд-Фенле пытались сопротивляться, и все закончилось резней. Нынче там никто не правит, несколько маленьких группок, главным образом, не из города, грабят и убивают кого захотят. Но днем туда приходят патрули стражи и Праведные и выбрасывают за стены всех старых, больных и искалеченных. Нет, говорят они, для них места, город – это не приют, только сильные и здоровые могут здесь жить. Господину Битв не нужны шлюхи, нищие и преступники.
– Господин Битв?
Цетрон покивал, улыбаясь кисло:
– Верно. Потому что все это совершают они во имя Реагвира. Граф – его фанатичный приверженец. Он назвал своих головорезов с мечами Праведными и приказал им взять на себя обеспечение городской стражи. Совет лихорадит. Он подогревал ненависть между Виссеринами и гур-Доресами так долго, что вдруг оказалось, что оба рода уже не принимаются в расчет, а городом по-настоящему правит граф. Не один, впрочем. Иерархи Храма Реагвира встречаются с ним так часто, что им можно было бы и переселиться в Высокий город.
– А другие священники? Не возмущаются?
– А что они могут сделать? Ведь граф не поносит богов, а лишь очищает город от бандитизма и греха. С чего бы им укорять за битву со злодеями? Григхас тоже ничего не предпринимает. Должен был уже с год назад отослать весточку в Совет, что Лига не позволит так себя воспринимать, а вместо этого он сидит в Варнице и делает вид, что ничего не происходит.
Альтсин знал, как выглядят такие весточки. Внезапное исчезновение одного из патрулей стражи или пары низших чиновников, которым не удалось научиться дышать водой из каналов, служило сигналом, что Лиге Шапки не нравится, что на ее права в Нижнем городе покушаются. А когда и это не помогало, капитаны, купцы и ремесленники, связанные с членами Совета Города, начинали один за другим закрывать свои дела. И тогда Совет Понкее-Лаа или брался за ум, или бросал все силы городской стражи на охрану своих людей, прекращая охоту. Лига же достигала чего хотела.
Конечно, Совет мог продолжать противостояние, однако это означало бы войну на уничтожение, горящие корабли и склады, трупы на улицах Высокого и Нижнего города, наемных убийц на крышах. Никто бы не выиграл эту войну, а даже если бы сумел – вышел бы из нее настолько ослабленным, что зализывал бы раны годами. Обе стороны предпочитали сохранять неустойчивое равновесие.
Однако, чтобы все так закончилось, Совету Города должна была противостоять сильная и умело управляемая Лига Шапки. Отдельными районами и даже улицами правили полунезависимые гильдии преступников, но все их главари традиционно приносили клятву анвалару , великому вождю Лиги. Отдавали ему также десятину от доходов, взамен ожидая помощи в разрешении споров, исполнения Кодекса и посредничества при конфликтах с законом. Многие из преступников вышли из подвалов после передачи определенной мзды соответствующим людям, в приговорах многих заменили колесование на галеры, с которых можно и сбежать, или на изгнание, откуда можно и возвратиться.
Однако в ситуации, когда Лигой руководил неудачник вроде Григхаса и каждой из лиг приходилось самой справляться с нападениями графа и его фанатиками, невозможно было сдержать резню. Ничего странного, что Толстяк готовился к войне. Если и существовало нечто, что он любил больше своего города, то была это Лига Шапки, а вернее, ее идеализированный образ. Альтсину пришлось бы признать, что мало кто подходил на роль анвалара  лучше Цетрона-бен-Горона.
– Замышляешь против Григхаса? Хочешь сделаться новым анваларом ? У тебя ведь никогда не было подобных амбиций.
Толстый пожал плечами:
– Это, скорее, дело необходимости, а не амбиций. Люди приходят ко мне – как из разгромленных гильдий, так и из тех, что нынче под угрозой. Чанхор, гес-Брегд, Онверс, Вантимайла – все чувствуют острие полуторника у себя на глотке, если говорить поэтично. Те, кто потрусливей, расползлись по всевозможным дырам, но это ничего не дает. Помнишь Каракатицу? Он пытался скрыться в каналах под старыми доками. Стража и Праведные выкурили его оттуда в два дня.
– И что? – Альтсин не сумел скрыть удивления. – Он так вот просто сунул лапы в колодки? Сам себе набросил на шею петлю? Бывал я в тех каналах, их бы там и тысяча человек не взяла, не захоти того сам Каракатица.
– Разве что кто-то обильно за такое заплатил. А граф денег не жалеет. У него доступ к сокровищнице города, и, если надо, он нанимает шпиков, магов и банды головорезов, которые помогают страже и его полудуркам. Против Каракатицы он послал триста человек, в том числе с десяток чародеев, – и этого хватило. И нанимает он не уличных магов, а мастеров великих гильдий.
Они почти дошли до конца улочки. Альтсин остановился, оглянулся и оперся о стену, внимательно осматривая окрестности. Проклятие, он не мог сказать, кто из толкущихся на улице людей работал на Цетрона. Или были они по-настоящему хороши, или несколько лет вне города лишили его профессиональных умений.
– Которые тут твои? – спросил он наконец.
Цетрон криво ухмыльнулся:
– Ты не слушал, парень. Тому я одолжил денег, иному позволил год не платить взнос, третьему, – махнул рукою в сторону магазинчика с морским инструментом, – вытащил двоих сыновей из подвалов. Еще одному прислал в качестве подарка трех негодяев, которые пытались изнасиловать его дочку. И, скажу между нами, была это последняя попытка изнасилования в округе. Все эти люди – мои. До единого. Понимаешь?
– Понимаю. Ты был бы хорошим анваларом .
– Не подлизывайся. Ты говорил с графом?
Вопрос упал неожиданно, а Альтсин услыхал в голове предостерегающее шипение. Тем самым тоном Цетрон некогда допрашивал одного головореза из негородских. Тогда вор впервые в жизни видел, как весящий двести пятьдесят фунтов и имеющий без малого девять футов роста дуболом плакал, ныл и пачкал от страха штаны.
– Сразу перед тем, как он приказал мне убираться из города. – Правда прозвучала до странности неуместно. – И говорили мы недолго.
«Плохо, – скривился Альтсин. – Начинаю оправдываться».
– Что он говорил?
Снова тот же тон и обычный, неугрожающий интерес. Вот только стена за Альтсином внезапно сделалась ледяной.
– Не помню точно. Я был ранен, раны болели, я потерял порядком крови. Говорил он, главным образом, о себе. О Реагвире, некоем чудесном исцелении, обязанностях воина и прочей ерунде. И о политике. Что не купился на интриги Эвеннета-сек-Греса и баронессы Левендер. Только и всего.
Цетрон глядел на него и улыбался. Альтсин невольно сглотнул.
– Барона ты убил сам, а Дарвения Левендер выехала из города вскоре после случившегося, и больше о ней не слышали. Меня интересует граф. Бендорет Терлех. То, что он говорил о Реагвире, звучало всерьез? Он и вправду верит… считает себя слугою Владыки Меча? Пока что Храм Реагвира не поддерживает его официально, но среди жрецов у него все больше симпатизирующих, а некоторые иерархи едва ли не молятся на него. Он использует их – или они его? А? Жрецы все еще помнят славу Легионов Владыки Битв и охотно бы ее воскресили. Не все, но некоторые, конечно же. Я пытался понять графа, собрать о нем информацию, но мало есть тех, перед которыми он откровенничал. Итак?
Альтсин попытался вспомнить ту ночь, когда демон впервые вселился в него. Слабость после пробуждения, рассветный полумрак, бинты, едва позволяющие двигать рукою. Он был тогда отдан на милость графа. Помнил вкус вина, тихий монолог, его внутреннюю силу. Когда граф говорил о Реагвире, в голосе его появлялось какое-то тепло.
– Он по-настоящему верит, – начал вор. – Он – политик и интриган, как и все в Совете, но он верит, что был избран Владыкой Битв. И я не думаю, что жрецы сумели бы им манипулировать, поскольку Терлех полагает, что Реагвир исцелил его ради некоей цели, и потому, если понадобится, он сам выберет новых иерархов. Однако я не знаю, что для него важнее всего нынче. Прошло… пять лет. Я могу рассказать тебе о графе, что меня отпустил, но ничего не знаю о том, который нынче сражается с Лигой. Советник ли это, желающий захватить всю власть, или, скорее, фанатик, жаждущий исполнить свою миссию?
Цетрон кивнул:
– Ну и кто из них отпустил тебя живым?
Это был вопрос ценой жизни.
– Второй. Тот, который судил поединок и верил, что Владыка Битв остался бы недоволен, убей он меня.
Альтсин ждал и смотрел, полностью понимая, что нынче решается его судьба. Посчитай Толстый, что он соврал, а появление его здесь и сейчас – часть какой-то интриги, проводимой графом, ночные кошмары и вправду окажутся меньшей из его проблем. Следующий кошмар вообще может не успеть наведаться к нему. Вор попытался не шевелиться, хотя ему все еще казалось, будто он вжимается в глыбу льда.
Наконец Цетрон слегка прищурился и улыбнулся уголками губ, а стена за спиной Альтсина сделалась нормальной температуры. Ему удалось сдержать глубокий вздох – и этим он был по-настоящему горд.
– Сколько у него тех Праведных? – обронил он, чтобы сказать хоть что-то.
– Четырнадцать. Десятерых я знаю по имени и семье, главным образом это молодые дворяне из провинции. Но о четырех мне до сих пор не известно ничего. Все они – хладнокровные, лишенные сомнений и милосердия сукины дети, какие смогут выбросить за стены города беременную женщину с четырьмя детьми лишь за то, что у нее нет мужа, и ей приходится нищенствовать на улице. Ходят они обычно парами и в обществе нескольких стражников, которые даже не делают вид, что они – нечто большее, чем прислуга для грязной работы.
– И почему они все еще живы? Нет-нет, – Альтсин вскинул руку. – Я знаю, что это означало бы официальную войну с Советом. Но, если бы один-другой забрызгал кровью мостовую, остальные поумерили бы свой пыл. Разве нет?
– А ты полагаешь, что все гильдии дают себя вырезать исключительно из уважения к закону? – Цетрон скривился так, словно у него болел зуб. – Ты видел их оружие? Видел. А видел, как они им сражаются? Словно одержимые. За двумя из них Резчик некогда послал тридцать своих парней. Те застукали их в глухом закоулке. Я потом осматривал то место: руки, ноги, кишки. Эти сукины дети убивают максимально зрелищно. И ни одного из них даже не оцарапали. В них стреляли из арбалетов, пытались отравить, накладывали заклинания. Безрезультатно. Их охраняют некие чары, а когда доходит до схватки лицом к лицу… – Плевок его был слишком выразителен. – Нам нужна Лига. Целостная, сильная и объединенная, могущая купить себе помощь хороших чародеев, способная сломать Праведных и, наконец, если это не поможет, в силах дотянуться до графа. Или мы, или он.
– И потому ты готовишься к войне с Григхасом? Хочешь стать спасителем Лиги?
– Это плохой вопрос, парень. Ему до́лжно звучать так: если не Лига, то кто сдержит Терлеха и его Праведных? И что будет следующим? Возобновление Клятвы Меча? Возрождение Легионов Реагвира и новые религиозные войны? Попытка подчинить соседние земли? Как отреагирует Ар-Миттар? Свободные Королевства? Наконец, Меекхан? Что сделает князь? Он не обладает реальной властью над городом, но формально мы относимся к Фииланду. Те, кто думают, что могут обратить время назад, а остальной мир станет на это спокойно смотреть, – глупцы. А глупцы не должны править в Понкее-Лаа.
– В твоем городе?
– В моем городе.
Некоторое время они мерились взглядами, и Альтсин понял, что не получит здесь помощи. Цетрон втянут в войну за власть в Лиге Шапки, а потому начал бы торговаться за право соуправления городом с Советом, и не осталось у него ни времени, ни средств, чтобы помогать бывшему подчиненному. К тому же появление кого-то, в чьих снах гостит демон, могло оказаться для него опасным. Твари из-за Мрака любили кровь и насилие.
Он задумался:
– Зорстеана до сих пор живет в Д’Артвеене?
– Да. Но на твоем месте я бы туда нынче не ходил.
– Ты мне запрещаешь? С какой это поры ты управляешь тамошними колдунами?
– Не я. – Цетрон покачал головой. – Ты снова не слушаешь. Я ведь говорил: граф объявил войну прегрешениям и преступникам. А ведь для некоторых – особенно для жрецов – нет большего преступления, чем неаспектированные чары. Это уже не обычный храмовый треп. Пока что у Совета нет ни отваги, ни средств, чтобы ударить по гильдиям, которые не подчинялись и старым меекханским запретам, но – они становятся все смелее. А Д’Артвеена всегда славилась своими колдунами и тем, что им на подобные запреты – положить. И поскольку наш глубоко верующий граф пока что не желает рисковать магическими стычками внутри города, то решил взять их измором. Его люди перекрыли все улочки вокруг квартала – и наблюдают. Не делают ничего, кроме как допрашивают каждого, кто туда входит: зачем, почему, с какой целью, как надолго и так далее, – но этого хватает. Город чувствует, что в воздухе что-то висит, потому все предпочитают обходить квартал стороной. Уже третья часть его обитателей выехала из Понкее-Лаа, а те, что остались, все более отчаиваются. Нет клиентов, нет денег. Однако, если ты уверен, что никто из людей графа тебя не узнает, можешь рискнуть, но…
– Но?
– Ты – сам.
Да. Ты – сам. Ты уже не мой человек. Если попадешь в подземелья, можешь рассчитывать только на себя.
– Я понимаю. Тогда зачем ты тратишь на меня свое время?
– По двум причинам. Во-первых, я хотел убедиться, кто вернулся в город, отчего именно сейчас и почему граф некогда выпустил тебя из своих лап, хотя должен был убить на месте. А вторая причина – это старый долг. – Взгляд Толстого затвердел. – В тот раз я запретил тебе играться в месть. Ты не послушался. Ты оказался наглым, высокомерным засранцем, который не знает, когда прекратить. Ты играл в интриги, словно был равным для дворянства из Высокого города.
Альтсин отвернул воротник, показывая грубый шрам:
– Это была не моя игра, и я за это заплатил.
– Не только ты. Граф прислал мне весточку, чтобы я не лез. Когда – несмотря ни на что – я за тобой не уследил, он прислал вторую со словами, что хороший командир всегда несет ответственность за своих людей.
– И вправду страшно. И что, ты так этого испугался?
Цетрон улыбнулся так, что стена за спиною Альтсина снова превратилась в глыбу льда.
– Он приказал убить Керлана. Прислал мне его голову.
Глыба льда треснула и обрушилась на него. Он почувствовал…

Ярость. «Пленных не брать!» – рычит он и сжимает Волю, а люди его впадают в кровавый амок. Сотня мечей, топоров и копий поднимаются и падают, поднимаются и падают, и в этом нет ничего от благородного военного танца, в котором воин стоит противу воина. Просто обычная резня. 
А когда последний враг падает мертвым, когда мечи, топоры и копья прекращают подниматься, он смотрит в котловину, где чужаки искали укрытия, и улыбается гримасой безумца. Еще две тысячи. Он никогда не поймет, зачем они оставляют их здесь, погруженных в летаргию, выплетающих из Силы странный саван. Это уже третье гнездо, которое он открыл за последний месяц. Никогда их не охраняют воины, потому хватает и сотни людей, чтобы за время, за которое можно пробежать милю, земля оказалась очищена. 
И лишь его воины раскачиваются, словно настигла их некая болезнь, их тошнит, а некоторые даже плачут. 
И ему приходится все сильнее сжимать Волю на их сердцах, чтобы начать танец мечей. 
В следующий раз придется взять другой отряд. 
Эти же в ближайшей битве пойдут в первых рядах. Кан’на поддержала сестру и осмелилась напасть на него. 
Сука должна почувствовать, что такое несмерть… 

…вкус железа во рту, капли пота на лбу, дрожь в ладонях. Он сложил руки на груди, чтобы скрыть дрожь.
– Ты ничего не скажешь, Альт? Ты побледнел, вспотел и молчишь? Мне надо думать, что ты впечатлился?
Вор сглотнул – ему казалось, что сквозь горло его текут остатки некоего неудачного алхимического эксперимента. То, что он увидал миг назад, не имело значения.
Керлан. Сколько он себя помнил, Керлан был правой рукой Цетрона. Ребенком Альтсин учился у него ножевому бою и тому, как красться в ночи. Керлан погиб… Из-за него?
– Мне нужно идти, – простонал он. – Я скверно себя чувствую.
Цетрон кивнул:
– Ступай. Но не шляйся окрестностями ближайшие несколько дней. Улицы нынче негостеприимны, – он сделал явственную паузу, – для пришельцев извне.
Неожиданно он обнял его и похлопал по спине.
– Помни. Две причины.

* * *

Центр города пылал, а он следил, чтобы пожар не угас. Город выстроили умно, на высокой скале, окружили его столь же высокой стеною, собрали немалые запасы воды и пищи. Стянули с окрестностей воинов и всех, могущих использовать Силу. Склонились пред Владычицей Скал. И это вооружило их спесью. Они полагали, что смогут ему противостоять, что их хилая богиня даст им защиту. 
Он прибыл под эту крепость с небольшой свитой, едва десяток-другой сосудов и меньше сотни людей. Но и это напугало их настолько, что они забаррикадировали врата и попрятались по домам. 
А ведь он не просил многого – всего-то пять тысяч мужчин и парней должны были покинуть город и подчиниться его Воле. Женщины могли остаться, чтобы рожать еще. 
Они отправили к нему посланника. Одинокого старика с глазами, горящими внутренним огнем. 
– Мы не станем твоим стадом на развод, – сказал он, прежде чем его насадили на кол. 
Беда. 
Не хотят, не должны. 
Он проломил их сторожевые барьеры за десять ударов сердца, хотя они отчаянно сопротивлялись. Заблокировал ворота. И одарил город порождением своего гнева. Колонна огня высотой в полмили выросла посредине городских стен. Потом он наполнил рвы каменным маслом – и тоже поджег. 
А теперь он стоял на ближайшей скале и смотрел. 
Огонь в сердце города разрастался, поглощая все новые и новые дома, подталкивая горожан в сторону стен. Они задыхались и умирали на стенах, некоторые ложились и ждали смерти прямо там, другие прыгали вниз, третьи перерезали себе вены. Но сбежать они не могли. Столп дыма был уже в несколько миль высотой. 
Хорошо. 

Пробуждение было труднее, чем раньше. Альтсин приходил в себя медленно, словно сон был смолою, пристающей к душе и пытающейся втянуть его в черную бездну. Долгое время он не мог заставить себя раскрыть глаза.
Он ощущал это. Неудержимый, неукротимый гнев и презрение. Только вот эмоции эти каким-то образом оставались холодны. Это не был гнев, какой поднимается при столкновении с равным тебе противником. Для демона люди – просто насекомые, чья единственная жизненная цель – это подчинение Воле и существование в образе орудия в его руке. Каждую попытку сопротивления он топил в крови, да так, чтобы сломить дух других – потенциальных бунтовщиков.
И снова холод – город сгорел, двадцать тысяч жителей погибли, а тварь в его голове не чувствовала даже мстительного удовлетворения. Словно был он садовником, поливающий кипятком муравейник. При этом – понимание, что резня эта – лишь эпизод, что ему уже приходилось принимать участие в таких, после которых число убитых исчислялось сотнями тысяч.
Демон использовал людей как игрушки. Были и другие, ему подобные. Он помнил имена, прозвища, а за прозвищами этими таилось знание об особенностях, которые они описывали. Он вел вместе с ними войну против тварей, чуждость которых каким-то образом одновременно привлекала и отталкивала его, – и против богов, чьи имена он знал; смертные же в этих делах значили не больше, чем пешки на доске, а скорее даже – не больше пыли, эту доску покрывающей.
Хуже всего было то, что сразу после пробуждения некая тень тех эмоций оставалась с ним, люди его отвращали, они – грязь, насекомые: если бы в этот момент некий бог стер весь Понкее-Лаа с поверхности земли, вор перевернулся бы с боку на бок и заснул бы, удовлетворенный, что ему перестал мешать шум на улице.
Наконец он открыл глаза и сполз с нар, заменявших ему кровать. Он не многое помнил со вчерашнего дня, из встречи с Цетроном и разговора, из которого по-настоящему-то ничего не следовало. Затуманились и отошли прочь даже те два видения, что обрушились на него средь бела дня. Для наблюдателя извне они длились меньше удара сердца, но как долго ему будет так везти? Демон с каждым разом становился все сильнее.
Вор умылся, переоделся и сошел в общий зал. Он совершенно не хотел нынче капусты с колбасками.
Поймали его сразу у входа на постоялый двор – просто-напросто ухватили под руки и втащили в ближайший закоулок. Четверо, хотя это и казалось чрезмерным, поскольку каждый из них был на полголовы его выше и, на глаз, фунтов на сто тяжелее. Двое дуболомов поставили его под стену, третий воздвигся перед ним, сжимая кулаки, четвертый занял позицию у выхода из закоулка, почти полностью его перекрыв. Цетрон был прав – улицы сделались опасны для вновь приехавших, а Альтсин, похоже, таки утратил инстинкт городской крысы. Несколькими годами ранее он бы не вышел из постоялого двора как последний дурак, прямиком в их лапы, особенно учитывая, что повстречавшие его не производили впечатления слишком уж сообразительных персон. Так, головорезы, зарабатывающие на хлеб ломанием людям костей и окунанием, кого прикажут, в каналы. Не показались они ему теми, кто в силах думать о нескольких делах одновременно. Возможно, именно поэтому они и были настолько хороши для подобных поручений – коротких и не содержащих слишком много слов. Лучше всего – трехбуквенных: «бей, пни, жги».
Он успокоился и принял позу запуганного кролика:
– Но… но… но я ничего… я ничего не сделал… я ничего…
– Хватит, – раздалось из конца улочки. – Можешь не притворяться.
Голос этот показался ему знакомым. Альтсин глянул туда, откуда тот доносился.
– Ага, – мужчина в одежде наемного носильщика кивнул. – Ты меня знаешь. Хундер-диц-Клаэв. Мы встречались несколько лет назад, когда я приносил Толстому сообщение от анвалара .
– Я помню.
Хундера знали все преступники в городе, именно он был голосом анвалара , оглашал приговоры, напоминал всем, что главарь – бдит. Вроде бы он имел хорошую память на лица – настолько хорошую, что однажды распознал на улице свою мать, которая оставила его прежде, чем ему исполнилось три года, узнал и якобы перерезал ей глотку. Одна из городских легенд, которую повторяли в каждой воровской норе.
– Альтсин Авендех. – Хундер подошел ближе, а крысиная мордочка его сморщилась в чем-то напоминающем ухмылку. – Пять лет. Все говорили, что та девка, что была твоей матерью, перерезала тебе глотку в тот миг, когда ты с нее слезал. Вроде бы ты не желал платить, говоря, что с родственников брать деньги не должно. Это так?
– Так. Как видишь, теперь я мертв, а потому, вместо того чтобы тратить время на разговоры с духом, не займешься ли ты чем-то более полезным? Я видал в порту корабль, полный гевенийских моряков. Они спрашивали о тебе. Говорили, что истосковались.
Ухмылка сделалась шире.
– Все такой же. Молодой, глупый и наглый. И совершенно не знающий, когда стоит захлопнуть пасть, опустить глазки долу и хныкать, моля о пощаде.
– А ты подойди так, чтобы я почувствовал твое дыхание, – и как знать…
– Сломайте ему два ребра.
Стоящий перед ним дуболом развернулся и ударил его экономным движением. Звук был таким, словно кто-то лупанул палкой в мешок, полный мокрой муки, а Альтсин в первый миг не почувствовал удара – просто-напросто воздух вытек у него из легких, а неизвестная сила взметнула ноги в воздух.

Резня продолжается третий день. Он стоит на рынке посреди города и смотрит, как его люди заканчивают дело. Тридцать тысяч – столько трупов они здесь оставляют, но близящиеся венлегги не получат ни рабов, ни слуг. 
Здешние дураки отказались покинуть свой город, а теперь даже мраморные памятники плачут кровью. Все из-за того, что чужаки провозгласили, что примут всех охочих в объятия кааф. Спокойствие, равенство, справедливость. 
Он дал им равенство в смерти. 
Когда вошел во врата, застал все двери и окна затворенными. Жители спрятались от его армии. Это оказалось ему на руку, он объял Силой весь город, и во мгновение ока на месте дверей и окон выросли каменные блоки. Тридцать тысяч человек оказались пленены в собственных домах, а он мог сделать то, что надлежало. 
Он привел всего-то тысячу человек, больше не требовалось, разделил их на отряды по пятнадцать человек и отослал в первые из домов. Они выламывали каменные запоры, выволакивали обитателей на улицы и связывали им руки за спиною, говоря, что они будут изгнаны из города. Потом вели их на рынок. 
Встать на колени над каналом, отводящим нечистоты, склонить головы, закрыть глаза, мы выжжем вам знак предателей на спине. Чеканы вверх. Клинки, откованные так, чтобы пробивать кольчуги и бриганты, легко входили в место соединения черепа и позвоночника. Тела отволакивали в храм Майхи. 
Госпожа Войны нынче в ярости, он чует ее гнев, странно, некогда она любила такие жертвы. Однако она не прибудет, чтобы встать против него, она слишком далеко, гнев ее быстро сменяется недоверием, замешательством, а потом, когда она все же понимает, что это не обычная профанация, – ужасом. Наконец она разрывает связь с собственным храмом и сбегает. 
А ведь он предлагал ей союз. 
В первый же день ему удается обеспечить необходимую скорость, жители доверчивы и легко дают себя убедить сказочками об изгнании, позволяют себя связать, преклоняют колени над стоками, предпочитая знак предателя смерти, – и умирают. Храм наполняется на треть. После каждой из казней его люди ведрами воды смывают кровь в каналы. 
Однако потом кто-то начинает кричать, кто-то – сопротивляется, некоторые дома приходится захватывать силой, местные отчаянно обороняются, вопят, молят, бьются в руках и проклинают. Женщины вытягивают младенцев в сторону воинов, просят, чтобы спасли хотя бы их, дети плачут и цепляются за одежды матерей. Этот шум слышно в запечатанных до времени домах, а потому в каждом следующем становится все труднее. К счастью, некоторые из семей облегчают ему дело и убивают себя сами. После снятия запоров воины находят лишь тела. Их они тоже сносят в храм, но по крайней мере не теряют с ними времени. 
С каждой улицы он отбирает одного юношу. Им и вправду выжигают на лбу знак предателя, связывают и сажают в углу рыночной площади. Вместе будет их человек тридцать, он радуется, что приказал сохранить жизнь столь многим, поскольку вечером второго дня несколько из них уже мертвы. Двое умирают совершенно без каких-либо внешних признаков, один откусывает себе язык, еще один, хоть и связанный, бьет головой в мостовую столь долго, что у него трескается череп. Ну и пусть, ему-то достаточно и шести посланников. Однако отошлет он их больше, чтобы весть наверняка дошла до каждого из оставшихся городов, чьи жители также решили сопротивляться. 
Весть – коротка. 
Я приближаюсь во гневе. 
На третий день тела едва помещаются в храме, достигнув высоты в тридцать футов, и, хотя раны их не кровавят слишком обильно, по ступеням, ведущим в храм, течет темный ручей. 
Они заканчивают одновременно с закатом. Тридцать тысяч ударов чеканами. Тридцать тысяч тел, наполнивших храм Госпожи Войны почти под крышу. Он чувствует усталость. Три дня и две ночи он непрерывно поддерживает своих людей Волей, сжимает их железной хваткой, поднимая их ярость и дух. Хуже всего – с детьми, приходится силой ломать сопротивление воинов, назначенных для казни, чтобы те поднимали и опускали оружие. 
Выезжая из города, освобождая клейменных пленников, воины его каждому из них вручают коня и весть для передачи его слова остальным. 
Он ставит лагерь под стенами. Ложится спать под охраной сосудов. Когда засыпает, ослабляет кольца Воли. 
Утром сто двадцать его человек – мертвы. Перерезали себе вены, упали на мечи. 
У выживших вместо душ – горстки пепла. В ближайшей битве придется ставить их в первых рядах. 

Боль взорвалась слева, словно к боку его прижалась медуза и обхватила щупальцами туловище Альтсина. Он не стал сдерживаться, выплюнул стон сквозь стиснутые зубы, добавил всхлип, отчаянно хватая ртом воздух. Альтсин почти перестал чувствовать ноги, колени его подогнулись и внезапно ударили в мостовую.
Его не стали придерживать. Худо. Сейчас примутся пинать.
Неважно. Главное, что он уже не ходил улицами чужого города по щиколотку в крови.
– Ну… от, сра… ста… учше. – Голос доносился сверху, едва различимый сквозь шум крови в ушах: – …А …ленях, …ак и должно. Подними голову.
Он не послушался сразу, а потому чья-то ладонь ухватила его за волосы и вздернула голову вверх.
– Так лучше. – Улыбка Хундера была такой же, как несколько минут назад. – Ты ведь наверняка подумал, что Асх ударил тебя кастетом, верно? Но нет. Кастет он надевает, когда желает кого-то убить. Как ребра?
Сломаны. Как минимум, два. Дышать больно, словно кто-то воткнул ему меж ребер тупой колышек.
– Полагаю, что сломаны, как минимум, два. Но на самом деле это был не сильный удар, Асх даже не отступил, чтобы взять серьезный размах. Так-то вот. Я получил поручение тебя не убивать, пока не пойму, что ты не сумеешь нам пригодиться. Начнем с того, что ты сможешь подняться. Если не встанешь на ноги, пока я сосчитаю до десяти, парни чуток измажут себе сапоги. Раз, два, три…
И быстро же считал, сукин сын, совершенно не делая скидок, «четыре» раздалось, когда вор уперся ладонями, чтобы не рухнуть носом в землю, «пять», «шесть» и «семь» слились чуть ли не в одно слово. Альтсин стиснул зубы, закусив губу, рот наполнился кровью – и он с тяжелым вздохом встал. Перед глазами затанцевали темные пятна, мир закружился, а приклеившаяся к боку медуза призвала на помощь нескольких сестер. Вор застонал и качнулся назад в поисках стены за спиною.
– …десять. Чудесно. Если обопрешься о стену, Асх сломает тебе следующее ребро. Ты должен стоять сам.
Он замер на мгновение. Задержал дыхание, медленно расставил ноги, сжал руки в кулаки. Вкус крови не исчез, но это была меньшая из проблем. Пятна черноты уплыли в сторону, а вместо них проявилась туповатая морда с выражением неохотного уважения. Должно быть, тот самый прославленный Асх.
– Хорошо, – сказала морда. Альтсину показалось, будто слова доносятся с другого конца города. – Впервые кто-то поднялся так быстро.
– Помолчи, Асх. – Хундер-диц-Клаев стоял сбоку, но вор не рискнул глянуть в его сторону. – А ты слушай и отвечай на вопросы. Встречался вчера с Цетроном?
– Да.
Не было смысла спорить, если бы они не знали о встрече, скорее всего не стали бы его трогать.
– Хорошо. Вы разговаривали?
– Да.
– О чем?
– О городе.
Стоящий подле Альтсина дуболом зыркнул в сторону главного, словно ожидая разрешения на удар. Однако его не было.
– Славно. И что бен-Горон думает о твоем возвращении? Он обрадовался? Как-то в последнее время ему неохота болтать с анваларом . Он отказался даже заплатить десятину и не отвечает на вызовы. Нехорошо.
Установилась тишина, словно Хундер посчитал тему исчерпанной. Альтсин понял вдруг, что, если не делать резких движений и дышать неглубоко, боль вроде бы становится тише.
– И что с того? – спросил он наконец. – У Григхаса наверняка достаточно людей, чтобы вправить Толстому мозги.
– Хе-хе-хе. Хорошо. Можно подумать, что вы целый час говорили о старых временах, вспоминая, как вам, голубки, было хорошо вместе. Мы оба знаем, о чем вы болтали. О графе и его миссии. Мы уже потеряли немного людей, но Лига не для того, чтобы сразу вцепляться в горло всяким фанатикам. Терпение – это добродетель, разве нет?
«Особенно много этой добродетели у мертвых», – подумалось вору, но он смолчал, глянув на лапищи Асха. Вспомнил старую воровскую загадку: «Каков наилучший на свете кляп? Кулак, ломающий твои ребра». Когда-то эта шутка казалась ему смешной.
– А теперь тот проклятущий Толстяк, который должен радоваться, что анвалар  столько лет спускал ему с рук его самоуправство в порту, открыл в себе амбиции предводителя. Он отказывается платить дань, не идет на встречи, без позволения увеличивает собственную гильдию, принимает присяги, на которые не имеет права. Договаривается с другими главарями, будто у Лиги нет законного анвалара .
– И что с того? Я говорил, пусть Григхас вышлет людей, чтобы его убедили: он совершает ошибку.
– Но зачем? Зачем нам ночная война на улицах? Анвалар  ее не хочет, поскольку это только ослабит Лигу.
Альтсин наконец рискнул повернуть голову и взглянуть на Хундера:
– Не хочет или слаб для нее? Сколько гильдий ответило на его призыв? Скольких людей он сумел бы послать в порт, который Толстый превратил в крепость? Я видел это, там и правда каждая улица принадлежит Цетрону. Григхасу понадобилась бы армия.
Хундер взглянул на него с иронией. По лицу его вдруг скользнула зловещая ухмылка:
– Для чего армия там, где хватит и одного человека?
Понимание пришло к Альтсину со скоростью выпущенной арбалетной стрелы.
– Ты понял. – Крысиная ухмылка сделалась шире. – Это хорошо. Толстый тебя всегда хвалил: мол, ты быстро соображаешь. Ты прав, Цетрон превратил порт в крепость, он никогда не открывает спину, не покидает улиц, где знает каждого человека, от детей до стариков. Невозможно приблизиться к нему неожиданно. Только тот, кому он доверяет…
– А как этому кому-то выйти из всего живым?
«Я не задавал этот вопрос, – подумалось ему. – Это не я. Кто-то другой. Я не выторговываю сейчас собственную жизнь ценою смерти Цетрона».
– Хороший вопрос. Мы раздумывали над этим долгое время и пришли к выводу, что смерть Толстого от ножа или гарроты, смерть на виду дала бы нашему человеку слабые шансы выжить. А значит, непросто было бы склонить кого-нибудь к подобной работе. А потому, пораздумав, мы решили, что больше подойдет нечто вот такое.
В руке Хундера появилась маленькая темная бутылочка.
– Омвирон, идеальный яд. Без вкуса, запаха и противоядия. Быстро всасывается: даже если вызовешь рвоту сразу после того, как проглотишь, – не спасешься. Действует через долгое время, спустя несколько дней, и не вызывает никаких подозрений. Медленно кружит в крови, оседая в почках, печени, легких. А потом, на пятый или шестой день, ты внезапно начинаешь ссать и плевать кровью, все твое тело болит, ты теряешь зрение, давишься и умираешь. Все быстрее, чем в четверть часа. Болезненная, но в меру скорая смерть. Этих пяти дней хватит, чтобы наш человек выехал из города. Очень богатым. Настолько богатым, что он сумеет купить себе домик и прожить остаток жизни среди виноградников, строгая ублюдков окрестным селянкам. Я бы и сам искусился, имей я хоть шанс, что Толстый подпустит меня ближе.
Яд. Хотя в городе существовало несколько гильдий наемных убийц, использование медленных ядов считалось исключительно неблагородным занятием. Одно дело – смазать арбалетную стрелу или клинок кинжала тем, что усилит его действенность, совсем другое – подать ничего не подозревающей жертве яд в пище или питье и наблюдать, как она несколько дней умирает. Даже действующие в городе алхимические школы уважали неписаное правило и крайне редко прибегали к чему-то подобному.
Альтсин широко улыбнулся:
– Я еще кое-что помню о законах, правящих городом. Не будет такого места в Фииланде, где ваш человек смог бы после такого укрыться.
– Ты получишь достаточно золота, чтобы выехать дальше. Хоть до самой империи. Сменишь имя, внешний вид, женишься и наплодишь детей, которым купишь дворянские титулы. Конечно же, строгание ублюдков с селянками тоже никуда не денется. Будешь богатым, ленивым и наслаждающимся жизнью. Забудешь о бедности, голоде и холоде. Это будут самые легкие деньги в твоей жизни. Вернешься к Толстому, вы напьетесь на радостях вина. Он всегда питал к тебе слабость. А потом выедешь из города…
Хундер говорил короткими, простыми, почти гипнотическими фразами. Бутылочка в его руке монотонно покачивалась. Головорезы за спиной Альтсина стояли неподвижно, как статуи. Только Асх позволял себе сжимать и разжимать кулаки, поглядывать по сторонам и чесать затылок.
Альтсин утвердился на широко расставленных ногах, чуть покачиваясь, и перестал слушать. Боль из невыносимой сделалась давящей, со сломанными ребрами нельзя вдохнуть полной грудью. Он чувствовал тяжесть в рукаве. Они не стали его обыскивать, что было ошибкой: вставая, он вытащил кинжал из-за голенища, хотя, во имя всех богов, не помнил, чтобы принимал это решение сознательно. Теперь придерживал оружие острием вниз, кончик кинжала колол его в палец. Довольно было расслабить руку и схватить за рукоять.
Самым опасным был Асх – это с ним разговаривал Хундер: как видно, был уверен, что бандюган поймет его приказы и выполнит их до последней буквы. Удар в сонную артерию или в горло. Ни один человек не сумеет сражаться с руками, прижатыми к перерезанному горлу. Дуболом при выходе из проулка способен оказаться проблемой – но может и пригодиться. Проскочить мимо него будет весьма непросто, но если его удастся покалечить, лучше всего – подрезать сухожилия под коленями, то он свалится и заблокирует переулок, дав вору время на бегство. И хорошо, что этот сукин сын не позволил ему опираться о стену. Теперь у него двое громил позади, а они не кажутся слишком быстрыми.
Вор стоял и кивал словам Хундера, которые в общем-то он почти не слышал. Ждал, пока возникнет одна из тех раздражающих, дурацких мыслей, которые в такие минуты обычно появлялись в его голове. Увы. Мысли его стали подозрительно прозрачными и спокойными. Получалось, что план относился либо к совершенным, и в нем не осталось ничего, что можно добавить, либо – к безумным, и тогда любые протесты ни к чему не приведут.
Лично он склонен был согласиться со вторым.
– Хундер.
Поразительно, как быстро тот заткнулся, на полуслове прервав литанию выгод и выигрышей, которые обрушатся на Альтсина за отравление Цетрона. Человека, который более десяти лет защищал его, учил и оберегал от проблем.
– Я этого не сделаю.
Хундер глядел на него не дольше удара сердца. Но и этого хватило, чтобы понять, что дальнейшие разговоры бессмысленны. Лицо его странно изменилось, зубы обнажились в дикой гримасе.
– Убе…
Не успел закончить. Альтсин расслабил ладонь, рукоять кинжала упала в нее сама, и внезапно все словно бы замедлилось. Асх, похоже, и вправду был самым быстрым и сообразительным из всей четверки громил, но кулак его, казалось, двигался в сторону лица вора не быстрее мухи, падающей к столу с медом. Короткий удар перерезал ему вены и сухожилия на внутренней стороне запястья. Больше никаких побоев кулаками. Альтсин оттолкнулся от него, волна боли, разлившаяся от поломанных ребер, промелькнула где-то рядом, он же оказался возле Хундера. Ударил сверху, рукоять кинжала попала бандиту в переносицу, хрупнуло, а в следующий миг он уже стоял за спиной посланника анвалара . Приклеился к ней так, чтобы тот не мог и двинуться, и окровавленным кинжалом поскреб кадык мужчины.
– Стоять!
Все замерли. Альтсин в том числе, хотя кричал – именно он. «Не так должно было все пойти, – только это он и успел подумать. – Следовало бежать к выходу».
И умиреть, избиваемым Асхом и его товарищами: от всех их он бы не сбежал.
– Дай-ка мне бутылочку, – прохрипел он в ухо Хундеру.
Емкость с ядом сменила владельца.
– Пятьсот императорских… – шепот был почти невнятным. – Столько анвалар  платит за голову Толстого. Я не говорил раньше… теперь ты знаешь… Пятьсот в золоте и бриллиантах… за это можно купить поместье… можно…
Вор легко нажал острием на горло Хундера, и шепот прервался.
– Асх.
Громила тупо поглядел на него.
– Перевяжи свою рану. Пусть те двое тебе помогут.
Перевязали быстро, дуболомам хватило оторванного рукава и пояса.
– Хорошо. А теперь уматывайте отсюда. Да, вам придется уйти и вернуться к Григхасу. Верно?
Кинжал легонько поскреб щетину Хундера.
– Да… Да… Верно. Ступайте.
Громилы покинули закоулок. Альтсин ждал. Существовал риск, что они окажутся сообразительны, презрят приказ и засядут караулить его у выхода, но это казалось настолько же вероятным, как явление сюда меекханского императора.
– Что теперь? – Хундер снова заговорил.
– Ты останешься, я уйду. И нет, не стану перерезать тебе глотку. Передашь от меня весточку Григхасу. Цена, которую он предложил, немного низковата, а потому пусть подумает получше, сколько именно он готов заплатить за нечто подобное.
Это был… умный ход. Пока будут думать, что его можно купить, не пошлют очередных бандюганов. Это даст ему время, чтобы поразмыслить над следующим шагом.
– А теперь – на колени. Закрой глаза.
Коротким ударом в висок он послал бандита на землю. Правда, прежде чем его люди вернутся с подкреплением, кто-нибудь может его здесь найти, обчистить карманы и перерезать горло, но это уже была не проблема Альтсина.
Требовалось решить, что делать дальше, поскольку в городе ему внезапно сделалось слишком тесно.

* * *

Варница. Один из первых кварталов города. Ранее – сердце города, добывавшее миллионы фунтов чистейшей морской соли ежегодно, а потом, в связи с быстрым развитием Понкее-Лаа, перестроенное в район бараков и складов.
Пришедшие с востока захватчики оказались перед выбором. Или гигантский порт, тысячи доков, ремесленные мастерские, бойни, кожевенные и красильные заводы – или хрустально чистое море, необходимое для варки соли. Меекханцы, которым прежде всего требовался порт для своих кораблей и базы для торгового флота, думали недолго. Соль, конечно, приносила головокружительные прибыли, но у Меекхана имелись собственные гигантские источники дохода в виде рудников в центральных частях империи. Ему не нужна была конкуренция своим горнякам и купцам. Однако название района осталось, хотя соль там не варили вот уже лет триста.
К строительству важнейшего своего порта Меекхан приступил с воистину имперским размахом. Использовали даже то, что Варница лежала подле моря, у мелкого залива. Инженеры углубили его дно и прокопали сеть каналов, которыми тяжелые баржи доставляли товар прямиком к дверям складов. В результате каждый из домов здесь сделался чем-то вроде искусственного острова, а от одного к другому переходили по кладкам и мосткам, соединяющим крыши. Сами же склады были гигантскими, каждый – более ста ярдов длины, пятьдесят ширины и без малого пятнадцать в высоту. И якобы в минувшие годы удавалось наполнять их по самую крышу, поскольку складировали здесь главным образом строительные материалы и большие части для кораблей имперского флота. После ухода Меекхана склады обычно пустовали, в гигантских помещениях большой нужды не было. Грузы гранитных блоков и дубовых колод уже не сплавлялись вниз по реке.
Нынче квартал приобрел дурную славу – даже среди мерзейших из районов Нижнего города. Прежде всего, никто здесь не жил, тут не было домов, улиц, лавок и магазинчиков, и только порой вконец отчаявшийся купец нанимал за несколько грошей место для товаров, которые в любом случае никто не стал бы красть, вроде двадцати тысяч кирпичей или сотни больших кусков железа. Однако чаще всего на здешних пространствах гулял ветер.
Всякий из анваларов  Лиги Шапки традиционно сам решал, где будет его главное местопребывание. Обычно это оказывался тот район города, откуда главарь был родом, поскольку безопасней на улицах, где человек воспитывался и где тебя окружают люди, которых ты хорошо знаешь. Однако Григхас своим логовом выбрал Варницу, район пустующий и почти безлюдный, и это достаточно говорило о его подозрительной личности. Уже несколько лет в том районе могли находиться лишь его наиболее доверенные подданные, полсотни забияк, единственной целью которых была охрана анвалара .
Однако Альтсину, из укрытия на крыше осматривавшему четыре расположенных в центре района склада, пришлось согласиться, что эта информация уже неактуальна. За неполный час он насчитал более восьмидесяти человек, кружащих там и здесь, меняющих позицию, крадущихся, чтобы исполнить приказания. Бо́льшая часть их перемещалась группками по пять-шесть человек, слишком сосредоточенными, чтобы можно было посчитать это случайностью. Кто-то ими предводительствовал, кто-то спланировал оборону Варницы перед вероятной атакой – и сделал это не тупой головорез.
Обычно крыши складов были почти плоскими, полными труб, пристроек, маленьких шалашиков и куч мусора, но нынче все, что можно прибрать, – прибрали, мусор сбросили вниз, пристройки поразбирали или же использовали их как гнезда обороны, а посредине каждой из крыш поставили башню из балок высотой в десяток футов да увенчанные обитыми досками платформы. На каждой сидели несколько человек, вооруженных арбалетами. Помосты, соединявшие склады с остальными домами, перегородили баррикадами из тяжелых сундуков, бочек, ящиков, а деревянные кладки убрали.
Все люди, сидящие на крышах, были вооружены до зубов. Альтсин видел арбалеты, сабли, мечи, легкие топорики, палки и даже короткие копья. Почти каждый из присутствующих имел какой-то доспех – хотя бы в виде кожаной куртки, обитой бронзовыми бляхами, но ему удалось заметить даже несколько кольчуг. И шлемы – каждый второй был в шлеме.
Все выглядело так, будто Григхас всерьез готовится к войне. А если на крышах у него находилось под сотню людей, то разум подсказывал, что внутри складов их будет в три раза больше. Настоящая армия. Предводитель Лиги превратил несколько этих складов в крепости и готовился отбивать нападение.
Альтсин своей наблюдательной площадкой выбрал старую лебедку, остатки которой долгие годы возвышались над Варницей. От складов Григхаса его – напрямую – отделяло едва ли двести ярдов, но никто не мог его здесь увидеть. Конструкция лебедки была массивной, крытой досками, которые предохраняли цепочку тяжелых шестеренок от дождя. Хорошее место для укрытия, его край, находился футах в тридцати от складских крыш, и вор видел все отсюда как на ладони.
И это, собственно, его беспокоило больше всего. Билось в его сознании и отвешивало пинки здравому рассудку. Вор вошел в Варницу день назад, в сумерках, и дорога до этого места заняла у него всю ночь, несмотря на то что пройти было нужно всего-то пару узких улиц. Он крался из тени в тень, от укрытия в укрытие с сердцем, что колотилось, словно колокол. Пару раз он едва не отказался от задуманного, когда, несмотря на долгое, очень долгое стояние в неподвижности, прислушиваясь, он не заметил никаких следов присутствия охранников. Хотя знал, что охранники должны там быть. Тишина, время от времени посвистывающий меж стенами ветер да плеск воды в каналах. Или люди Григхаса были настолько хороши – или он столь сильно утратил воровскую сноровку, что стал уже просто ходячим трупом.
Лебедка, на которой он собирался укрыться, находилась подле первого канала, лишь в десятке-другом футов от ближайшего склада. Дальше по Варнице можно было двигаться или лодкой, или по крышам. За всю ночь он не заметил и не услышал ничего, а когда добрался до лебедки, ему в третий раз захотелось развернуться и сбежать. Это было самое высокое строение в квартале, и каждый, буквально каждый, в чьей голове нашлась хотя бы крупица разума, должен был посадить там хотя бы пару человек.
Альтсин простоял под высокой – почти в сто футов – конструкцией до первых рассветных лучиков, ожидая, когда находящиеся там стражники выдадут свое присутствие. Потому что люди не могут таиться в абсолютной тишине, особенно если их несколько. К тому же, когда расставляешь линию дозорных, ты должен иметь какой-то способ сообщения с ними: или криками в ночи, или световыми сигналами, чтобы быть уверенным, что стража не спит и что никто не перерезал ей глотки. Тем временем строение оставалось тихим и темным, будто гроб. За час до восхода солнца вор рискнул, взял несколько маленьких камешков и метнул вдаль по улочке. Звук раздался настолько неестественный, что обязан был обратить внимание любого стражника вблизи. И снова ничего. Тишина и спокойствие.
Наконец Альтсин вошел внутрь, встал за дверьми и быстрым движением качнулся вперед-назад. Если бы в подъемнике находились люди Григхаса, то теперь-то они обязаны были поднять тревогу.
Казалось, тишина издевается над ним.
«Ну что ж, – оскалился он мысленно. – Если теперь тебя схватят, то ты проиграешь лучшим».
Он осторожно прикоснулся к левому боку. Ребра его стягивали несколько слоев повязки, а цирюльник, помощью которого он воспользовался, оказался хорошим специалистом, поскольку рана почти не болела. Стоило бы сходить к одному из городских целителей, но, во-первых, у него не было достаточно денег, а во-вторых, он не хотел, чтобы его осматривал кто-то, пользующийся Силой. Никогда не знаешь, к кому ты попадешь и что он сумеет в тебе прочесть.
Альтсин мрачно ухмыльнулся. Он вернулся сюда, чтобы найти решение собственных проблем, а город тем временем распахнул объятия и прижал его к груди так, что мало не показалось. А объятия Понкее-Лаа порой выходили людям боком. И чаще всего – вместе с несколькими дюймами окровавленной стали.
Вор занял позицию под самой крышей, где щели между досками были достаточно велики, чтобы свободно осматривать окрестности, и принялся ждать. Даже вздремнул пару раз, съел немножко сушеного мяса и попил теплой водицы из фляги. Было жарко и душно. Обещалась гроза.
Все время, пока он смотрел, как бандиты анвалара  патрулируют крыши, он понимал, что что-то здесь ненормально. Казалось, будто Григхас отдал весь район тому, кто захотел его взять, и сосредоточился лишь на защите нескольких складов. Альтсин поставил бы обе руки на то, что каналы вблизи четырех центральных домов перегорожены канатами и цепями, а потому нападение с лодок исключалось, а красться крышами – было бы чистым безумием, и все же поведение анвалара выглядело идиотским. Противник мог спокойно занять позиции задолго до удара, расставить силы, выбрать момент атаки.
«Но когда эта вонючая крыса, изображающая из себя анвалара , стал специалистом по военной стратегии?» – подумал кисло Альтсин. Григхас действует как обычная канальная падаль: сосредоточил всех своих людей в одном месте, поскольку так чувствует себя в безопасности. При одной мысли, что надо бы их разослать по всему району, а самому остаться под защитой максимум полусотни или сотни приближенных, он наделает в портки от страха. Знает, что на этот раз дела зашли слишком далеко, бо́льшая часть гильдии – против него, а те, кто все еще за, в любой момент могут присоединиться к Цетрону. А потому он решил взять противника измором. Но каждый следующий месяц приближает графа к выигрышу в этой войнушке с остальными бандами, а потому Григхас знает: сумей он прождать достаточно долго, и когда выйдет из осады – не будет никого, кто сможет ему противостоять.
Мысль была логичной и достаточно рассудительной. Объясняла почти все, хотя игнорировала один немаловажный факт. Откуда же, будь он проклят, Григхас знает, что Бендорет Терлех не назначит следующей целью именно его? Или он полагает, что несколько сотен его громил сумеют сдержать городскую стражу, ведомую Праведными при подмоге чародеев? Если Каракатица не продержался в каналах дольше двух дней, то склады падут за несколько часов. Несмотря на немалую коллекцию оружия и укрепления на крышах, Альтсин не дал бы ему больших шансов.
Вывод напрашивался сам.
Лига на самом деле уже не имела главного, верно? Существовала лишь одна причина, из-за которой Григхас мог быть уверен, что Праведные не ударят по нему. Причина, объяснявшая также, отчего граф настолько легко раскусил структуру Лиги и безо всякого усилия ее уничтожает.
Каждого можно купить.
Кисло ухмыльнувшись, вор опорожнил флягу.
Отчаянные люди…

…он смотрит на север. Завтра он покидает эту безымянную высоту, названия которой они так и не узнали, поскольку обитавший здесь народ или был вырезан под корень, или сбежал на юг. Три большие битвы, пять тысяч убитых. 
Наконец-то он сломал дух амулен’дрех, синекожих. 
Ключом оказались их военные поселения, полные самок, стариков и щенят. Они всегда защищали их так рьяно, что он предпочитал избегать даже малых схваток поблизости. Но он нашел способ использовать это против них. Втягивал амулен’дрех в сражение, а потом посылал во фланг сильный отряд, который атаковал ближайшее село огнем, чарами и железом. Воины в поле всегда чувствовали, когда их самки начинали погибать, ломали строй и направлялись к семьям, забыв о защите. Его конница выкашивала их, как пшеницу. 
Перед ним – последнее поселение. Частокол уже уничтожен, ряды странных овальных домов выглядят отсюда детскими игрушками. Разведчики доносят, что осталось несколько десятков самок и щенков. Самки могут стать проблемой, они настолько же высоки, как и их воины, почти семи футов, жилистые, сильные и всегда сражаются, защищая свой молодняк. У них узкие ладони с пальцами, что заканчиваются когтями, и он видел уже, как они разрывают ими человеческие глотки. Еще повезло, что синекожих не поддерживает никакая внешняя Сила. Они прибыли сами по себе и, хотя умеют формировать Силу, не смогли ему сопротивляться. 
И все же он потерял тут бо́льшую часть армии и решил, что дальше не станет проливать кровь воинов. 
Указывает на поселение Генлесху. Первый из его боевых чародеев расставляет своих людей, присматривается какое-то время к поселению и тянется за Силой. Он чувствует ее и понимает, что Генлесх – исключительно талантливый маг. Когда бы нашлось несколько сотен таких, как он, они могли бы встать против него лицом к лицу. Но такие, как он, рождаются один на десять тысяч, а то и реже. 
Он лишь немного поддерживает заклинание чародея собственной мощью, и земля дрожит, когда волны энергии движутся сквозь скорлупу планеты и встречаются под поселением. Раздается сотрясающий небо гул, и огромная щель разрывает землю. Овальные дома проваливаются в нее, словно по приказу, взметывается дым и водяной пар. 
Ему кажется, что он слышит далекий крик… 

…совершают отчаянные поступки.
Фляга выпала у вора из рук. Снова, посреди белого дня, на миг, короткий, как удар сердца, демон втянул его в мир своих видений. А если бы он в этот момент поднимался по лестнице? Взбирался по веревке? Сражался?
Альтсин взглянул на море: над волнами начинал собираться вечерний туман.
Отчаявшиеся люди совершают отчаянные поступки.

* * *

Они не стали связывать ему рук, хотя он именно этого и ожидал. Только обыскали, забрали оружие и отослали гонца вниз за инструкцией. Через несколько минут пришло повеление привести его к Григхасу.
Внутренности склада производили впечатление. Около пятидесяти столпов – меж которыми пылали корзины с дровами – возносились вверх, словно каменный лес. К тому же – масса факелов, лампад и светильников. Большие врата закрыты изнутри и укреплены прибитыми к ним десятками длинных досок. Когда бы не огонь, в помещении наверняка стояла бы темень. Конечно, все дело могло оказаться в том, что Григхас боялся темноты. Некто, кого все столь любят, должен опасаться любой тени.
Альтсин смотрел и просчитывал ситуацию. Люди анвалара  прохаживались, играли в кости либо дремали на примитивных, сбитых из досок нарах. У всех под рукою находилось оружие, и было их под сотню. То есть он не ошибался, поглядывая на крыши, – большинство громил Григхаса сидели внутри складов, наверняка ожидая нападения. Всякий, кто осмелится атаковать, через пару-тройку минут будет иметь дело с группой не в несколько десятков, но в несколько сотен бандитов. Если напавшие плохо просчитают свои силы, то из охотников они превратятся в дичь.
Главарь Лиги застал его врасплох. Вор не видел его никогда в жизни, но где-то в глубине души он представлял анвалара  вспотевшей толстой свиньей, которая лежит в сухой норе на кипе бархата, обгрызая телячью лопатку. Но человек, пред которым он предстал, был худым и жилистым, с лицом странствующего монаха, того, кто постоянно недоедает и спит на голом полу. И обладал исключительно пронзительным взглядом.
Григхас сидел на криво сбитом стуле, поставленном под одним из центральных столпов. Вокруг горело несколько корзин с дровами, и свет их придавал лицу мужчины без малого аскетический вид.
– Говорят, ты крался по крышам, – отозвался он чуть хриплым голосом.
– Твои люди так сказали? – Альтсин дотронулся ладонью до багряного плаща. – И зачем бы мне тогда, по-твоему, одеваться во что-то эдакое?
– И зачем?
– Чтобы они издалека видели, как я приближаюсь, и чтобы никто не запаниковал и не выстрелил.
Анвалар указал на два лежащих сбоку кинжала.
– А это?
– Это? Семейная реликвия. Подумал, что уж если я стану красться, – он подчеркнул последнее слово иронической усмешкой, – то по крайней мере возьму их с собой. Твои парни были бы разочарованы, не найди они ничего на мне, верно?
– Давай-ка я догадаюсь. Ты пришел, чтобы принять мое предложение?
– Нет. Я пришел сделать тебе собственное.
Они разговаривали наедине. Вокруг на расстоянии в добрых тридцать футов не было никого, а гомон сотни людей и шум воды в каналах прекрасно предохраняли их от подслушивания, но Альтсин ни на миг не верил, что Григхас остался без охраны. Легкая щекотка меж лопатками была настолько же красноречивой, как и сотня храмовых колоколов. Где-то поблизости находился колдун, может, даже несколько, следящие за безопасностью своего владыки. Кроме того, имей этот высушенный сукин кот привычку вести треп в четыре глаза с каждой подозрительной особой, какую бы к нему приводили, он не прожил бы анваларом  и нескольких месяцев.
– Я полагал, что это одно из тех предложений, которые не подлежат обсуждению.
– Ты также думал, что того дурня Хундера и нескольких громил хватит, чтобы его сделать. Все мы совершаем ошибки.
– Похоже на то. И чего же ты хочешь?
– Две тысячи имперских, а не пятьсот. И яда не будет. Я устрою все по-своему. Мы оба поимеем выгоду.
– Ты так полагаешь?
Все тот же тон, тот же взгляд, то же равнодушное выражение лица.
– Да. Прошло бы несколько дней, прежде чем представилась возможность напиться с Толстым, – и еще несколько, пока он умер бы. Мы оба знаем, что он может ударить раньше. Он уже почти готов. И это оказалась бы исключительно злая шутка Госпожи Судьбы, если бы он перерезал тебе глотку, чтобы после самому помереть.
– И полагаешь, это ему удалось бы? Нужна была бы целая армия, чтобы сюда проникнуть.
– У него есть армия. Пять лет назад он держал в порту как минимум триста человек, а теперь, когда к нему присоединились остальные? Тысяча? Полторы тысячи? Ты встанешь против такой-то силы? В городе ставят пять к одному на Толстого.
– Кто сказал тебе, что эти здесь – все, что у меня есть?
– А кто сказал, что граф сдержит слово?
Он попал в яблочко. Григхас дернулся, словно получив кинжалом в брюхо, побледнел, лицо его скорчилось в некрасивой, полной паники гримасе. Альтсин услыхал предостерегающий звонок под черепом. Паникующие люди делают глупые вещи, особенно имея под рукой сотню бандитов.
– Откуда ты знаешь?!
Голос его тоже изменился, опасно приблизившись к крику.
– Это лишь сплетня, кружащая по улицам. Я, впрочем, подозреваю, что Толстый сам ее и распускает. Но она – результативна. Нынче так говорят лишь в порту, но через пару дней станет повторять весь город. Григхас продал Лигу графу и его ублюдкам с мечами за спинами. Когда в нее поверят колеблющиеся пока гильдии – например, Лодочники Омбелии, – то Цетрон приведет в Варницу пять тысяч человек. Я могу решить дело за два-три дня, не дольше. Когда он погибнет…
Не стал договаривать. Все было понятно и так. Очевидно, что если Цетрон погибнет, собираемый им союз распадется. Отдельные гильдии станут сражаться сами по себе или сразу же бросятся к анвалару , возобновляя клятвы и льстя в надежде на милосердие. Преступников Нижнего города мог удержать в рамках только очень сильный предводитель.
Григхас успокоился, хотя левую щеку его подергивал нервный тик.
– Почему ты желаешь это сделать?
Альтсин небрежно пожал плечами:
– Мне нужны деньги.
– Этого – мало. Несколько лет назад ты считался его воспитанником, он взял тебя с улицы, накормил, одел, оплатил школу, научил ремеслу… Потому спрошу в последний раз, и лучше бы, чтобы ответ твой меня удовлетворил. Почему?
– Потому что он меня подставил. Тебе и твоим вахлакам. У тебя же есть люди в порту, верно?
Осторожный кивок мог сойти за ответ.
– Тогда сэкономишь на них. Когда я к нему пришел, Толстый разговаривал со мной исключительно долго, даже для себя. А на прощание он обнял меня и сказал, что терял со мной время по двум причинам. Во-первых, из-за старых сантиментов, а во-вторых – из-за урока, который он хотел мне дать. Хундер в Лужнике и был тем уроком. И поломанные ребра. Тот проклятущий жирдяй разговаривал со мной так долго, чтобы увериться, что твои шпики это заметили. Это, ясное дело, означает, что ему известно, кто шпионит, и наверняка при ближайшей оказии он поручит тому кому-то отправиться вплавь на ту сторону океана. Но это же значит еще, что он выставил меня на смерть. Хотел он узнать, кто вернулся в город, – ну так узнает. Две тысячи имперских – вот моя цена.
– И он подпустит тебя на длину ножа?
– Ему нужен каждый из людей. А когда я расскажу ему о Хундере, о том, как я едва спасся, и покажу сломанные ребра – он не станет ерепениться.
Установилось молчание. Григхас внимательно глядел на него, огонь потрескивал в корзинах, тени танцевали по каменным столпам, по полу, по лицу анвалара .
– Две тысячи – это много. Я не заплатил бы столько даже за князя.
– Князя легко подловить. Он не главарь портовых преступников, который ожидает стилета в любой руке, и его не окружают люди, обязанные ему всем, чего достигли. Я сам бы не дал за князя больше двухсот. Да и кроме того – кому было бы нужно убивать князя? А ты покупаешь не смерть Толстого.
– А что?
– Мир и власть в Нижнем городе. Уверенность, что долгие годы ничто не станет угрожать твоему месту. Да, наконец, собственную жизнь.
Тишина. На лицо Григхаса вернулось непроницаемое выражение, спокойствие и равнодушие.
– А отчего тебе пришло в голову, что власть в Нижнем городе должна выглядеть так, как это было прежде? – раздалось из-за спины.
Кто-то приложил между лопаток вора кувшин с роем разъяренных шершней. Он чуть не подскочил, сдержав – в последний миг – вскрик. Повернулся медленно, так, чтобы видеть и анвалара , и этого нового игрока. Магия, Сила, которая била от него, была мощной, столь мощной, что даже огонь, казалось, приугас и отклонился назад. Альтсин глянул мельком на Григхаса, который словно увидал собственную смерть, и вору не пришлось осматриваться, чтобы понять: люди анвалара  куда-то исчезли, рассыпались под стенами или сбежали на крышу.
Любого можно купить, и иногда лучшей монетой оказывается страх.
Он даже не удивился, когда чужак шагнул в круг света, поблескивая рукоятью полуторника за спиною.
– Времена Лиги и старых порядков подходят к концу, дружище. Не будет уже банд карманников, вершащих на улицах собственный закон. Пора с этим покончить, пора, чтобы Владыка Битв позаботился надлежащим образом об этом городе и объял его своим бессмертным духом, чтобы очистил его и увлек к силе и славе…
Альтсин перестал слушать где-то на второй фразе. То есть доходило до него, что сей графский мясник говорит, но подробности не имели никакого значения. Ведь всегда смысл был один: «Теперь здесь правим мы».
Вора больше интересовало то, как сукин сын с мечом двигался, как ставил стопы, мягко, чуть присогнув колени, словно принимал участие в медленном, формализованном до границ разумности дворянском танце. И его одежда, черные штаны и рубаха, как и легкая кожаная жилетка поверх. Ничего, что замедляло бы его, сдерживало движения, отбирало бы контроль при схватке. Когда встают на бой с чем-то навроде того куска железа, что парень таскает за спиной, нужно или надевать полный доспех, или же полагаться именно на скорость и финты.
Парень… Это было точное слово. Лицо его, вероятно, еще не знакомилось с бритвой. Лет шестнадцать-семнадцать? Слишком молодой для того, кто вызывает такой ужас.
Только вот дело было не в том, как он движется, не в большом мече за спиною. Дело было в Силе, которую излучала фигура. В ауре Мощи. И эта Мощь внезапно сжалась в кулак.

…рев и громыханье. Вой, кажется, доносится отовсюду, как будто бы кричат и небо с землей. Конь машет башкой, фыркает. Запах крови беспокоит даже его, скакуна, выученного для битвы. Через миг вой смолкает, распадается на отдельные звуки, звон металла, стоны раненых, поступь тысяч ног. 
Он поворачивается и глядит на соседний холм. Можно этого и не делать. Он знает, где Амуроэе – Ладонь Утешения, но знать и видеть – совсем не одно и то же. Очевидно, она в курсе, что он на нее смотрит, и поднимает окровавленное копье в знак того, что все в порядке. Ее жест настолько же излишен, как и его взгляд, ибо будь что не в порядке – он бы сразу это почувствовал. Но он хочет смотреть и хочет, чтобы она об этом знала. Сестра по войне, резне и печали. 
Внизу, у подножия взгорья, которое следует удержать, пехота упорядочивает строй. Тяжелые щиты снова создают линию, длинные пики лесом вырастают над их верхним краем. «Отступить на десять шагов», – думает он, и пять тысяч человек делают десять шагов назад. Теперь враг на своем пути повстречает очередную преграду, поскольку размокшая от крови земля заставит оскальзываться.
Он расточает над ними свой дух. Ощущает каждого из воинов отдельно и чувствует их как единство, как отряд. Они его дети, поклявшиеся ему и с ним связанные, и нет такой силы, которая сломила бы их верность. Третий день они стоят у подножия этого взгорья и отбивают атаку за атакой. Из пятнадцати тысяч осталось пять, но благодаря этому запасов воды, которые они принесли, хватит на дольше. Будь их все еще пятнадцать тысяч – пришлось бы уже пить собственную мочу. 
Амуроэе тоже потеряла бо́льшую часть людей. Ее Святой Отряд из десяти тысяч сократился до двух. Но ее присутствие до сих пор настолько же сильно и полно, как и три дня тому назад. Двертисс, Ханве’ра Ланвэе и Камрих близятся. До них уже с милю. Он чувствует внутри спокойную, твердую, словно скала, уверенность. Вскоре они раздавят врага. 
Атаку те проводят так же, как и прошлые, с ревом труб и металлическим скулежом неизвестных инструментов. Приближаются тысячами, бледнокожие, с волосами очень светлыми, почти белыми, в доспехах, что кажутся изготовленными из фарфоровой скорлупы. Движутся, словно волна, без лада и склада, что противоречит их предыдущей тактике. Куда подевались ровные четырехугольники, которыми они атаковали до сих пор? Что изменилось? 
Он переводит взгляд в долину, чье устье закрывают омытые кровью взгорья, занятые им и его сестрой. Адоэуйнн торчит неподвижно в том самом месте, где и объявилось. Бледный шар диаметром в сто футов, светящийся перламутровым блеском. Мощь артефакта впечатляет. Необходимы все силы, чтобы удерживать барьер против него, чтобы перевести сражение из плоскости столкновения бытия в плоскость ударов мечей и топоров. Благодаря этому есть шанс, что пространство на пятьдесят миль вокруг не превратиться в кратер, наполненный остекленевшей землею. 
«Возможно, – проносится в его голове, – возможно, оно тоже чувствует близящихся родичей. Шестеро – это едва половина, но и их достаточно, чтобы заставить землю разверзнуться и поглотить чужую мерзость. Возможно, атака эта – акт отчаяния». 
«Стройся, – гремит в головах у всех воинов. – Три линии! Пики перед щитами! Три шеренги!» 
Пикинеры проскальзывают между щитоносцами, четко занимают места. На бегу передают свои фляги товарищам. Они не успеют отступить, но должны ослабить атаку, не допустить, чтобы сомкнутая масса нападающих ударила в стену щитов со всего разгону, потому что тогда могла бы ее прорвать. Он видел такое уже множество раз. 
Первая шеренга пикинеров становится на колено, вторая – чуть склоняется, третья поднимает оружие двумя руками. Три линии длинных копий нацелены в грудь нападающим. 
Удар! 
Он чувствует его по всей линии. Волна атакующих насаживается на пики, напирает, первые ряды гибнут, но следующие кидаются вперед. Проскальзывают под длинными древками и между ними, достигают его воинов, в дело идут топоры, кривые мечи, ножи. Стоящие вокруг сосуды дергаются и дрожат, чувствуя отголоски того удара, волну сперва десятков, а потом и сотен смертей. Он успокаивает их через Узел – еще не время. 
Импульсом Воли он сдерживает панику на правом крыле, гасит страх, наполняет вены яростью битвы. Пикинеры, когда уже не могут использовать главное оружие, бросают древки и с короткими мечами вцепляются в глотки врагу. Бьются, словно демоны, когда мечи ломаются или застревают в телах, лупят камнями, снятыми с голов шлемами, душат, выдавливают глаза, грызут и пинают. Перестают убивать, лишь когда сами падают замертво. 
Только одни умирают быстрее, а другие – дольше. Это-то ему и нужно. Враг добирается до главной линии обороны, длинной шеренги щитов, не одним сжатым кулаком, но многими малыми отрядами. И гибнет. Над щитами склоняется очередной ряд пик, за которыми – когда противник оказывается уже слишком близко – появляется цвет его армии, тяжелая пехота, вооруженная бердышами на длинных рукоятях и боевыми цепами. Удар чеканом, нанесенный из-за тяжелого щита, разбивает шлемы, ломает хребты, рушит ребра. 
Кровь чужих воинов такая же красная, как у его людей. 
Медленно напор на линию щитов растет. Щитоносцев он подбирал тщательно, все они – невысокие, коренастые, но сильные, словно волы, мужики, но теперь они должны упираться изо всех сил, чтобы не разорвать строй. Бердыши, цепы и чеканы раз за разом поднимаются и падают, поднимаются и падают, тянут за собой косицы крови и кусочки тел. Однако кажется, что этого мало, поскольку эхлурехи прут вперед, как если бы им было наплевать на собственную жизнь. С вершины взгорья он видит их лица с острыми чертами, подбородки и скулы выглядят так, словно их вырубил ударами резца плохой скульптор. И пятна черноты, наполняющие глазницы. Они прекрасные воины, а теперь превращаются в чудовищ. 
Перед стеной щитов уже вырос слой мертвых и умирающих врагов, которые не могут упасть, потому что следующие шеренги напирают слишком сильно. Линия его войск начинает прогибаться. 
«Пять шагов назад!» 
Щитоносцы отрываются от врага, и шеренги мертвецов наконец-то падают на землю. На минуту-другую это сдерживает напор наступления. 
Прежде чем минует сто ударов сердца, ему снова приходится дать приказ отступить. 
А через пятьдесят – снова. 
С каждым разом сокращается линия обороны, потому что не всем воинам удается оторваться от противника. Некоторые остаются и гибнут. Он прикидывает, что потерял еще одну тысячу людей, а всякий из них был некоторым образом бесценен. Однако нужно было сдержать захватчиков, а теперь он сделает все, чтобы смерть его людей не стала напрасной. 
Он тянется к Амуроэе, на этот раз Волей. Все не так уж плохо, ее взгорье более крутое, там легче обороняться, а враг не может разорвать линию обороны одной только массой, поскольку эта масса действует аккурат против него. Атакующие оскальзываются на мокром склоне и съезжают вниз. Хорошо. 
Он чувствует усталость своих людей, каждый щит тяжелее мельничного жернова, каждый топор, меч и копье едва возможно поднять для удара. Они сражаются три дня и три ночи без передышки, поддерживаемые одной лишь Волей. Но даже Воли может не хватить. 
И когда ему приходится заставить их отступить еще на пять шагов, он их чувствует. Дрожит земля. Трясется, словно в лихорадке. И в той дрожи – гром, грохот и топотанье. Десять тысяч тяжелой кавалерии несутся дорогой между взгорьями и ударют во фланг атакующих. Ланвэе – Белая Стрела опередил остальных, чтобы помочь обороняющимся. 
Соскучились? Тот шлет в ответ ироническое отрицание. Скучать? За куском собственной души? 
С чего бы? 

Он не сумел устоять на ногах. Внезапно что-то случилось с полом, двинувшимся ему навстречу, а то, как вор об него грянул, должно было войти в легенды. Как будто кто-то одним движением перерезал ему все сухожилия. Сушеное мясо и теплая вода вырвались из его желудка через полуоткрытый рот.
Что с ним, на милость Матери Богов, происходит?! Сила, бьющая от этого засранца, втолкнула его прямо в объятия… чего? Эти воспоминания были другими. На этот раз он не ощущал холодной, прошитой презрением ненависти, не чувствовал жажды убийства. Теперь перед ним была обычная, нормальная битва, которую надлежало выиграть, но в которой смерть каждого человека имела значение. На этот раз… он жалел каждого убитого, Волю использовал только как моральную поддержку, а не как инструмент для ломания духа, а люди сражались и гибли… ради него.
Клинок, дотрагивающийся до его затылка, был горяч, словно едва вынутый из горна.
– Так я и думал. – Голос, казалось, заполнял весь склад. – Ты не обычная сточная крыса. Но кто? Что прицепилось к тому куску дерьма, который ты зовешь душой? Кого ты приволок из-за Мрака? Ах, будь у меня побольше времени, – я бы с тобой поработал так, что ты выплюнул бы легкие, пытаясь ответить на все мои вопросы. Встань!
Альтсин внезапно обрел власть над конечностями. И вдруг понял, что не чувствует ни ошеломления, ни усталости, ни тупой боли от сломанных ребер. И что видит окружающую парня мягкую ауру, как будто бы тот исходит паром.
Он встал медленно, тяжело дыша и покачиваясь. Потянулся к завязкам плаща. Одно движение – и он держал его в руках, свернутым в рулон. В тот самый миг с крыши донесся протяжный предупредительный окрик. Самое время.
– Вижу, что и остальная портовая падаль решила искать славы в битве. – Юноша стоял в трех ярдах от него, вынутый из-за спины меч он держал в руке, отведя его чуть в сторону. – Это даже лучше, чем я мог надеяться, одним ударом справимся с большинством из них.
Альтсин отхаркнул и сплюнул ком липкой, кислой слюны. Видел его. Видел  его. Не просто как силуэт, освещенный дрожащим пламенем. Отчетливо видел, будто при полуденном солнце, каждое движение лица, тень на дне зрачков, сжимающуюся на рукояти ладонь.
– А отчего тебе пришло в голову, – он едва узнал собственный голос, – что им нужна хоть какая-то слава? Это бандиты, воры и убийцы. Они пришли сюда, чтобы убить нечто, выдающее себя за анвалара .
Григхас все еще сидел неподвижно, словно приклеенный к стулу. Молодой дворянин отмахнулся легкомысленно:
– Прежде чем они поймут, в каком из складов мы пребываем, прибудет наше подкрепление.
Да, это имело смысл. Занять несколько складов, заставить Цетрона штурмовать их один за другим, а потом напасть на его ослабленные силы. Хороший, солидный, солдатский план. Совершенно в стиле бывшего военного, такого как граф. Это объясняло, почему Варница казалась покинутой. Остальные Праведные и бо́льшая часть городской стражи наверняка скрывались либо у ее границ, либо в одном из дальних складов.
– А когда меня сюда вели, то этот прекрасный, за милю заметный плащ я надел, лишь чтобы уберечься от вечернего бриза? – Альтсин тряхнул тканью, что держал в руке. – И если уж мы заговорили о бризе… Знаешь ли ты, что тяжелые баржи вплывали в здешние каналы чаще всего вечером? Веющий с моря ветер облегчал им это. Или те веревочки и цепочки, которыми вы перегородили каналы, удержат разогнанную баржу длиной в сто футов?
Григхас заскулил что-то и кинулся к нему, поблескивая удерживаемым в руке кинжалом. Альтсин уклонился, ударил с полуоборота нападающего в колено и добавил крюком в висок. Анвалар  рухнул на землю, будто кипа тряпья.
Юноша даже не вздрогнул, и вор понял, что теперь именно его оценивают и взвешивают.
Крики на крыше раздались с удвоенной силой. Что-то огромное ворвалось меж складов. Гигантский объект двигался неторопливо, сдирая слой водорослей и ракушек со стен канала.
А потом в забаррикадированные ворота грянул божий кулак. Уже после первого удара раздался отзвук трескающегося дерева, а прибитые изнутри доски посыпались обломками и гвоздями.
– Они поставили на баке таран. Толстый все же умеет поймать врасплох, ты не думаешь? – Альтсин махнул рукою и бросил свернутый плащ в ближайшую корзину с огнем. Сыпанули искры, огонь окрасился глубоким пурпуром.
Внезапное сужение зрачков, дрожание ладони, стискивающей рукоять, и почти незаметный перенос тяжести тела вперед. А потом меч, чертящий в воздухе размашистый полукруг и направляющийся прямо к его голове. И рука вора, идущая навстречу клинку.
Он поймал острие правой рукой примерно на середине, сталь приклеилась к ладони, клинок поцеловал ее мягко, безболезненно, вторая ладонь выстрелила вперед и перехватила меч пониже, прямо у эфеса. Он дернул вверх, вырвал оружие из рук пойманного врасплох Праведного, приподнялся на цыпочки и сверху, словно был рыбаком, что охотится гарпуном, ударил его прямо в лицо навершием меча.
Нос сломался, превратившись в кровавую лепешку, губы взорвались. Дворянчик схватился за лицо, крик превратился в хрип и стих за сломанными зубами. Альтсин подбросил меч вверх, плавно, словно тренировался с рождения, перехватил его в воздухе и крутанул восьмерку. Клинок не танцевал вокруг него. Клинок и был – им, частью тела, куском воли, души, единством. Он взглянул на стонущего юношу. Окружавшая того аура больше не выглядела пугающе, исчезло ощущение обессиливающей Мощи. Ночью свеча может сойти за солнце, но днем…
Нужно убить его медленно… отрубить ладони… потом стопы… кастрировать… вырезать глаза и язык… сорвать несколько полос кожи…
А потом оставить – пусть его найдут. Пусть боятся.
Он облизнул губы, ощущая солено-железистый привкус. Что-то липкое и горячее потекло по щекам.
Выпад и укол, парень все еще держал руки у лица, но хрипел, пытаясь выкричать из себя боль, острие ударило над солнечным сплетением, пробило кожаную куртку, рассекло сердце и вышло из спины.
Нет. Если убиваешь, то делай это быстро.
У него в голове словно столкнулись два морских дромона.
А может, это был треск выламываемых ворот и рык сотен людей Цетрона, штурмующих склад?
Альтсин отпустил рукоять, и они упали оба – он и мертвый дворянчик.

* * *

Шум моря, легкое колыхание волн, скрип весел. Ночь. Он был на барже, что значило: Толстый не оставил его на складе.
– Ты очнулся.
Голос доходил сверху. Потом кто-то тяжело уселся рядом с ним. Цетрон.
– Очнулся. Как глаз?
– Неплохо, – после их последней встречи Цетрон носил мощный синяк под левым глазом. – Сто ударов сердца. Может, меньше. Столько это заняло времени. Как мы и планировали, сынок. И я не потерял ни одного человека, они оказались слишком растерянными, чтобы отреагировать. У рыбы уже нет головы.
– А где голова?
Вор поднял руку и осторожно ощупал лицо. Усы и бороду его покрывала полузасохшая кровь, на щеках и вокруг глаз твердая скорлупа крошилась под пальцами.
– Поплыл к Близнецам с камнем на ногах. И морда у тебя такая, словно ты сунул ее в кадку для кровянки. Мы едва тебя нашли. Должно быть, ты получил каким-то заклинанием.
Альтсин осторожно вдохнул. Его суставы болели, ныли ребра, что-то кололо в левом боку. Казалось, что он постарел лет на двадцать.
«Это пройдет, – вынырнула из глубин сознания спокойная уверенность. – Ребра заживут у тебя за пару дней, а с остальным все пойдет и того быстрее. Завтра боль станет лишь эхом, а послезавтра – сном. Да, ты получил заклинанием. Таким, что позволило тебе поймать клинок полуторника голой рукою. Таким, из-за которого тебе хочется обдирать кожу с людей живьем, а сам ты истекаешь кровью из глаз, ноздрей и ушей, будто взорвался твой мозг. Это была Сила в тебе. Вместе с демоном».
– Хорошая придумка с тем плащом, а то мы искали бы вас до сих пор.
Верно. Отчаявшиеся люди делают отчаянные вещи, а он ни мгновения не сомневался, что предложение Хундера стоит не больше червя, извивающегося на крючке. Воспользуйся им – и ты труп.
Было еще дело Толстого. Вор вернулся в порт, вошел в жилище Цетрона и в ответ на приветствие дал ему в зубы. Старый сукин сын был в своем праве, за смерть Керлана он мог выдать его людям Григхаса, но хорошо бы предупредить, чтоб Альтсин оставался настороже. С другой стороны, кому еще он мог бы довериться в этой ситуации? Потому он показал Толстому бутылочку с ядом и изложил предложение анвалара . А тот ответил своим: быстрая атака со стороны моря, убийство Григхаса и отступление. План был простым и отчаянным: вместо многомесячной войны между гильдиями с тенью графа за спиною – молниеносный удар, отрубающий рыбе голову, как говаривали в порту. Без Григхаса его люди были лишь бандой головорезов, лишенных предводительства и, что важнее, мотива для сражения. Лига Шапки потеряла анвалара , но никто не сомневался, что это – ненадолго.
Единственной вещью, которая удерживала раньше Цетрона, был факт, что Григхас посадил своих людей в несколько складов и никто не знал, где он находится на самом деле.
Альтсин тогда вышел от Толстого, погулял по порту, выпил несколько кружек пива, съел хороший обед и вернулся с собственным планом. Сказал, что пойдет к Григхасу в красном, заметном за милю, плаще, чтобы люди Цетрона, наблюдая за ними с безопасного расстояния, могли сразу понять, в какой склад его поведут. А для верности он вошьет в подкладку несколько мешочков с алхимическим порошком, который, горя, меняет цвет пламени. Такой используют для ночных сигналов между кораблями на море. Если ему удастся, то внутри склада он подожжет плащ и так пометит место своего присутствия. Благодаря этому люди Цетрона, выломав ворота, с легкостью нашли Альтсина в большом доме.
А вместе с ним – Григхаса.
Совершенный план. Имперским Крысам стоило бы у него поучиться.
Потом он назвал свою цену.
Пятьсот имперских.
За такую сумму он найдет людей, которые вырвут демона из его головы.
Отчаявшиеся люди должны пользоваться каждым предоставляющимся шансом.
Толстый как раз говорил ему что-то о том, чтобы Альтсин оставался рядом с ним и наводил порядок. У каждого есть собственная мечта.
– Мои деньги? – Альтсин оборвал его, подняв ладонь.
– Получишь. Как мы и условились.
– Хорошо. У тебя на этой лохани найдется миска с водой?
– Что-нибудь отыщем.
– Принеси ее мне. Хочу умыться. Потом высадишь меня на берегу. А когда пришлешь мне золото, то оставишь меня в покое. Это не моя война, Цет, не мое дело.
Он прикрыл глаза. Тишина, что установилась в его голове, была чрезвычайно красноречива. Толстый молчал всю оставшуюся дорогу, только смотрел, как Альтсин смывает кровь с лица, как собирает свои вещи и готовится сойти на берег. Барка, влекомая пятьюдесятью веслами, быстро добралась до главного порта.
Альтсин соскочил на темный берег и повернулся к бывшему патрону.
– Я ни к чему тебя не сумею принудить. – Голос Цетрона прозвучал спокойно и равнодушно.
– Нет. Не сумеешь. Ты никогда этого и не делал. Ты призывал, чтобы люди шли за тобой сами, а не чтобы их тянули на вожжах. Ты будешь хорошим анваларом . И, Цетрон…
– Что?
– Я тоже люблю этот город. Знаешь… если я стану странно себя вести… если услышишь, что я делаю вещи, которых не должен… которых я бы никогда не совершил… Пришли за мной людей. Хороших людей. Лучших, какие найдутся. Не жалей золота.
Он скрылся в тени раньше, чем Толстый успел ответить.

Река воспоминаний

Процессия тянулась в бесконечность. Молчаливая, серьезная толпа заблокировала улицу по всей ширине и шаг за шагом продвигалась теперь в сторону святыни. А ведь миновал уже час с того мига, как Меч пронесли под его окном. Он не помнил, чтобы когда-либо это так выглядело. Конечно, и шесть лет назад на Дороге Жертвенности собирались тысячи людей, но никогда столько. И никогда процессия не выглядела такой… смертельно серьезной. Почти чувствовалось собирающееся в толпе напряжение.
Альтсин отвернулся от окна и шагнул к кровати. Настоящей, с балдахином, атласными простынями и периной, которая стоила побольше, чем месячный заработок капитана крупной галеры. Толстый сдержал слово, в подземном хранилище дома сберегалось несколько сотен серебряных оргов, часть платы за голову Григхаса. Пятьдесят имперских он обменял на серебро чуть ли не сразу же, поскольку только дурак трясет деньгами без необходимости. Остальные четыреста пятьдесят имперских золотых оргов он разместил в трех разных банках, каждый раз под другим именем. Он играл, снова играл роль, которая должна была дать ему шанс выжить в ближайшие месяцы. Альтсин Авендех – преступник, наемный стилет, странствующий писарь или моряк – не прожил бы и несколько дней с пятью сотнями имперских. Но Дамьер-хид-Мавеэ, представитель купеческой гильдии из северного Хенвера, заинтересованный в торговле древесиной в Понкее-Лаа, имел уже побольше шансов.
Лучше всего прятаться на виду.
Вор вытянулся в постели, закинув руки за голову, и принялся рассматривать танцующих на балдахине дельфинов. Потом послал им кислую усмешку. Проблемы – вот что он думал об этом. Пусть бы и медленно ввергающие его в безумие кошмары средь бела дня, но не более чем проблемы. Нечто вроде стыдной болезни, полученной после визита к дешевой девке. Достало и того, что демон месяц не давал о себе знать, хватило тридцати спокойно проведенных ночей и тридцати дней без следа видений – а он уже начал считать, что просто пал жертвой обычной усталости, затмения разума, которое, собственно, миновало под воздействием пережитого в Варнице. Может, то кровотечение из ушей и носа убрало лишнее давление крови с мозга и он вылечился? Может, нет нужды искать помощи у чародеев или жрецов?
Месяц. Он не помнил уже, когда у него прежде случалось столько спокойных ночей.
Но… Снов не было. А может, и были, да вот только он ни одного не помнил. Совершенно. Он ложился в постель, закрывал глаза, потом открывал – а в окно уже заглядывало солнце. Был он отдохнувшим и полным сил, ночи, однако, убегали из его памяти. И… еще он терял кусочки дня. Маленькие фрагменты, едва по удару-другому сердца, но ловил себя Альтсин на этом уже несколько раз. Наливал вино в хрустальный бокал, медленно, чтоб насытить глаза темным кармином, танцующим меж стенками, – и внезапно багрец наполнял уже бокал до краев и выливался на скатерть. Он задавал вопрос о дороге мальчишке на улице, тот показывал рукою, начиная объяснять, а потом на полуслове умолкал, и его рука зависала перед носом Альтсина, протянутая за мелкой монеткой. Или же вор склонялся, чтобы отогнать наглую муху, сидящую на столе, – и ударял по пустому месту, а насекомое жужжало уже по другую сторону комнаты.
Возможно, он так долго жил в страхе перед демоном, что нынче уже собственная память издевалась над ним.
Или же демон нашел способ скрывать свое присутствие.
Нынче утром он принял решение. Он должен проверить, должен узнать, что происходит, – несмотря на стоимость. Существовал кое-кто, кто мог бы ему помочь.
Явиндер.

* * *

Остров не изменился: все та же каменная острога, воткнутая в речной поток, та же рахитичная трава и та же сколоченная из всего подряд халупа. Дым, поднимающийся сквозь дыру в крыше, сообщал, что ясновидец дома.
Альтсин подошел к пристроенной на кожаных завесах крышке старого сундука, исполнявшей у Явиндера функцию двери, и бесцеремонно влез внутрь. За все эти годы он научился одному: если старик не хотел ни с кем разговаривать, дом был бы пуст. Столп дыма из очага служил своего рода приглашением.
В котелке, что стоял на треноге над малым костерком, побулькивал суп. Явиндер сидел на корточках под стеною и рылся в мешочках.
– Садись там, на том сундуке. Только ничего не укради.
Вот и все приветствие.
– Не думаю, чтобы у тебя здесь нашлось хоть что-то ценное.
– Наверняка уж не настолько ценное, как пятьсот имперских.
– Новости расходятся быстро. – Вор присел на сундуке. – Что ты готовишь?
– Суп. Немного говядины, моркови, горох, фасоль. – Явиндер подошел к котелку и бросил в него горсть трав. – Как съешь, так пердишь на весь город, зато кишки работают прекрасно.
– Ты и вчера такой ел или это гроза проходила?
– Хе-хе. Хорошо. Что-то в духе старого Альтсина, портового паренька, вора и забияки, что порой думал желудком, порой – хером, а иногда, – ясновидец стукнул себя в грудь, – этим. Но почти никогда головой. Вот только тот парень умер. Барон Эвеннет-сек-Грес убил его в поединке, заплатив за то жизнью. А вот вопрос, кто вернулся в город, остается без ответа.
Альтсин наклонился и протянул ладони к огню:
– Я не впервые его слышу. У Цетрона тоже были сомнения, однако он согласился с моим планом.
– Он с твоим – или ты с его? Неважно. Эта ваша безумная идея уже вошла в легенды, весь город непрестанно об этом рассказывает. Последняя версия такова, что Цетрон напал на склады флотом из двадцати больших галер, бросив против Григхаса тысячу портовых бандитов. У Лиги новый анвалар , а те, кто воспротивился, – жрут ил на дне порта. Цетрон знает, что у него немного времени, а потому не теряет его на чересчур долгие переговоры. Кто не с ним, тот против Лиги, и всякое такое. Полагаю, он слишком переживает.
– Правда?
– Парень. – Явиндер присел по ту сторону костра, вытащил из-за голенища деревянную ложку и помешал в котелке. – У Лиги Шапки бывали разные главари. Некоторые – даже хуже, чем Григхас. Некоторые – получше, чем Цетрон. И она выстояла. Терлех со своими Праведными ее не уничтожит, поскольку слабоват для такого. Ему пришлось бы сровнять город с землей.
– Ты уверен?
– А в чем нынче можно быть уверенным? Даже в восходе солнца – не до конца. – Глаза слепца на миг остановились на Альтсине, а губы искривились в странной гримасе. – Но Лига Шапки – она как вода, это скорее идея, чем истинная организация. Даже если граф схватит всех воров и убийц в городе, их место займут другие. И создадут другую гильдию, которой понадобится другой анвалар . Так уже случалось. И наверняка будет когда-нибудь снова. Это… очень природный процесс, просто-напросто без Лиги в городе кровь наполняла бы стоки днем и ночью, все сражались бы против всех и вырезали друг друга – и так без конца. А ведь во всех районах Всевещности существует тяга к сохранению равновесия. Иначе бы вместо всего этого, – он повел вокруг рукою, – царил бы огненный хаос.
Альтсин огляделся. Стены из остатков сундуков и растрескавшихся досок, пара жердей, поддерживающих платяной потолок, сундук, на котором он сидел, две старые бочки, подстилка из кипы старых тюленьих шкур и глиняный пол, посредине которого была выкопана яма очага.
– Да. Так куда лучше.
– Сарказм на меня никогда не действовал, Альтсин. Ты должен бы о том помнить. Знает ли Цетрон, что ты убил одного из Праведных?
Вор перестал иронично улыбаться:
– Не… не знаю… он не говорил со мной об этом.
– Дурак. И я не говорю о Толстом. Когда вас нашли на складе, тебя и Григхаса, больше никого вокруг не было. Ваш бой… Тебя и того молокососа… это как если бы некто поджег темной ночью алхимический склад. Всякий хоть сколько-нибудь наделенный чувством в этом городе ощущал, что дошло до столкновения двух мощных Сил. Чародеи и жрецы раздумывают, что там случилось, и ищут следы тех, кто за это ответственен. – Явиндер улыбнулся. – Увы, поздно. Сила исчезла, словно бы ее никогда и не было, а тело Праведного испарилось, хотя полагаю, что с этим имеют что-то общее люди графа, добравшиеся до складов сразу после вас. Но то, что Цетрон его не нашел, когда туда вошел…
– Было темно…
– Ага, темно. Неважно. В любом случае граф отвел своих людей от города, поскольку знает лишь то, что потерял в схватке с горсткой бандитов одного из своих мальчиков. А ведь раньше Праведные уничтожали всякого, кто вставал у них на дороге. Головорезы прошлого анвалара  ссались от самого их вида. А тут вдруг – бах! – и труп.
Ясновидец помешал в котелке, поднял ложку к губам, попробовал:
– Хорошо. Получше, чем вчера. И вопрос, который нынче задает себе граф, звучит так: прибег ли Цетрон к помощи какого-то сильного мага? Поклонился ли одному из наших многочисленных богов и, что важнее, оказался ли он выслушан и поддержан жрецами этого бога? Не всем по нраву растущая сила Храма Реагвира. Но никто не способен узнать, какой аспект использовали на складе – и не было ли их несколько. А значит, возможно – несколько чародеев? Если Толстый так быстро управился с одним Праведным, то не осмелится ли ударить по двум или трем? Бендорет Терлех размышляет, словно генерал, ведущий кампанию. Пока не узнает истинную силу противника, до тех пор не разделит своих людей. Парни его сидят в Храме Реагвира и ждут. А он готовится к битве.
– Я пришел к тебе не за сплетнями. Знаю, что происходит в городе.
– Правда? Тебе известно, что Толстый заключил союз с несколькими колдунами из Д’Артвеены. Платит им золотом и обещанием покоя, ибо сны всякого тамошнего мага наполнены вонью их горелой плоти. Граф не скрывает, что охотно разжег бы здесь несколько костерков – пусть бы и затем, чтобы изгнать остальных нелегальных колдунов из города.
Альтсин пожал плечами:
– Не мое дело. Пусть бегут.
– Не так просто сбежать из города, в котором родился ты, твои родные и близкие.
– Явиндер. – Вор наконец почувствовал раздражение, поняв, что позволь он – и ясновидец станет болтать до ночи. – У меня собственные проблемы.
– Проблемы. – Старик фыркнул и покачал головой, аж седые волосы затанцевали у его лица. – У тебя нет проблем. Ты сам – проблема. И я не знаю, что с этим делать.
– Ты ничего не знаешь.
Деревянная ложка снова нырнула в котелок:
– Может. Может, и не знаю ничего. Ну, готово. Съешь немного? Нет? Ну, может, позже. Не двигайся.
В голосе и поведении ясновидца что-то изменилось.
– Кто ты такой, Альт? – обронил он. – Сидишь здесь спокойно и как ни в чем не бывало, а я не могу тебя проницать. Ты приплыл в город месяц назад, баркой. Попал в самый центр бардака с Григхасом, встал против Праведного, и… все. Нет тебя. Исчезаешь. Не оставляешь отпечатка на лице города, не мутишь Источников, не влияешь на аспекты. А это делает всякий, и любой листок, падающий в океан, порождает волну, а за тобой всегда тянулся характерный след. И внезапно – все закончилось. Я беседую с тобой столько времени лишь затем, чтобы ты сидел на месте, а я – мог… распробовать. Но когда поворачиваюсь к тебе спиною, кажется мне, что никого здесь нет. Что я – один. Там, где ты сидишь, нет даже дыры в пространстве. Ничего. Может, я сошел с ума и разговариваю… нет, духи тоже оставляют явственные следы. Может, я беседую с призраком собственного разума, а?
– Этот призрак разума может сейчас встать и пнуть тебя под зад, если поможет.
– Не советую. – Странно, но Явиндер впервые выглядел смертельно серьезным. – Расскажешь мне, что происходит?
Альтсин взглянул в закрытые бельмами глаза. Впервые в жизни он почувствовал себя неуютно рядом с ясновидцем. Халупа внезапно сделалась тесной, словно вокруг нее сомкнулся кулак невидимого великана, готовясь раздавить хижину в щепки.
Здравый рассудок попискивал нечто об опасности и смерти, но вор на него цыкнул. Ведь именно затем он сюда и пришел. И начал говорить.
О сражении в саду графа, ставшем результатом его глупости, об убийственной ярости, которая горела в его венах, когда барон должен был нанести последний удар. О кошмарах, наполненных видениями жестокости, в которых демон навязывал людям Волю, толкал их в объятия беспрестанной, незаканчивающейся войны, а тех, кто сопротивлялся, – сокрушал и резал. О бегстве от тех видений, о путешествии с места на место. О возвращении в город в поисках помощи как раз тогда, когда разгорелась война между Григхасом и Цетроном. И о картинах, которые появлялись средь белого дня, между двумя ударами сердца.
И о том, что сломанные ребра срослись у него за пару дней и что он схватил клинок голой рукою и вырвал его у Праведного, словно сражался с малым ребенком. И о чувстве, которое навестило его перед самым смертельным ударом, нанесенным Праведному, о холодной, избавленной от эмоций жестокости, охватившей его на миг – словно бы он сделался кем-то иным.
– Ты сопротивлялся?
При одном воспоминании Альтсин почувствовал в голове грохот сталкивающихся кораблей.
– Да. Тот юнец… нет, дело было не в нем, просто так нельзя поступать. Убийство – это убийство… проклятие, я не могу объяснить яснее… Закон улицы: если ты это заслужил, то тебя могут ободрать до живого мяса. Но мучить кого-то только затем, чтобы передать сообщение?
– И тебе удалось?
– Я убил его ударом в сердце. Явиндер…
– А потом? Боль? Словно тебя бросили в огонь?
– Нет. Только будто мне дали в лоб кистенем. Шла кровь из глаз, ушей, носа. Я потерял сознание.
– И с того времени – тишина? Никаких кошмаров?
Вор слегка улыбнулся:
– Верно. Никаких. Но я не помню снов, а порой… теряю сознание днем.
– Все чаще?
Альтсин задумался, и какая-то пугливая часть его сознания заскулила: «Солги, солги, солги».
– Да. Все чаще. Явиндер, что со мной такое?
Старик склонил голову набок, в лишенных радужек и зениц глазах не удалось бы ничего прочесть.
– Не знаю, – ответил он. – Не знаю, парень.
– И только-то? Я отсиживаю здесь задницу и рассказываю о своих кошмарах, а ты говоришь: «Не знаю»?
Ясновидец улыбнулся одними губами, а Альтсин только теперь заметил, насколько тот напряжен.
– Видишь ли, парень, этого мало. Может быть множество причин, которые приводят к твоему состоянию. От самой простой, насчет безумия и поступков под воздействием больного разума, и до самого сумрачного, чего-то, что угнездилось у тебя внутри головы. В мире полно существ, питающихся человеческими душами, и демоны не самые страшные из них. Ответ на то, что происходит, скрывается где-то за завесой беспамятства, прячущей твои сны.
– Завеса беспамятства, прячущая сны? Явендер, ты пьян? Сам послушай. Ты говоришь, словно дешевый поэт. Что теперь? Эпос двенадцатистопником? Не можешь сказать по-человечески, что – понятия не имеешь? Что это – больше тебя? Что слава лучшего ясновидца в городе – просто обман, хрень, которую ты впариваешь наивным чувакам, чтобы те платили золотом за всякую там ересь?
Старик ощерился:
– Пытаешься взять меня на слабо́? Уличный воришка, воображающий себя кем-то важным. Но если уж мы о снах… Есть место, в котором, может, мне и удастся показать тебе то, чего ты не помнишь. Вот только хочешь ли ты это увидеть на самом деле?
– Далеко отсюда?
– Несколько миль вверх по реке. Старые руины. Придется идти на веслах.
Альтсин встал:
– А у тебя есть лодка на двух человек?

* * *

Доплыли они в самый полдень, гребя по очереди. Явиндер всю дорогу не промолвил ни слова, но и вору говорить особо не хотелось. Эльхаран в этом месте был исключительно неспокоен, наполнен водоворотами, встречными течениями, коварными плывунами. Именно поэтому пристань для барок выстроили чуть выше устья – поскольку само устье было слишком непредсказуемым, чтобы доверить ему ценные товары. И поэтому идти на веслах вверх по течению было словно всходить обледеневшими склонами: три ярда вверх, два вниз. В конце они менялись на веслах через пару десятков гребков.
Внезапно на середине течения ясновидец перестал грести, вытащил из-под сиденья якорек и бросил его за борт.
Река снова снесла их вниз, а потом якорь зацепился за дно, и они остановились носом к течению.
– Тяжело, – просопел старик, втаскивая весла в лодку. – Тяжелее, чем в последний раз. Сам бы я не справился.
Альтсин переводил дыхание, рубаха липла к телу, пот щипал глаза. Не помнил уже, когда был настолько же измучен.
– И что? Где это место?
– Встань, осмотрись.
Вор встал.
– Ну и? Там, на берегу? Туда где-то с четверть мили.
– Именно…
Удар веслом под дых был столь неожиданен, что Альтсин даже не подумал прикрыться. Согнулся, воздух вышел из легких, боль настигла его чуть позже, уже за бортом.
Река сомкнулась над его головою, он непроизвольно пытался задержать дыхание, вода ворвалась в нос и рот.
Он вынырнул, размахивая руками, кашляя и отплевываясь, ухватился за первую попавшуюся вещь.
Весло.
Явиндер держал его, стоя на корме лодки и пристально глядя на вора своими белыми глазами. Ясновидец уже не дышал и не фыркал.
– Тут полно водоворотов и течений, которые могут бросать корабль, словно скорлупку, на дне – валуны, ил, затопленные деревья, мусор, принесенный с верховьев реки, в нем легко запутаться. Правы те, кто называет этот участок Рекой Слез. Много их пролили по глупцам, которые пытались тут плавать.
Старик, увидав, как вор открывает рот, поднял руку.
– Ш-ш-ш, молчи. Не теряй силы. Я сказал, что попытаюсь показать тебе, что скрывают твои сны. А собственно, покажет тебе это река. Она же тебя и оценит. И если окажешься ты чем-то мерзким, паршивым, недостойным существования, – убьет. Поддайся ей полностью. А если выживешь… к югу отсюда соленые болота, на краю их растут деревья. Единственные в округе. Я стану ждать там.
Он бросил весло, а Альтсин непроизвольно уцепился в него обеими руками – и почти сразу пошел на дно. Что-то ухватило его за ногу и повлекло вниз. Как будто его всасывала огромная живущая в глубинах рыба.
Ударился он о дно с такой силой, что отпустил весло. Водоворот вертел его, тянул по песку и гравию, вор зацепился за толстую ветку. Рубаха на спине треснула, и внезапно та самая рыба-великан потянула его вверх.
Он вынырнул, замахал руками, вдохнул, заорал и снова пошел под воду.
По сравнению с этим водоворотом объятия предыдущего были как умелая ласка дорогой куртизанки. Теперь Альтсин стукнулся о камень головою, его вознесло вверх, выкручивая в две разные стороны одновременно, словно он был куском полотна, выжимаемого прачкой, он ударился об очередной камень, да так, что и дух вон. Эльрахан, казалось, только этого и ждал. Закрутил его, перевернул спиною вниз и прижал ко дну. Вору показалось, что на грудь и ноги ему присела группа специально нанятых мордоворотов. Вор уцепился пальцами в гравий, подтянул колени, оттолкнулся вверх, река поймала его на половине дороги и потянула вниз.
Он мало что видел, вода была мутной от несомого мусора, дно, камни, почерневшие колоды выныривали рядом, не давая ни шанса уберечь голову. Он снова ударился черепом в дно, а в следующий момент почувствовал, как вокруг него словно бы сомкнулась гигантская многосуставчатая лапа, сдавливая ребра и внутренности. Его воткнуло в камни лицом вниз, он крикнул, остатки воздуха понеслись вверх, а вода с горько-болотным привкусом ворвалась ему в глотку.
«Это сеть, – пронеслась явственная мысль, – я запутался в старой сети… надо ее обрезать… нож…»
Он не мог двинуть ни рукой, ни ногой.
Лишь отчаянно моргал в окружающую тьму. Все глубже, все холоднее, совсем по-другому, как бывает на дне реки. Тьма такая, что происходит из бездн, за которыми нет уже ничего.
Он чувствует, как нечто, словно гигантская ладонь с многими пальцами, хватает его и дергает. 
Поднимает и погружает одновременно. 
Он умирает. 
Альтсин внезапно понял, что умирает. Здесь и теперь. Что не справится с этим препятствием один. Не мог и двинуться, легкие горели, будто его заставили дышать раскаленным железом. Темнота увлекала вниз.

* * *

Она легко улыбнулась и провела пальцами по его губам. Долина погружалась в тень, они же сидели на вершине одной из окрестных гор и смотрели. В окнах видимых издали домов зажигались огни. 
– Красиво… – мурлыкала она ему в ухо. – Красиво… 
Да. Красиво. Красивей, чем он мог бы ожидать. Он зря опасался. Пришельцы оказались странниками, проницающими бесконечность Всевещности. Господин, которому поклонялся их народ, приветствовал тех, словно давно ожидаемых друзей. Обе стороны держались настороже, но в этом не было враждебности. Чудеса, которые они здесь обнаружили, казалось, увлекали чужаков так же сильно, как увлекали здешних жителей те, что пришельцы принесли с собою. 
С того момента прошло два года, во время которых они не видели ни одного из пришельцев. Рассказы говорили о статных мужчинах и женщинах с бледной кожей и с волосами черными, словно ночь. Якобы глаза их были серебряными, как ртуть. 
– Да. Прекрасно, – ответил он. – Через три дня я закончу перестройку чердака. 
– Наконец-то. Я уж думала, что это затянется навечно. 
Женщины. Он ведь и начал-то всего пару дней назад. 
На юге, на склонах виднеющихся во тьме гор, зажигалось золотистое зарево. Город. В нем вроде бы пятьдесят тысяч жителей, а улицы купаются в свете тысячи ламп. Когда-нибудь они туда отправятся, чтобы увидеть многоэтажные дома из камня и каменные плиты на тротуарах. Тридцать миль. Два дня дороги. 
Сияние. Световое копье ударяет с неба, а может, стреляет туда, нельзя понять, и внезапно весь город освещается металлическим блеском. Тихий стон сбоку… пальцы, сжимающие его плечо так, что наверняка останется след. И тишина, словно весь мир замер, подавившись испугом. 
Они вскакивают и бегут к дому. 
Когда уже находятся на середине склона, мир дрожит от перекатывающегося по долине грома, а с неба рушится вторая колонна сияния. 
На этот раз в центр их долины. 

* * *

Удар! И взламывающий небеса грохот. Две Силы рвутся друг к другу, а стоящие у их стоп армии трясутся, дожидаясь своей очереди. 
Враг, имени которого ему не произнести, гордые существа с серебряной кожей и глазами, как зеркала, призвали союзников. Это им ничего не даст. Их Господин сокрушит очередных пришлецов, так же как сокрушил и тех, первых. 
Узел – словно продолжение тела, вторая кожа словно… узел нервов, бегущий к центру мира. Там, в нескольких десятках шагов, его брат сидит на конской спине и смотрит на лагерь врага. Дремлющая в нем Сила подобна солнцу. 
Ему нет нужды на Него глядеть, нет нужды Его слышать: всегда и всюду, где бы он ни оказался, чем бы он ни занимался, он знает, где находится и что делает Он. 
Потому что его брат появляется редко – а теперь все реже. Этот враг силен и сражается, используя свою странную Силу, призывая демонов и эманации с самого дна Хаоса. Их Господин должен на пределе использовать тело смертного, чтобы противостоять подобным атакам. Отсюда – черные синяки, опухшие суставы, выпадающие волосы и зубы. Цена за то, чтобы пропустить через собственное тело Силу бога, огромна. Порой даже Исцеления той самой Силой не хватает, особенно во время битвы, подобной этой. 
Удар! Он ощущает это, словно его поразила молния. Вспышка и грохот рушатся на него одновременно, корчатся мышцы, рык рвется из глотки. Рядом с ним кричат десяток-другой сосудов, и внезапно он знает – каждой костью, мышцею и нервом, – что Господину надо напрячь все силы, чтобы отбить атаку. Кажется, что в лагере напротив них, за валом и частоколом, есть что-то большее, чем просто умелые колдуны. Возможно, там притянули одну из меньших Сил, которая изо всех сил сопротивляется попыткам выдавить ее из этого мира. 
Грохот и сотрясение земли. 
Их Господин пробуждает свою истинную Силу. 
«Аман’рех», – слышит он в голове и бежит к всаднику. Его брат склоняется в седле, но не потому, что нападение свалило его, а оттого, что Сила Господина слишком мощна, и как раз в этот миг тело смертного сдается. У Первородного течет кровь из ушей, глаз и носа, он кашляет и выплевывает зубы. 
– Теперь ты, брат, – говорит он еще с седла. – Он выбрал тебя. Мы похожи, потому ему будет легче… быстрее тебя Объять. 
Поддерживая брата, он помогает ему сойти с коня. По армии пробегает дрожь, но она тотчас оказывается взятой под контроль. Все в порядке, течет между воинами знание, Господин сменяет сосуд. 
– Если бы ты немного поспешил… – кашель звучит, словно хрип умирающего зверя, – если бы не тянул несколько ударов сердца, то именно ты стал бы первородным, брат. 
– Знаю. 
– Знаешь… я завидовал тебе… ей. Дети, дом в долине. Я плакал, когда она погибла. 
– Она нашла дорогу, и теперь – снова с ними… 
– Да… И теперь в стране мертвых… уже нет… спокойного места… 
Они улыбаются, впервые за годы, так, как улыбались друг другу в детстве. Близнецы, похожие как две капли воды, и, хотя они выбрали разные дороги, в этот миг они едины. 
– Прощай, брат… Он… уже… идет… 
Окровавленная голова свешивается набок, и внезапно он ЕСТЬ. 
Поворачивается, вспрыгивает на коня и смотрит на лагерь врага. 
Чужая Сила исчерпала напор при последней атаке и явственно попритихла. 
Он машет рукою, и тридцать тысяч воинов идут в атаку… 

* * *

Брат? 
Присутствие слабое, почти незаметное, словно прикосновение бабьего лета к лицу. Однако обращает на себя внимание, словно удар по голой спине вымоченным в соли бичом. 
Бог появляется в пол-удара сердца; цвета, звуки и запахи взрываются интенсивностью. 
Я могу прийти? 
Удивление Бессмертного настолько велико, что даже он его чувствует. 
«Приди», – слышит он наконец. 
Перед ним отворяется портал, освещая стенки шатра багряным отсветом. 
Из него выходит женщина. Молодая, красивая. Нагая. 
Он смотрит на нее глазами своими и божьими одновременно. Видит девушку и несомое ею Присутствие. И обе глядят на него. На них. 
– Чего ты хочешь? 
Фраза высказана вслух, и на миг ему кажется, что он сделал это сам. Но нет, такое ведь невозможно. 
– Поговорить. Задать вопрос. Найти ответ. 
У нее милый, низкий голос. И тело воительницы, худощавое, сбитое, отмеченное шрамами. 
– Поговорить о чем? 
Он знает, что подобный вопрос – ни к чему. Бог прекрасно знает, о чем должен быть этот разговор. Однако явно не желает его начинать. 
– Ты почувствовал это вчера? Плач на севере? Боль и страдание? Сетрен вовлек ва’геровэе-семх в ловушку и уничтожил их единство. Они отступают. 
Конечно же, он это почувствовал. Как и большинство Бессмертных. Ближайший его сосуд отправился в сторону земель Владыки Топора, чтобы передать благодарность и попросить о помощи. Пока что ответа не было. 
Ей не нужно о том спрашивать. 
– Он ушел. 
– Кто? 
– Бык. Вернулся в свое царство. 
Чувство, среднее между облегчением и презрением. Сетрен сбежал. Большинство воинов дарили его уважением, но, похоже, он был к тому равнодушен. Защитил свою землю, изгнал захватчиков и ушел, словно судьба остального мира его не касалась. 
– Это его дело. 
– Его царство – закрыто. Я пыталась до него добраться… нет ответа. 
– Что с того? 
– Царство – закрыто, – повторила она. 
Тишина и неподвижность. Он чувствует себя так, как если бы бог в этот миг покинул его тело. Минует несколько ударов сердца, прежде чем снова проявляется Присутствие. 
– Я проверил, – слышит он собственный голос. – Все врата в его царство исчезли… Что это значит? 
– Ты подошел так близко? 
– Да, – осторожный ответ, пропитанный неуверенностью. Укол страха чувствуется где-то внутри, и ему кажется, что он же ощущается и в очередной фразе. – Это еще ничего не значит. 
– Ты слышал отголосок валящихся дерев? Крики? Рык раскалывающегося неба? Он сражается… 
На этот раз страх отчетлив, у него вкус железа, как тогда, когда он – ребенком – едва не утонул. И он задумывается: этот страх его или бога? 
– С кем? – Вопрос быстр и почти агрессивен. – Кто мог бы ворваться в запертое царство? 
– Никто. – Женщина усмехается, и в этой улыбке они обе – она и богиня. – Мы говорили об этом, помнишь? 
– Это невозможно. 
– И сколько уже времени идет эта война? Когда ты в последний раз совершил Единение? Когда ты покидал все сосуды и снова был собою? Когда проведывал собственное царство? 
Он не находит смысла в этих вопросах, но чувствует, как они возбуждают в боге ярость. 
– Это ничего не значит, – цедит он. – Мы потерялись на этой войне, но вновь найдемся. Это наша жертва ради людей – и они это знают. 
– Правда? А ты заглядывал им в глаза в последнее время?.. 

* * *

Чужак корчится на камне в характерной позе. Ноги под подбородком, руки сплетены под коленями. Издалека его можно принять за человека в странной броне и в маске на лице. 
Он медленно приближается, растянув свои сосуды в цепочку длиной в десяток миль, готовый к бегству. Узел соединяет его с несколькими ближайшими. Сила пульсирует вокруг. 
Чужак отбрасывает полосу тени, словно поток раскаленного воздуха, который некто закрасил несколькими каплями чернил. Кааф – здесь. 
Он останавливается в нескольких шагах от камня. Нужно сохранять осторожность, человек не сумеет прыгнуть из такого положения, венлегго – сможет. Скрытые под хитиновым панцирем мышцы и сухожилия действуют словно натянутая тетива арбалета и могут моментально выбросить весящее двести фунтов тело в воздух. Единственное утешение, что даже они не способны пребывать в состоянии такой готовности слишком долго. 
Он чувствует нарастающий изнутри хмурый хохот. Веселость бога, который стянул сюда всю Силу, какой только он сумел овладеть, воздух почти искрится. А линия тени, соединяющая посланца с кааф, – шириной в несколько футов. Если он хорошо понимает законы, управляющие чужим Присутствием, то – это огромная сила. Оба они могут за время короче удара сердца превратить десять квадратных миль земли в испепеленную пустыню. Потому не имеет значения, насколько быстро чужак сумеет броситься в атаку. И, несмотря на это, тот принимает именно такую позу. 
«Так же, как и я», – думает он кисло. Он подходит к чужаку с Мечом, заброшенным на плечо, и это скорее движение человека, чем Бессмертного. Хотя он и не понимает до конца, кого из них больше успокаивает тяжесть стали. 
Посол поднимает правую руку. Ладонь его очень схожа с человеческой: пять пальцев, отстоящий большой. Только вот у пальцев – как минимум, на один сустав больше, и рука выглядит как перчатка из хитиновых панцирей больших жуков. Ладонь исполняет медленный танец. 
Стой. Не подходи. Отложи оружие. 
Никаких приветствий, титулов, представлений. Для венлегго не существует этикета. По крайней мере не в отношении кого-то, кто глух для песни каафа. 
– Сойди с камня, – отвечает он. 
Чужак не может либо не желает говорить, хотя, без сомнения, понимает человеческие языки. Легенды, которые принесли с собой пришельцы, повествуют о том, что закованные в хитин воины некогда были куда более похожи на остальные расы, обладали костями, мягкими телами и лицами. Но по каким-то причинам они начали меняться, используя лишь им известное искусство, пока не обрели вид, подобный нынешнему. У них до сих пор были кости, его Меч мог бы это засвидетельствовать, как и мякоть, укрытая под бронею, которая сделалась частью их тел, но никто не видел лица живого венлегго – и никто не слышал их языка. Кааф была для них всем. 
Посол отклоняется назад и медленно распрямляет одну конечность, через миг раздумий – и вторую. А скорее, то, что от нее осталось. У ноги нет стопы, а примитивный протез, выполненный из чего-то подобного дереву, выглядит временным. 
Минуту-другую он смотрит на искалеченного воина. Не откладывает оружия. Это первый настолько сильно раненный венлегго, которому клан разрешил выжить. Они всегда убивали тех, кто утратил в битве кусок тела, будь это даже кончик мизинца. Кааф ценит лишь совершенство. Что это значит? Послали его, поскольку он ничего не стоит, а потому может и погибнуть? Или он сейчас бросится в атаку? 
– Меч, – напоминает ему чужак. 
Он засовывает оружие в петлю за спиною, выпрямляется. Ощущает Узел, Сила напирает, сосуды готовы, если кааф жаждет битвы – он ее получит. 
– Говори, – роняет он коротко. 
Посол застывает, полоса тени, единящая его с кааф, темнеет на миг. На мгновение кажется, что пришелец превратился в камень. На месте глаз его – заслонка, выглядящая словно два куска вулканического стекла, в них не удастся ничего прочесть. Вертикальная щель бронированного щитка на лице растянута от глаз до подбородка. Под хитином даже не понять, дышит ли чужак или нет. Как говорить с кем-то подобным? 
– Туманные нас обманули. Это не вы убили авуклех. Мы хотим их уничтожить. – Ладонь движется медленно, и теперь понятно, отчего они выслали искалеченного воина. Это – слова предательства. Через десять лет войны венлегги готовы предать союзников, Владык Тумана. И неважно, правдива ли информация об обмане или нет, этот воин не вернется в клан. Он запятнал себя произнесенными словами. Кааф отяготит его виною и отбросит, чтобы остальные сумели сохранить лицо. 
– Значит, у нас есть общая цель, – говорит он и улыбается, помечая себе на будущее: внимательно следить за новыми союзниками. Если хоть когда-нибудь он заметит, что они подарили жизнь искалеченному воину, – стоит ожидать удара в спину. 
Начинаются переговоры. 

* * *

Он ударился обо что-то на дне, течение подхватило его и вынесло к поверхности.
Рядом он ощутил движение, протянул руку, вцепился в проплывающие формы, удержался на воде. Полусгнивший сундук, несомый вниз по течению. Река перед ним танцевала в широком, воистину адском потоке.
«Проклятие», – успел он подумать, прежде чем волна закрутила его и всосала под поверхность.

* * *

Дитя. Посреди его шатра. Ребенку два года, восемь месяцев и шесть дней. Он ловит себя на том, что с некоторого времени отсчитывает каждый день, словно тот – величайшее сокровище. Нынче, завтра, послезавтра. Каждый миг важен. 
Девочка смотрит на него и морщит носик. Потом улыбается и хлопает в ладоши, а маленькие солнца загораются и гаснут вокруг ее пальчиков. 
Сила. 
Никогда еще не случалось чего-то подобного – тело, наполненное на миг духом двух божеств и двух смертных. Она – не богиня и не обычный сосуд. 
Когда она вырастет – она может потрясти мир. 

* * *

Битва. Впервые брат встает против брата. 
Это нападение – внезапное и подлое. Галлег первым бросает своих прекрасных воинов в битву, а его собственное Присутствие орет от ярости, воет о предательстве и подлости. 
Он всегда мало понимал и никогда не мог взглянуть дальше, чем на несколько дней вперед. И все же ярость Владыки Бурь разрывает небо. 
Но он не сломается. Не сегодня. 
Линии его тяжелой пехоты поддержаны полками венлеггов. Закованные в хитин воины стоят твердо, будто вросши в землю, а атака за атакой разбивается о стену их щитов. 
Если они выстоят, кааф даст то, что они просят. 
Землю, на которой они сумеют воспитать следующее поколение. 
И мир. 

* * *

Город кажется покинутым. 
Он въезжает на улицы и невольно призывает Щит, хотя мысль, что кто-то осмелился бы в него стрелять или метнуть копье, настолько абсурдна, что он почти улыбается. 
Однако пустые улицы и затворенные двери домов сдерживают его гримасу. 
Посредине города – рынок. 
Там стоит одинокий старик. 
Старик низко кланяется и говорит: 
– Приветствую тебя, господин. 
– Где все? – спрашивает он, хотя и знает, что те скрываются в домах. 
– Ищут мира, господин. 
– Мира? – Это слово звучит почти чуждо. – Мира? Нынче, когда все земли прогибаются под поступью врагов? Когда сотни тысяч ваших братьев отдали жизнь ради их защиты? 
Он качает головой и только теперь улыбается, и под тяжестью той улыбки старик бледнеет и начинает трястись. 
И лишь через миг-другой он отвечает собственной улыбкой, настолько печальной, что кажется, само небо сейчас заплачет. 
– Здесь, в нашей долине, было пять городов, господин. Лоу, Нерт, Новый Паот, Миферт и наш. Двадцать лет назад ты явился в Лоу, и все мужчины ушли на войну, пятнадцать лет назад ты забрал из Нерта всех, кто мог бы поднять оружие, восемь лет назад Новый Паот опустел, поскольку тебе понадобились люди для битвы. Три года назад все в Миферте между пятнадцатью и шестьюдесятью годами надели доспехи и пошли на войну. Не вернулся никто. – Старик говорил тихо, не глядя ему в глаза. – Те города… умерли. Женщины и старики забирали детей и приходили к нам, чтобы… 
– Знаю, – оборвал он старика, поскольку именно за тем он и прибыл. За поколением, которое за это время выросло. Но старик, казалось, не замечал угрозу в его голосе. 
– Я был ребенком, когда началась война, господин. Мне было пять лет. С того времени пришлецы приходят и уходят, а мы постоянно сражаемся и сражаемся с ними. Порой они союзники, порой – враги, порой всадники Лааль или воины Кан’ны заслоняют нас щитами, а порой макают мечи в нашу кровь. Мы заключаем союзы и разрываем их, нападаем и обороняемся. И в этом городе нет никого, кроме меня, кто бы помнил, каково это – просыпаться и не бояться войны. 
Старик замолкает, вытирает трясущимися руками пот со лба. 
– А из пяти городов остался один. 
Он прерывает его, подняв руку, и тогда голос человека превращается в шепот и смолкает. 
– Завтра, – оглашает он приговор. – Завтра вы покинете город. Потом его сожжете. Я поставил лагеря, где женщины смогут рожать спокойно, год за годом. Нам нужны воины. 
Колеблется. 
– Ты – нет, – говорит наконец он. – Ты, последний из поколения детей мира, останешься здесь. 
Лицо старика странно корчится, а потом кривится в улыбке. 
– Последний? Нет, господин. Лишь когда ты оставишь сей сосуд, только в тот миг умрет последний из детей времен мира. И пусть тогда Хаос смилуется над этим миром, если уж наши боги не желают этого сделать. 

* * *

Он смотрит на своих людей, на то, что осталось от шести тысяч, с которыми он вошел в горы. Восемьсот воинов, покрытых пылью, в рваных кольчугах и битых шлемах. Почти у каждого – коллекция шрамов, которая устыдила бы и столетнего ветерана, а ведь на пальцах одной руки можно перечислить тех, кто здесь перерос свое тридцатилетие. Целители черпают от его Силы, а потому после битвы им удается поставить на ноги почти всех, кто выжил, но и этого – слишком мало. Потери чересчур велики, а женщины не успевают рожать. Даже те, в лагерях. 
Он измучен. Он уже забыл, каково это – навязывать Волю более чем десяти тысячам воинам. А ведь еще лет двадцать назад тридцать тысяч человек дышали, сражались и гибли за него, не моргнув глазом. Вместе с братьями и сестрами он водил в битвы до четверти миллионов мечей. Нынче у них – не более половины того. 
Нужна по крайней мере пара десятков лет, чтобы из новорожденного вырос полноправный воин. 
В очередной раз он ловит себя на том, что думает об остальных своих братьях по Разделению: они. Не помнит уже, когда думал: я. Я. Одна личность, которая разделила свои умения так, чтобы наилучшим образом использовать их в битве. Своим сосудам он давал имена так, чтобы как можно совершеннее описывать их умения. Длань Утешения – приносящая понимание для казни и гибели. Копье Гнева – смертельно опасное в гневе сражений. Поцелуй Покоя – ледяной и в битве, и в смерти. Каменное Око – обладающий жестоким прагматизмом, который пугал даже владык Страны Туманов. Кулак Битвы… 
Он даже не заметил, когда эти прозвища сделались именами. А имя – это нечто слишком особенное, чтобы так попросту с ним расстаться. 
Врата царства Сетрена все еще оставались заперты. 
Однако есть нечто, что их соединяет, украшает лица улыбками и утихомиривает. Дитя – Кай’лл, возможно, сделается ключом, который остановит сражения за первенство. 

* * *

– Пленники ждут, Господин. 
Он поворачивается, сосуд стоит перед ним в позе почтения, окровавленный топор в одной руке, щит – в другой, и выглядит он так, словно по нему проскакал отряд тяжелой кавалерии. Йансе’рин, третий из его сосудов, лучший боец на топорах, какого ему доводилось видеть. Даже не пришлось особо помогать его таланту. Парень сражается, будто родившись с оружием в руках. 
Сражается. 
Он улыбается самому себе. Впервые за долгие годы его сосудам пришлось встать в бой. У него их всегда рядом десяток-другой, хотя и неправда, что богу они необходимы на случай смертельного ранения того тела, которое он нынче носит. Такая вероятность существует, но она – исключительно мала. Конечно, умение сражаться куда важнее, все его сосуды – мастера во владении оружием, а он лишь усилил их врожденные таланты всем, что бог может пожертвовать смертному, не обнимая его полностью. Но главная их роль несколько иная. 
Когда бог приходит раздуть ураган своего гнева и обнимает сосуды полной Силою, человеческое тело уступает, распадается, не в силах выдержать прилива такой мощи. После целого дня – а однажды ему пришлось сражаться и так – тело его было покрыто черными синяками, суставы его опухли, зубы шатались в деснах, он плевал и мочился кровью. Был он вылечен, жестко и без церемоний, но правда такова, что, продлись тогда битва еще половину дня, бог молча оставил бы его и перенесся бы в иной сосуд, а сам сосуд помер бы через несколько мгновений, истекая кровью и вонючими выделениями изо всех отверстий тела. 
Однажды он уже видел такое, когда умирал его старший брат. 
Сосуды – для того, чтобы использовать их в битве. 
Он смотрит на молодого топорщика и снова улыбается. Нынче, когда всадники Лааль и их новые союзники почти разорвали его армию напополам, тот умело сражался. Ему пришлось использовать сосуды, чтобы заткнуть разрыв в линии пехоты, и, хотя ни один из них не погиб, несколько были ранены. Тяжелая битва. 
– Сколько? – спрашивает он наконец. 
– Около пятисот. 
Он поворачивает голову. Стоят там, среди поля битвы, люди и суи. Якобы те пришельцы ненавидят венлеггов, словно заразу, за какое-то преступление, совершенное века назад. Потому и встали в битве на сторону Лааль. Они чуть выше людей, худые и жилистые, с кожей цвета пепла, покрытой косыми пятнами. Даже лица их украшены таким же образом. Доныне никто не знает, естественное ли это украшение или разновидность татуажа. Неважно. Чужаки – не отсюда и должны умереть. 
– Они умело сражались, – слышит он внезапно. – Остались, чтобы прикрыть отступление прочих. 
Это правда. Сражались они умело. Почти заслужили его уважение. 
– Те, кто встают против братьев, рядом с чужими демонами, должны умереть, – говорит он и не знает уже – сам ли или же это бог. Да и какое это имеет значение? – Убейте их. Всех. 
И впервые видит это. Колебание. Дрожание ладони, блеск сопротивления в глазах, почти нахмурившиеся брови. 
– Господин, – сосуд прекрасно владеет голосом. – В прошлом месяце Владычица Коней освободила триста наших, выпустила даже сотню венлеггов. Мы тоже… 
Не заканчивает, но и не должен. Мы тоже сражаемся с чужаками бок о бок. 
Он разворачивает анх’огера и направляется в сторону лагеря. И в полуобороте делает то, чего ему не приходилось еще никогда делать ни с одним из своих сосудов. Он тянется через Узел и ломает его волю. Молодой топорщик дрожит и прикрывает на миг глаза, а когда раскрывает их, там нет ничего, кроме абсолютной преданности. 
– Как прикажете, господин, – кланяется он низко. И идет исполнять приказание. 
Но он будет помнить. Даже если сердце его переполняют теперь любовь и послушание, он будет помнить. 

* * *

Измена! Венлегги напали на лагерь, который он поставил для своих людей. Там вообще не было охраны, потому что большинство держали фронт восточных гор. Прежде чем он успел вернуться, восемь лагерей оказалось вырезано. Старики, женщины, дети, немногочисленные мужчины. 
Завтра… завтра он ударит по всем им на равнине. 
Он приказал убить всех тех, кто исполнял функцию посланцев в его войска. 
Нужно отослать гонцов к Лааль. 

* * *

Что-то потянуло его по дну и вытолкнуло наверх. Альтсин закашлялся, начал выплевывать воду, а потом вдруг заметил, что у него появился шанс. Четверть мили спокойного течения с водой, ровной, будто стеклянная гладь, с берегом, до которого не более двести шагов.
Он мог вырваться из объятий Эльхаран, прежде чем сука его убьет.
Но тогда… никогда не узнает…
Он прикрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул.
А потом нырнул поглубже, выдохнул и позволил себя нести подводному течению. Здесь в реке было более пятидесяти футов глубины, а вода у дна оказалась ледяной.
Когда его сжала первая судорога, а тело начало сражаться за жизнь, он направился к поверхности, хотя знал, что это ему, похоже, не удастся…

* * *

У земли цвет древесного угля, смешанного с частичками пепла. Когда он набирает ее в ладони, та липнет к рукам и, кажется, почти дрожит от нетерпения. Она плодородна, как никакая иная в окрестностях. Благословенна тропа, которая их сюда привела. 
За ним поднимается дом. Настоящий дом с глубоким фундаментом, с подвалом, все еще белеющий свежими балками. За несколько дней они закончат крышу. Это будет хороший дом. 
Тихие шаги за спиною вырывают его из задумчивости. 
– Я видела дикий виноград на южных склонах. И ежевику размером со сливу. И грибы, много грибов… 
Ему нет нужды поворачиваться, чтобы видеть, как светится ее лицо. Но он поворачивается. Любит на нее смотреть. 
У нее темные волосы, заплетенные в две косички, карие глаза и веснушки, которые она перестала скрывать с той поры, как он сказал, что они ему нравятся. 
– Эта долина – чудесное место, – говорит она. 
– Знаю. 
Они улыбаются друг другу. 
– Брат… 
Голос раздается со стороны, он тихий, едва слышный. 
Он поворачивается. Энду’рех. Первородный. 
– Приветствую. 
У Энду’реха припухшие плечи и набрякшее лицо с губами словно пара синих полусваренных улиток. Ничего странного, что он говорит шепотом. 
– Еще четыре дня – и конец… – Брат пытается улыбаться, но выглядит это так, словно он изо всех сил старается не закричать. 
– Выдержишь? 
– Старший говорит, что никто другой, кроме меня, не выдержит. 
– Те, кто переносил их хуже, уже мертвы. 
Лицо и плечи первородного покрывают свежие татуировки. Сложные узоры заплетаются вокруг глаз, идут по щекам к губам. Стекают вниз по плечам. Кожа вокруг рисунков выглядит обожженной. Не все красители впитываются одинаково хорошо. Те, которым нужно быть голубыми, обрели оттенок гнилого мяса. Следует надеяться, что, когда опухоль сойдет, цвета будут такими, как до́лжно. 
Он знает, что брат подвергается этим пыткам уже месяц. Старший уже изукрасил ему спину, грудь, живот и ноги. Лицо всегда оставляют напоследок. 
– Когда ты уходишь? 
– Через десять дней. Наш Господин ждет. 
Наш Господин. Он склоняет голову. 

* * *

Хотя он носит в себе бога, он редко ощущает его полное Присутствие. Ох, он с ним днем и ночью, смотрит, слушает, наблюдает, отдает приказы, принимает решения о жизни и смерти, но такое Присутствие скорее схоже с чудовищем, притаившимся на дне темного озера. Почти невидимым. 
Но когда бог приходит в полной мере… Это словно безрукий и безногий калека внезапно снова получает возможность бегать, или глухой, слепой и лишенный обоняния волшебно исцеляется, будучи на лугу, поросшем дивными цветами. В первый миг человек оказывается ошеломлен, не в силах воспринять все чудеса. 
И так оно всякий раз, когда бог, выбравший его своим сосудом, выныривает наружу. Без предупреждения, он просто – вдруг, в мгновение ока – ЕСТЬ. И тогда он внезапно видит Силу, но не так, как ранее, ощущает ее, как рыба ощущает воду, всем телом, и одновременно он же и является Силой: рыба и море в одном. Чувствует зарождающуюся в глубинах земли дрожь, которая миллионы лет спустя вознесет новые горные цепи и затопит древние равнины на дне океанов. Видит безумствующие высоко над высочайшими тучами вихри, что сильнее и холоднее, чем все ветры, облизывающие поверхность мира. Слышит океан, лежащий в тысяче миль, ленивый и неукротимый, но все равно уступающий силам, что мощнее, чем он. И ощущает остального СЕБЯ, разбросанного по половине континента, в десятке-другом сосудов, и знает, что истинная Сила придет, когда те части соберутся вместе. Тогда бы он мог заставить горы, чтобы те не ждали миллионы лет, но восстали за несколько дней, и что с того, что потоки лавы и сотрясения земли изменят тогда лицо мира? Мог бы совлечь ледяные ветра с небосклона и приказать им заморозить целые страны, мог бы поднять воды морей на десятки миль внутрь суши, затопляя леса и долины. Мог бы разорвать не только этот континент, но и все прочие, вырезая на них свое имя для еще большей славы. 
Но чувствует он и других. Серые, синие, багряные и пурпурные Присутствия братьев и сестер по клятве. Они встали бы у него на пути, подобно тому как и он встал бы на их пути, когда бы кто-то в своем безумии пожелал бы совершить подобную резню среди смертных. Кем бы он был без них? 
Но нынче это в расчет не принимается. В расчет принимается лишь это чуждое Присутствие. Ох, когда бог идет, он помнит, сколь чудесную радость приносит его приближение. Были и другие, они использовали Силу раздражающе иным способом, копили Силу собственную, отличающуюся. Рассказывали прекрасные истории, соблазняли обещанием приключений и тайн. 
А потом один из них убил Налею. 
Без причины, без объяснения и без шанса на защиту. И появились иные народы, дикие, яростные и чужие, некоторые – столь глубоко отмеченные Хаосом, что непросто было бы отличить их от чудовищ и демонов. Не отличались они лишь в одном, да будут они прокляты. Могли дышать здешним воздухом, пить воду и есть то, что порождает здешняя земля. 
Они убедились, что не все пришлецы – странники, преодолевающие пространства Всевещности в поисках приключений. 
Некоторые были завоевателями и колонизаторами, способными изменить мир по своему подобию. 
Эмоции, которые тогда ими двигали, не слишком-то удавалось перевести на язык смертного. Бог не умеет прощать и не знает, что такое милосердие или сочувствие. 
Когда Присутствие исчезает, он чувствует на миг головокружение, порой из носа и ушей идет кровь. Это одна из причин, по которой Господин не Обнимает его полностью и все время. Его тело и так едва справляется с малым фрагментом души бога, что пребывает в нем непрестанно. Когда же та проявляет свою Силу всецело, он чувствует себя детской рукавицей, в которую лезет своей лапищей огромный лесоруб. Раньше или позже швы поддадутся – так всегда говорит его брат. Тело уступит, даже если Объятие – добровольно. Когда б он сопротивлялся и нашел в себе достаточно сил, чтобы делать это результативно, он распался бы, сгорел, а освобожденному сильному духу пришлось бы искать себе иное вместилище или погибнуть. Однако пока вокруг полно пустых сосудов… 
Он устал. Очень устал. 
Уже много лет небо закрывают тучи. 
Он не помнит, как выглядит солнце. 

* * *

Дан’верс – суть опустошение. Как и могрель-ла. Насчитывающие по пятьдесят тысяч человек города, где он надеялся отыскать новых воинов, оказались захвачены и разрушены меньше чем за полдня. Сто тысяч людей пошли в неволю. 
Он стискивает кулаки, а окружающие его сосуды невольно делают то же самое. Ганерульди подвел. Согласно клятве, он должен был защитить землю его народа. Тем временем они вот уже несколько дней идут по выжженной земле. Странники, которые появились на длинных – в половину мили – кораблях, чтобы помериться силами с Владыкой Океана, не должны бы столь быстро идти и по суше. 
Он ему верил! 
Он чувствует гнев своего Господина. Бог не Обнимал его вот уже долгое время, но нынче он расстроен и ощущает себя обманутым. 
Ему придется сменить тактику. 

* * *

Ночные ласки, прикосновение жара к коже, поцелуй сухих, раскаленных страхом губ. 
– Это ты, – шепот, – ты или Он? Это я или Она? Знаешь? 
Он молчит. Мысли несутся вскачь. Я – это я? Или Он? Сумею ли еще различить? Спрашивает ли это она или уже Она? И знает ли Он? 
Ругались бог и богиня, а потом Он исчез, скрылся так глубоко, что он почти его не чувствовал. А она осталась, нагая, одинокая, прекрасная. И пришла к нему искать… забытья? 
Какое, собственно, это имеет значение, думает он, отвечая на ласки. Никакого. Он был сосудом двадцать лет. Целое поколение. Не помнил уже, каково это – не иметь в себе Присутствия, притаившегося, но вечного. Словно в живот его воткнули нож, который порой ранит сильнее, а порой – о нем почти можно позабыть. Он вспоминает, как смотрел в глаза своим людям и видел, как умирают в них радость и надежда. 
Он целует ее, глаза, губы, шею. Осторожно покусывает за ухо. «Так давно у меня не было женщины», – думает он, но тело его находит ритм, отвечает. 
– Так давно, – слышит он шепот, а перекатывающиеся в нем низкие звуки, сдерживаемая жажда отзывается дрожью в хребте. – Так давно у меня не было мужчины. 
Он закрывает ее уста поцелуем – слова не нужны. Война, кровь, битвы – все исчезает, расплывается в прикосновении и ласке, жар наполняет его, растет, нетерпение, с каким он ищет ее тела, имеет привкус безумия. 
Они соединяются в миг, когда ему кажется, что сейчас он взорвется, и именно в этот момент появляется Присутствие. 
Нет, НЕТ! Не сейчас! Он не станет игрушкой своего врага! 
Он сопротивляется, сосредотачиваясь на собственных чувствах, уклоняясь от Объятия, бросая вызов Ему. Похоже на то, как ребенок бросает вызов океану, сикая в волны. И все же Присутствие несколько отодвигается, и он чувствует Его растерянность. И неуверенность. 
«Позволь, прошу», – слышит он во второй раз в жизни. 
И впервые – это искренняя просьба. 
Он смотрит в глаза девушки и видит, что ее богиня тоже уже с ними, а она это замечает. Кивает и улыбается слегка, с вызовом. 
– Позволь ему, – шепчет она. – Прошу. 
Он позволяет. И, целуя ее, Ее, их, забывает о Присутствии. Ну что ж, пусть так и будет. Если он настолько растерян и испуган, как и я, пусть почувствует, что значит быть человеком. 

* * *

Приветствия меняются. Порой это лишь пожатие, иной раз – поцелуй или бросок на шею. 
Никогда ни слова. 
Девочка не говорит. Никогда не издает никаких звуков, никогда не плачет и не улыбается. Ему это не мешает. По сравнению с тем, что его обычно окружает, со звоном оружия, звуками битвы, стонами и плачем умирающих эта тишина – просто благословение. 
Порой он смотрит на ее душу и видит, как та разгорается все более сильным светом. Быть может, думается ему тогда, быть может, нужно скорее доставить ее к Вратам. Быть может, нужно отворить перед ней ворота собственного царства, чтобы могла она вместить там такую Силу. 
Если нет… 
Он не хочет об этом думать. 

* * *

– Господин. – Разведчик склоняется у входа в шатер. – Мы их нашли. 
– Сколько? 
– Около восьми сотен. Прячутся в пещерах к востоку отсюда. 
– Пути бегства? 
Разведчик качает головою: 
– Нету, господин. 
Восемьсот, из них наверняка половина – мужчины, из которых меньше двух сотен смогут сражаться. Десять дней поисков – и лишь такая-то горстка. Но это лучше, чем ничего, женщины и дети попадут в лагеря, старики останутся. 
Ему нужны люди для кампании на западе, а его собственный народ слишком обескровлен. После смерти А’эшен ее племена рассеялись и не желают кланяться никому из тех, кто остался. Приходится на них охотиться, словно на диких зверей. 
Тяжело. Никто не может делать вид, что эта война его не касается. 

* * *

Он просыпается и уже знает: случилось нечто страшное. Свет на севере угас. 
Он отправляется туда как можно быстрее, отворяя портал прямо на поле битвы. 
Ее нет! Нет! Везде вокруг лишь трупы – сотни, тысячи трупов, но нигде нет и следа его дочки. 
И эти чужаки. Среднего роста, вооруженные мечами, топорами и копьями, заслоняющие лица тяжелыми шлемами. 
Он подбегает к первому из мертвых врагов и срывает шлем. 
Человек. 
Просто человек, рядом лежит суи, в нескольких шагах поодаль – венлегг, но без клановых цветов на панцире, потом снова человек и еще один. Низкий, кряжистый воитель народа гор. И женщина в одеждах всадников Лааль. 
И она внезапно шевелится, кашляет и открывает глаза. 
– Прислали тебя, верно? – улыбается кроваво она. – Скажи там… на Юге… что свободные люди… не станут гибнуть… за безумцев… 
Умирает. 

* * *

Он жив. Отерся о доски борта, а потом чьи-то руки схватили его за одежду и вытащили из воды. Он слышал обеспокоенный голос, кто-то ударил его по лицу – раз и другой, насильно раскрыл ему глаза.
Альтсин перегнулся пополам и принялся блевать.
Он выжил.
Переплыл Реку Слез. Оказался спасен, и Эльхаран даровал ему жизнь.

* * *

Он встретил Явиндера там, где тот и обещал: за городом, на границе соленых болот. Ясновидец сидел на трухлявом стволе под купой рахитичных деревьев и, похоже, ждал его, всматриваясь в гладь крохотной запруды.
Альтсин успел переодеться, забрать из нанятой комнаты оружие и инструмент.
– Ты выжил, – хмыканье старика было едва слышным.
– Выжил. Река… – Вор заколебался. – У нее ведь есть душа, верно?
– У каждой вещи в этом мире есть дух, у ствола, на котором я сижу, тоже, а когда он сгниет окончательно, дух его станет частью духов насекомых, растений и грибов. Это – истина, известная ведьмам, диким колдунам и шаманам. Истина, которую меекханские маги, что стоят во главе школ аспектированной магии, и великие жрецы, правящие душами с золоченых тронов, хотели бы стереть с лица мира. Выводы, которые можно сделать из этого знания, пугают их до мозга костей.
– Не дух. Душа.
– Да. У нее есть душа. – Ясновидец не отводил взгляд от запруды, но его морщинистое лицо изломалось в короткой усмешке. – Видишь. Снова дрогнула.
По поверхности запруды, ямы в земле, шириной едва в несколько ярдов, разошлись ленивые круги.
Явиндер наконец-то взглянул на него. Белые глаза смерили вора с ног до головы.
– Ты идешь на войну?
– Это так заметно?
– Если знаешь, как смотреть… – Пожатие плечами было предельно красноречивым.
Альтсин всмотрелся в воду.
– Снова двинулось, – отозвался он наконец, чтобы прервать установившуюся тишину. – Что там? Рыба?
– Жаба. Последняя в этом месте. Умирает. Не хочет погибать, но здесь уже нечего есть. А потому уже много дней она подыхает с голоду.
– Захватывающе.
– Нет. Пугающе. Там, подле берега, – это икра. К счастью для следующего поколения, покрытая ядовитой слизью. Тысячи крохотных головастиков. Ждут, пока старая жаба умрет, иначе она бы их сожрала. Едва только помрет – начнется. Они вылупятся. Головастики наполнят запруду, станут питаться старыми водорослями с ее дна. И расти. Однажды станут преображаться в жаб и откроют, что водорослей им уже недостаточно. Будут голодать. А потом начнут пожирать друг друга. Охотиться за подобными себе меж камнями и расти дальше. А когда наедятся, примутся совокупляться. И откладывать икру. И продолжат охотиться друг на друга. И будет их все меньше, пока в конце не останется одна, которая наконец, изможденная, не помрет от голода. А потом снова вылупятся головастики.
– Захватывающе, повторюсь. А теперь расскажи мне об этой чудесной дикой траве, что растет вокруг.
Выражение лица ясновидца не изменилось.
– Зачем ты, собственно, пришел?
– Когда я был в воде, вцепившись в твое весло, обещал себе, что если выживу, то найду тебя и выпущу кишки. Но потом… я увидал свои сны и видения. Он, Эльхаран, вытащил их из моей головы. Вот только… в этом нет смысла.
– Во всем есть смысл, Альтсин. Только порой смысл этот может нам не нравиться.
– А иной раз может нас и убить, да? Превратить в чудовищную тварь, жаждущую смерти всего, что живет?
– Случается и так.
Альтсин поколебался, потом все же присел на ствол рядом с ясновидцем.
– Река… Воспоминания, которые она открыла… Я не знаю, что они значат. Авендери? Это воспоминания кого-то из божьих сосудов? И… самого бога?
– Возможно, Альтсин, возможно.
– Что со мной происходит? Что это такое, сидящее в моей голове?
Ясновидец странно улыбнулся:
– Я бы тоже хотел это знать…
Он поднял горсть камешков, взвесил их в ладони, а потом подбросил вверх, над гладью запруды. И прыгнул, словно выброшенный пружиной.
Внезапно в руке старика появился топор – странное оружие с блестящим золотым полукругом острия и четырехфутовым древком. Альтсин не успел удивиться, а Явиндер уже зависал над ним, вытянувшись в воздухе, а топор завершал удар. Уклониться!
Он ушел влево, легко балансируя на полусогнутых ногах, оба кинжала уже были у него в руках с чувством, что этого мало, что в ладонях должно оказаться более крупное и тяжелое оружие. Альтсин принял острие топора на гарду кинжала, изменил направление удара, второй рукою двинул вперед, но ясновидец был слишком далеко, оружие давало ему немалое превосходство. Они отскочили друг от друга. И снова сшиблись, топор Явиндера рубил воздух, превратившись в золотую полосу. Сойтись. Вперед. Ближе!
Альтсин ударил локтем в лицо ясновидца с такой силой, что боль взорвалась у него в плече, уронил кинжал, ухватил старика за руки и притянул к себе. Ударил коленом в живот, добавил лбом, они покатились по камням. Внезапно он оказался сверху, прижимая шею Явиндера рукояткой его топора. Сжал руки сильнее, надавил всем телом. Давай! Сдохни!
Он дернулся и вскочил с земли с руками, все еще сжатыми на вырванном у ясновидца оружии. На долю мгновения видение топора, что разрубает на куски безоружного Явиндера, завладело им полностью. Боевая ярость обладала привкусом холодной, хрустально чистой воды на губах затерявшегося средь песков странника, свежего куска мяса во рту голодающего несколько дней человека. Она искушала. Наполнись мною. Испей. Давай же!
Нет!
С диким криком он отбросил оружие от себя подальше, склонился и ухватил лежащего за одежду.
– Зачем? – выдохнул Альтсин ему в лицо.
Улыбка на окровавленных губах выглядела почти ласково.
– Слушай.
Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш, плюу-у-ух .
Камешки, падающие на берег и на гладь вод. Альтсин замер. Сколько времени прошло с того мига, как Явиндер подбросил их в воздух?
– Мне нужно было увериться. – Старик говорил невнятно, губы его начали опухать. – О, Владычица. Кровь. Моя собственная. Знаешь, сколько времени я не чувствовал привкуса собственной крови? И зуб… проклятие, да у меня зуб шатается.
Он выглядел восторженным и испуганным одновременно.
– Кто бы подумал, что ему удастся? Говорили, что это невозможно. – Он захохотал, брызгая капельками красного. – Один шанс на миллион? На сто миллионов? Не возвращайся в город, парень. Убегай. Как можно дальше от Храма Реагвира и от Меча. Сейчас же. Поверни вправо, ступай на юг. В пяти милях отсюда есть рыбачий хутор. Найми лодку или укради ее – и уплывай. К несбордцам или вверх по реке, в Меекхан. Смени внешний вид, акцент, одежду. Скройся в спокойном месте, где не будет возможности подраться. Может, тогда проживешь еще какое-то время.
– Что происходит?
– Неважно. Ты не можешь ничего поделать. Не возвращайся в город, ты им не поможешь.
– Кому?
– Цетрону. И другим. Граф знает, что никогда не получит власть в прибрежных кварталах, если не уничтожит Лигу Шапки. Он хотел бы собрать побольше информации, получше приготовиться, но… эти твои воспоминания… наделали шуму… Терлех почуял, что появился кое-кто еще, а потому решил ударить. Вечером он пошлет в порт всех, кого имеет. Всех Праведных, большинство стражников, наемных чародеев. Хотя на самом деле ему нужен не Толстый, а ты. Терлех приказал найти того, кто убил его Праведного и в чьей голове горят подобные воспоминания. Беги.
Альтсин отпустил старика, встал и отыскал свои кинжалы. Ясновидец внимательно следил за ним.
– Если ты вернешься, я тебе не помогу, – произнес он медленно. – Ты наверняка погибнешь.
Вор проигнорировал его, сунул оружие в ножны, поправил одежду и быстрым шагом отправился в сторону города.

* * *

До Понкее-Лаа он добрался уже в сумерках. Солнце спряталось за горизонт, ворота вдоль линии стен закрывали засовы. В эту пору года быстро темнело.
Когда он вошел в прибрежные районы, то понял, что уже поздно кого-то предупреждать.
Фонарщики нынче не вышли на работу.
Масляные лампы, наполненные чистейшим тюленьим или китовым жиром, стояли на расстоянии в десяток-полтора ярдов. Давали они аккурат столько света, чтобы в сумерках не наталкиваться на стены, но многие годы оставались гордостью города, а цех фонарщиков исполнял свои обязанности с почти религиозной истовостью. Его члены, одетые в тяжелые кожаные накидки, ночами напролет кружили по улицам, проверяя уровень масла, обрезая фитили и очищая стекла в фонарях. Для большинства обитателей они оставались настолько же невидимыми и настолько же неразрывно связанными с городом, как и морской ветер.
Но не сегодня и не в этих кварталах.
В Понкее-Лаа было немного сил, способных сделать так, чтобы фонарщики оставили в темноте какие-то из улиц.
Альтсин чувствовал под кожей без малого дрожь наслаждения. Битва. Схватка во мраке. Планы и тактики, засады и хитрости, кровь на мостовой и чувство триумфа. Невольно он оскалил зубы.
Прикрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул, вырываясь из круга безумных мыслей и эмоций. Если ясновидец прав, если здесь были Праведные, эти безумные сукины дети, то любая лобовая атака стала бы самоубийством.
Проклятие, уже войти в эти районы было самоубийством. С тем же успехом можно сесть на горячих углях и ждать, что это излечит от головной боли.
Альтсин осмотрел улицу. Последняя зажженная лампа горела в каких-то тридцати футах за его спиною, впереди же, перед ним, был вход в Мухреи. Портовый квартал тонул во тьме, как будто там сидело нечто, пожирающее свет. Альтсин не видел дальше нескольких шагов, даже белые стены ближайших домов, казалось, излучали тьму. У него засвербело между лопатками. Кто-то бросил заклинание, погружающее район во тьму. Целый район.
Он ощерился шире. Все даже интересней, чем он надеялся.
Зачем ты это делаешь?
Это была одна из тех мыслей, которые он сдерживал с того момента, как Явиндер сказал ему, что вечером произойдет в городе. Отчего не сбежать и не скрыться в провинции? Денег, размещенных им в банках, наверняка хватит до конца жизни.
До конца жизни…
Гонимый, забитый, выслеживаемый, будто животное.
Порой отступить от волны означает только пасть еще быстрее.
За спиной, в глубине улочки, он услыхал медленные шаги и стук о мостовую окованной палицы. Эти окрестности фонарщики все же пока посещали регулярно. Он улыбнулся еще шире.
Четвертью часа позже он стоял на том же самом месте, одетый в кожаный плащ с капюшоном, кожаные штаны и с кожаной маской на лице. Порой случалось, что перегретая лампа взрывалась в тот миг, когда в нее доливали топливо, и разбрызгивала вокруг горящую жидкость, потому подобная одежда являлась весьма разумным решением. Банка с маслом, которую он прихватил с собой, была уже почти пуста, но это оставалось наименьшей из проблем. Он еще поднял с земли фонарь и длинный, на десять футов, шест, заканчивающийся фитилем и маленьким крюком. Шагнул во тьму.
Все пошло иначе, чем он надеялся. Никаких зловещих теней и мрачных фигур, скользящих мимо, словно духи. Круг света, отбрасываемый лампадкой, отчетливо сжался, однако не настолько, чтобы не освещать ему дорогу, а свербеж между лопатками чуть-чуть усилился. И только-то. Чары, похоже, не должны были укрыть все непроницаемым мраком, но – просто привести к тому, чтоб любопытные глаза не замечали того, что должно оставаться скрытым. И естественно – чтобы предупредить владельца тех глаз, что лучше залечь в постель, напиться или покувыркаться с женой, необязательно даже с собственной, а не торчать у окна и не таращиться в ночь.
Первый фонарь вынырнул из тьмы всего в нескольких шагах от него. Железный столп с застекленной клеткой наверху. Альтсин остановился, медленно поставил на мостовую банку с маслом, потом – фонарь, потянулся. «Ну, давайте, ублюдки, – подогнал он их мысленно, – а не то еще миг-другой, и поймете, что я понятия не имею, как это делать».
Он зажег фитиль на торце шеста. Посыпались искры, пламя оказалось удивительно ясным и живым. Потянулся за емкостью с маслом.
Шаги.
– Мастер цеха не сообщил тебе, что нынче вам не до́лжно входить в квартал?
Он резко, словно его поймали врасплох, повернулся. Их было двое: низкий худыш и высокий, мощный, будто стогаллоновая бочка, дуболом. Худыш терял тень, ленты тьмы стекали с него на мостовую, вились во все стороны. Чародей и его охранник. Дуболома вор пока мог проигнорировать, великан стоял, слегка склонившись вперед, со свободно опущенными ладонями и широко расставленными ногами. Эта поза могла устрашить, но она оставалась неудобной и для атаки, и для защиты. А чародей…
– Я спросил, – хрипло зашипел маг сквозь стиснутые зубы.
Чародей был уставшим, удерживать столь сильные чары – занятие мучительное. Наверняка он делал это не сам – умей он погрузить во тьму целый квартал, был бы куда более знаменит, и хватило бы его на несколько стражников.
– Я получил распоряжение от старшего фонарщика, добрый господин. – Вор склонил голову. – Мы должны войти в квартал и зажечь все лампы, как во всякий вечер, так он мне сказал. Я ничего не знаю, господин.
Чародей нетерпеливо отмахнулся. Альтсин знал, в каком он состоянии. Долгая, интенсивная концентрация на заклинании, использование и изменение Силы вычерпывали силы быстрее и полнее, чем многочасовой труд на галере.
– Вергх, – обронил наконец чародей усталым голосом. – Ступай за Амендеем.
Охранник кашлянул и молча повернулся.
Когда сделал первый шаг, тяжелая металлическая банка ударила ему в затылок с такой силой, что стенка ее прогнулась. Чародей раскрыл рот, стекающие с него тени отдернулись внезапно, будто напуганные, и в тот же миг окованный конец шеста ударил его в солнечное сплетение. Крик превратился в хрип. Альтсин не стал ждать, крутанул шестом и ударил мага в голову, крутанул снова и добавил для уверенности с другой стороны. Огонек на конце палицы фыркнул и погас.
Они упали оба, чародей – словно куча тряпок, охранник – будто мешок мокрой муки.
Вор опрокинул фонарь набок и замер в темноте, ожидая криков тревоги, свиста летящих стрел и топота ног. Ничего. Тишина. Кем бы ни был тот Амендей, наверняка он находился слишком далеко. К тому же линия магов оказалась расставлена чересчур свободно. Или у графа не нашлось достаточного числа людей, или же он выказывал удивительную гордыню.
Альтсин быстро проверил свои жертвы. Оба оставались живы, маг дышал быстро и неглубоко, кровь, сочившаяся из раны на голове, разлилась по мостовой черной лужицей. Тени побледнели, свет ближайшей лампы смелей врывался в улочку.
Итак, начинаем развлечение.
Вор знал этот район получше большинства его обитателей. Мухреи вот уже многие годы был вотчиной гильдии Цетрона, Альтсин же, едва только попав под его опеку, воспитывался на здешних улочках. А также на крышах, в каналах и подвалах. Подозревал он, что не существовало тут места, где бы он не бывал.
А теперь Цетрон, словно старый медведь, оказался загнан в свою берлогу.
Похоже, граф никогда не охотился на больших зверей на их территории.

* * *

Мрак. Тьма липкая и грязная. Казалось, что тени движутся, а перемещаясь – оставляют за собой темные полосы, которые наверняка не исчезли бы даже в свете дня.
Альтсин задержался в переулке и стянул одежду фонарщика. Кожаный плащ не уберег бы его ни от арбалетной стрелы, ни от удара меча, зато изрядно сковывал движения и к тому же слегка поскрипывал в темноте.
Он проверил оружие. Всего два кинжала, гаррота, кастет, несколько бутылочек с ядами и кислотой – против стражников, чародеев и Праведных, их мечей, арбалетов, палок и магии. Ну и конечно, это проклятущее беспокоящее его чувство, что некто, сидящий в его голове, кем бы он ни был, нетерпеливо ждет и все сильнее радуется близящейся схватке.
Ну, по крайней мере, хотя бы один из них будет ей радоваться.
Вор отступил в глубь закоулка и смерил взглядом стену. К счастью, в этом квартале не прижилась перенятая от империи мода на архитектурные излишества, принимающие вид четырех-пятиэтажных домов с крышами столь острыми, что и коты не сумели бы там удержаться. Здесь строили низкие здания, самое большее двухэтажные, с плоскими крышами, на которых обычно по вечерам расцветало приятельское общение. Перед Альтсином было окно, над ним – маленький балкончик, а выше – балюстрада, окружающая верхнюю террасу. Несколько движений, и он окажется там.
«Думай, – напомнил он себе. – Явендер утверждает, что Терлех атаковал под влиянием импульса, из-за смерти Праведного и тех волн, что разошлись по Силе, когда пробудились твои сны. А значит, он импровизирует. Сколько у него может оказаться людей? Против Каракатицы он послал триста, а против Цетрона? Пятьсот? Нет. Линия стражи и чародеев слабовата, сильно растянута, пока не слышно тревоги, все еще никто не отыскал оглушенного мага. А значит? Те же триста, может, даже меньше. Из городской стражи он отобрал тех, кто оказался под рукою, в столь короткое время набрал бы их не больше двух сотен, не сумел бы притащить сюда вооруженных людей со всех улиц города. В дополнение – тринадцать Праведных и горсть чародеев. Всего не больше трехсот».
Толстый готовился к столкновению уже долго, однако наверняка и его поймали врасплох. Обычно в его квартале было до трех сотен человек, но, проклятущее проклятие, его воры не могли бы противостоять в открытом бою городской страже – облаченной в кольчуги, с алебардами, мечами и арбалетами. Он мог бы нанять нескольких колдунов, но навряд ли слишком хороших. Явиндер утверждает, что граф думает как генерал, а значит, станет относиться к этому бою как к штурму вражеского города. Значит, он будет пытаться окружить отдельные улицы и захватывать их одну за другой…
Вот же проклятие. Все сводилось к вопросу, следует ли Альтсину остаться внизу или нужно искать людей Цетрона на крышах. Если граф думает как солдат, наверняка не приказывал стражникам избавиться от кольчуг, алебард, рогатин и мечей. А с таким добром непросто идти поверху. Люди же анвалара, может, и не смогли бы сражаться со стражей лицом к лицу, но они умели пользоваться арбалетами. В ночи, в такой вот тьме они станут бить с десятка шагов, и ни одна кольчуга не спасет от арбалетной стрелы. Он задумался, что бы сделал сам, будь он графом.
Послал бы Праведных на крыши – ответ был совершенно очевидным. Чтобы те их очистили и чтобы сами не затерялись в закоулках и узких улочках, где невидимые убийцы могли бы вылущить их одного за другим. Отправлял бы их двойками, так чтобы в каждый момент атакованная пара могла получить помощь. Крыши здесь на одном уровне, улочки между домами редко когда шире шести – восьми футов, довольно просто перескочить с одной кровли на другую, а потому помощь должна прийти достаточно быстро.
Вор сжал зубы и несколькими рывками взобрался на дом. Барьер вокруг крыши был сделан из нескольких деревянных поперечин, поддерживавших крашенный в белое поручень. Альтсин перескочил через него и припал к террасе. Тишина. Ни одного звука во всем проклятущем квартале.
И тут в небо ударил гром. Молния выстрелила вверх в каких-то двадцати шагах, озаряя окрестности неестественным светом. На один удар сердца она повисла над кварталом, после чего свернулась в шар и скользнула вниз. Свечение не уменьшалось.
Альтсин выглянул в щель между поперечинами. На крыше несколькими домами дальше стоял мужчина. Высокий, худой, в облегающих одеждах, еще сильнее подчеркивающих его худобу. В поднятой над головой руке он держал шар холодного синего света. Из него постреливали маленькие молнии, а потому мужчина казался заперт в световой клетке. Огненные змеи скользили по кривизне строений, ударяли в террасы, вползали по балюстрадам, обертывались вокруг надстроек и труб. Словно что-то искали.
Вор быстро понял – не что, а кого. На крыше, соседней с той, где стоял чародей, одна из сверкающих змей нащупала притаившегося человека. Он попытался сбежать, но поток энергии не дал ему и шанса, молния ударила несчастного в грудь, обернулась, к ней тотчас присоединились еще две, над треском магических разрядов пробился дикий, преисполненный боли крик. Жертва затанцевала, задергалась в странных судорогах, и вопль оборвался, когда очередная сверкающая змея ударила мужчину в лицо.
«Чародеи», – скривился Альтсин. Не только дешевые колдунишки для фокусов со светом и тенью, но и боевые маги из тех, что помогают воинам на поле битвы. Граф не экономил. И все для того, чтобы уничтожить банду портовых воров.
«И добраться до тебя самого», – добавил тут же Альтсин.
Он как раз вскакивал на ноги, когда Цетрон ответил на атаку. Крыша вокруг владеющего молниями чародея взорвалась, будто снизу в нее ударил таран многовесельной галеры. Маг пошатнулся, что-то крикнул и исчез в пробитой дыре. Молнии погасли.
Вор ощерился в темноту. У Толстого были свои колдуны, может, и не столь хорошие, как у графа, но кое-что понимающие в том, как убивать подло и результативно. А Альтсин мог поспорить, что Терлех не принимал в своих планах во внимание сети портовых каналов и подвалов.
Вор двинулся к центру Мухреи, перетекая от тени к тени, перескакивая с крыши на крышу. Большинство из них не были совсем уж плоскими, на них вырастали малые надстройки, ажурные беседки, трубы, порой между крышами перебрасывали кладки, поскольку вечерами, когда с моря дул освежающий бриз, дружеская активность местных концентрировалась именно здесь. Рыбаки, мелкие купцы и ремесленники любили проводить время со стаканом охлажденного вина в руке в беседах с соседями. На самом-то деле в Мухрее обитали тяжело работающие люди, которые умели радоваться жизни. Похоже, не было им никакого дела до интриг сильных, до храмов, богов и чужих амбиций, и теперь они наверняка сидели за запертыми дверьми, под кроватями и в разных укрытиях, молясь, чтобы битва миновала их дом.
А схватка только разгоралась.
Два потока огня ударили в небо с крыши шагах в ста. Лизнули соседнюю террасу, разорвали тьму. В их свете Альтсин приметил, как владеющего огнем мага ударяют в спину три стрелы, одна за другой. Мужчина раскинул руки, бьющиеся между пальцами огни засияли ярче, когда тяжелораненый освободил всю накопленную Силу, – и погасли. Однако успели поджечь беседку на ближайшей крыше. Конструкция из тонких досочек мгновенно занялась огнем, освещая окрестности. В сиянии горящей пристройки можно было заметить, как маг ползет в сторону террасы и как из тени выскакивает вдруг невысокая фигурка, падает ему на спину, запрокидывает магу голову и, взблескивая ножом, экономным движением перерезает ему глотку. Альтсин моргнул, а убийцы уже не стало.
«Не то тебе обещали, верно? – послал он мысль мертвому чародею. – Ты должен был сражаться против банды преступников, пугливых и прячущихся по каким-то дырам, в ожидании, пока ты их не найдешь и не поджаришь, а тут – эдакое! Профессиональные убийцы и воры, сражающиеся на своей территории. Надо было просить больше денег».
Как по приказу, весь квартал взорвался отголосками схваток. Звяканье тетив, звон мечей, крики. Похоже, Цетрон решил дать бой и внизу, поскольку большинство звуков шло с уровня земли.
Как бы ни закончилась эта ночь, графу не получить легкой победы.

* * *

Он наткнулся на них, перескакивая с крыши на крышу. Двое, оба с мечами в руках, длинные клинки блестели, отражая пламя. Тому, что лежал ближе, Альтсин свалился на спину, оттолкнулся, перекувыркнулся и едва затормозил на краю кровли, где не обнаружилось никакого барьера, а до мостовой было футов тридцать. Оба Праведных оказались мертвы.
Голову того, в кого Альтсин воткнулся, отрубили точным, идеальным ударом, а потом положили подле тела, словно ради некоей мрачной шутки, лицом к спине. У второго была широкая мерзкая рана, идущая через центр груди, наискось, от правой ключицы к левому нижнему ребру. Чистый удар, под которым грудная клетка слегка разошлась, показывая щель, полную вспененной крови. Кровь была светло-красной. Сразу под челюстью мужчины виднелась еще одна рана, вертикальный разрез шириной не больше двух дюймов. Укол в мозг, он знал это наверняка: первый из них погиб от рубящего удара сзади, второй развернулся, поднимая меч, – но слишком медленно. Слишком. Праведный столкнулся с кем-то, кто оказался быстрее него, не сумел даже нанести удар, ему разрубили грудь, а кончик второго клинка вошел в мозг.
Цетрон нанял кого-то по-настоящему умелого.
Вор аккуратно дотронулся до крови. Та липла к пальцам, словно слегка разогретая смола. Он оценил, что оба мужчины погибли где-то с полчаса назад. Прежде чем… Альтсин задрожал. Прежде чем он взошел на крышу, прежде чем началась схватка. Тот, кто их убил, сделал это совершенно бесшумно и начал охотиться на Праведных, до того как Цетрон приказал начать атаку.
Вор пошел дальше, стараясь не бросаться в глаза. Схватки возникали хаотически то тут, то там, всякий раз – короче, чем на несколько ударов сердца. Это была война тайных убийц – выстрел из арбалета, быстрый укол стилетом, удар из-за угла и бегство. Никаких отчаянных и героических сражений лицом к лицу, никаких схваток в чистом поле против тяжеловооруженной городской стражи, чародеев и Праведных. Измотать их, заставить гоняться по крышам и в лабиринте улочек и закоулков, рассеять. А когда силы графа разделятся на группки по два-три человека, Лига сможет приступить к решительной атаке. Очевидно, если Терлех не возьмется за ум и не изменит тактику. Вор же пытался разобраться с тем, что он увидел.
У Толстого не было… Нет, иначе. Альтсин не слышал, чтобы в Понкее-Лаа когда-нибудь существовал наемный убийца с такими умениями. Это, конечно, ничего не значило. Если Цетрон привлек подобных людей к схватке с графом, то не болтал бы об этом направо-налево. Но… предводитель портовых преступников, которого Альтсин знал, никогда не доверил бы свою жизнь наемным мечникам извне. Для Цетрона Понкее-Лаа был центром Всевещности, а остальной мир – всего лишь ничего не значащей провинцией. Толстый мог доверять лишь тем, кто стер подошвы на улицах города.
Только вот, проклятущее проклятие, эти трупы были настоящими. Но ведь не сами они друг друга поубивали.
Несколько теней промелькнуло на соседней террасе, направляясь в сторону порта. Альтсин двинулся за ними.
Ночной бег по крышам – это всегда увлекательное приключение. Еще ребенком он тренировался здесь в бегстве и прятках, сперва во время игр, потом – всерьез, со злым владельцем какой-нибудь украденной мелочи, сидящим у вора на загривке. Позже он оставил подобные развлечения ворам помоложе, но сам все еще помнил расстановку домов, ширину улиц, лучшие трассы. Те, кто бежал впереди, тоже двигались от тени к тени, от укрытия к укрытию, видимые не дольше удара сердца. Не тратили времени и сил на блуждания и поиск лучшей дороги. Убийцы от Цетрона.
Гроза рухнула на них в тот миг, когда вор как раз собирался дать знать о своем присутствии. Вожак группы пробегал мимо невысокой надстройки, когда раздался свист клинка, и голова мужчины отделилась от тела. Корпус сделал еще несколько шагов и рухнул с крыши. Между остальными – пятью, как наконец-то посчитал Альтсин, – ворвались двое Праведных. И это были как раз такие Праведные, каких описывал Цетрон. Одержимые мрачным божеством берсерки.
Двое очередных преступников погибли от одного удара мелькнувшего клинка. Альтсин видел все отчетливо, как будто над кварталом загорелись тысячи ламп. Меч ударил снизу, разрезая бок первого и отрубая ему руку, после чего движение перешло в плавный укол, погружаясь в грудь второго мужчины.
Все это за время меньшее, чем успела бы вильнуть хвостом напуганная рыба. Второй мясник графа появился чуть в стороне, ударив низко, в ноги следующего наемного убийцы, который попытался подпрыгнуть, но все закончилось тем, что вместо двух стоп у него осталась одна, сила удара развернула его в воздухе, он упал на живот, лицом об террасу. Двое последних людей Толстяка выстрелили, оба промазали, и оба умерли, прежде чем успели отбросить арбалеты и потянуться за другим оружием.
В три удара сердца все закончилось.
Праведные одинаковым движением стряхнули кровь с клинков, одинаково вложили мечи в левую руку. При взгляде на них у Альтсина появилось неприятное впечатление, что он наблюдает за марионетками, отыгрывающими пантомиму перед невидимой публикой. Он почти видел веревочки, тянущиеся от их конечностей и исчезающие в небесах.
Мужчины внезапно вздрогнули и начали двигаться без этой неестественной синхронности.
На крыше остался лишь один живой убийца. Тот, с отрубленной ногой. Он как раз полз к краю крыши, когда к нему подошли. Мясники не торопились.
– Где бен-Горон?
Портовая крыса сделалась неподвижна. Вор видел, как он вдыхает и выпускает воздух с тихим свистом, как ладони его расслабляются, после чего сжимаются в кулаки. Не скажет.
Те двое обменялись взглядами и улыбнулись, а желудок Альтсина превратился в ледяной шар. Заставят его. Они знали, как это делать, и это доставит им удовольствие.
Тот, что пониже, наступил на брызгающий кровью обрубок. Убийца заорал.
Летящий камень распался на две половины.
Острие меча превратилось в размытую полосу.
Рука Альтсина завершила движение.
В такой последовательности он это увидел, хотя все происходило в обратном порядке. Он бросает, меч рубит, камень распадается на два куска. Как будто время на мгновение изменило ход. Он удивился настолько, чтобы не задумываться, зачем он вообще обратил на себя внимание Праведных.
Пожалуй, с этим мог иметь нечто общее тот появившийся в желудке лед, который в тот момент растекался по остальному его телу. Морозные нити расходились лучами вдоль нервов и жил, словно растущий коралл, и там, куда они дотягивались, исчезали страх и рассудительность. Оставалась необходимость, холодный расчет и – ему пришлось некоторое время искать должное слово – жалость. Он жалел их и то, что они несли в себе, но им придется умереть.
Альтсин встал, улыбнулся, зная, что они видят его настолько же отчетливо, как и он их.
– Привет, ребятки, – сказал он. – Это нелучшее время для игр.
Глаза их изменились. Праведные снова сделались марионетками, а между лопатками вора опять начало свербеть. Он это проигнорировал. В глазах дворян горели ярость и безумие. Они развернулись к нему, одинаковым движением отсалютовали мечами.
Он оскалился в издевательской гримасе.
– Я не разбираюсь в благородных формальностях, – и обронил из ладони второй камень. – Я всего лишь портовая крыса и…
Они двинулись одновременно, несколько шагов разбега – и уже летели над улочкой в его сторону. На этот раз Альтсин не получил видения, которое вело бы его в битве, но в нем и не было нужды. Он видел режущие воздух клинки, знал, куда они ударят, и ушел из-под них мягким уклоном, едва-едва разминувшись с острием. Чувствовал холод и голод стали, ненасытную жажду крови. Помнил этот голод.
Внезапно в руках его оказались кинжалы, прямые, с крестообразной гардой, нелепо короткие, если сравнивать их с мечами. Но это был его квартал, его битва и его ночь. А эти двое пришли сюда лишь для того, чтобы умереть.
Он крутанулся между ними, останавливаясь так, чтобы один заслонял другого, схватывая летящий клинок между скрещенными кинжалами и направляя его книзу. Острие грохнуло о террасу, разбивая выстилающие ее плитки. Альтсин, все еще стоя близко, ударил нападающего локтем в лицо, добавил, воткнул кинжалы в оба запястья мужчины – одновременно – и провернул их.
Раненый отступил назад, выпуская оружие.
Альтсин поймал рукоять его меча, парировал направленный в спину тычок второго из Праведных и отскочил.
Где-то внизу выпущенный из руки камень стукнул о мостовую.
Он чувствовал меч, как ощущается собственная рука, каждый фрагмент рукояти, гарду, каждый дюйм клинка, от пятки до острия.
Заглянул в глаза второму противнику. Первый уже не шел в расчет, сознание его угасало по мере того, как яд, которым вор смазал острия своих кинжалов, расходился по телу. Какой бы Силе ни поклонялся дворянин, какая бы Сила за ним ни стояла, яд, который использовал Альтсин, уничтожил ему нервы и разлагал кровь.
Вор криво улыбнулся и приглашающе шевельнул мечом.
Сшиблись они посредине крыши, и Альтсин сомневался, что хоть кто-то в квартале мог пропустить этот бой. Звук, с каким столкнулись клинки, взорвался над крышами, заглушая все остальные шумы. Ему казалось, что притихли все окрестности. А они – стояли, сцепив клинки, напирая и пытаясь оттолкнуть противника. А потом Праведный отскочил, окружая себя сложной «мельницей», и отошел на самый край крыши.
Остальные приближались. Он чувствовал их, шесть теней, несущихся к нему с разных сторон района. Здесь у них был бы шанс, всемером на одного, в месте, в котором удалось бы напасть сразу и со всех сторон.
Однако так уж оно сложилось, что крысы, подобные ему, никогда не сражаются, когда им есть куда скрыться.
Мухреи был портовым районом, одной стороной прилегающим к морю, а с другой – к Эльхарану. Он оценил направления, с которых приближались Праведные. Порт отпадал, они отрезали бы его на половине дороги. Он заглянул в глаза своему противнику, насмешливо спародировал его салют и бросился в сторону реки.
Бег крышами и террасами теперь выглядел иначе. Он видел все, словно при свете дня: каждую подробность, шелушащуюся краску на ступенях, каждый лист плюща, оплетающего беседки, гвозди в стенах хибар и пристроек, людей, прячущихся в тенях. Желай он нынче на них поохотиться… Граф не вывел бы отсюда никого живого.
Он добрался до последнего дома. Оттолкнулся и прыгнул на тридцать футов вниз.
Мягко приземлился на мостовую. Впереди ждал фрагмент облицованного камнем берега и длинный узкий мол, подле которого наверняка привязано с десяток лодок.
Мол был пустынен.
Они уже появились прямо за его спиной. Двое справа, двое слева, трое сзади. Уменьшили скорость погони, словно зная, что он никуда не денется. Бендорет Терлех думал как военный, а хороший генерал заботится о том, чтобы враг не сумел сбежать. А если подумал бы о реке, то наверняка поставил бы поблизости несколько собственных лодок, обязаных ловить тех, кто попытается исчезнуть вплавь.
Альтсин переложил меч из руки в руку. Мол был шириной лишь в несколько футов. Бой в одиночку против семерых его не устраивал, а Эльхаран… Он взглянул на мутные воды. Он уже нынче его взвесил и оценил.
Погоня появилась на берегу, когда вор был на середине мола. Нападающие соскакивали с крыш, выходили из проулков. Он не оглядывался, бьющая от Праведных Сила ощущалась и за сотни ярдов. Он мог бы указать на них пальцем даже с закрытыми глазами. Все вокруг, хоть немного сведущие в чарах, должны были нынче это чувствовать.
Свербеж между лопатками, о котором во время битвы и бегства он почти позабыл, вернулся.
Он дошел до конца мола и взглянул на течение, все еще видя в ночи почти так же хорошо, как и при свете дня. Река несла в себе множество мусора, пенилась, шумела. По крайней мере у него будет свидетель этой битвы.
Где-то за спиной Праведных квартал озарился несколькими вспышками, раздался враждебный грохот. Там тоже продолжался бой преступников и бандитов против стражи. Портовые колдуны против магов графа. Но теперь, без Праведных, угрожавших его людям, Цетрон наконец-то имел реальный шанс. Он должен быстро вернуть себе контроль над крышами и перестрелять людей Терлеха из арбалетов.
Альтсин улыбнулся, разворачиваясь к побережью. Может, эта ночь и не закончится резней Лиги. Может, даже и сам граф сложит тут голову. Хорошо было бы удостовериться, что человек этот не станет бродить там, куда его не приглашали.
Праведные приближались. Семеро мужчин, одетых в темную зелень и синь. Цвета, лучше подходящие к темноте, чем коричневое и черное. Альтсин упер кончик меча в доски, сплел ладони на рукояти, поставив ноги на ширине плеч.
Они были настолько схожи друг с другом в движениях, жестах, в том, как шли, что на миг ему показалось, словно он видит одну персону, отраженную в шести зеркалах. Наверняка поэтому-то граф и следил, чтобы они не показывались все сразу. Когда бы некто из магов или жрецов увидал их вместе, как они идут на бой, облаченные в свой убийственный аспект, шум поднялся бы на весь город. Альтсин не сомневался, что кто-то использовал запретное искусство. Один во многих телах. Марионетки разума, удаленного на много миль, со сломленным духом и навязанной им волей. Даже в Понкее-Лаа, где никогда не горят костры, за нечто подобное никто бы не избежал огня.
Они остановились у входа на мол, и какое-то время казалось, что не станут нападать. Что вызовут арбалетчиков или чародеев и убьют его с расстояния. Так сделал бы хороший генерал. Но не тот, кто одарен Силой.
Если они не хотели друг другу мешать, то должны были подходить к нему поодиночке. Первым вышел самый молодой. Выглядел он еще несерьезней, чем тот, которого Альтсин убил на складах. Ребенок.
Парень двинулся в его сторону, набирая скорость и держа меч на отлете, словно не зная, что делать с оружием. Альтсин не стал ждать, а с места, как стоял, бросился на него. Встретились они на середине мола, обменялись двумя быстрыми ударами, которые прозвучали как один, и отскочили друг от друга на несколько футов. Мальчишка держал рукоять двумя руками, сплетя на ней пальцы, склонив голову, сверкнул зубами.
Ударил сверху. Отступил. Слева. Отступил. Справа и снова вернулся в позицию. Словно сражался против манекенов на тренировочной площадке, удар с выпадом – и назад. Удар и назад. Всякий раз принимал ту же позицию, всякий раз скалился в одинаковой гримасе.
Он боится, понял вор. Более того, он в ужасе, охотней всего сбежал бы, но должен остаться здесь и… умереть. Ему предназначено проверить, как далеко заходят умения их противника, а потом – вор бросил взгляд за его спину, где на мол выходили еще двое Праведных, – он должен связать его меч какой-нибудь «мельницей» или броситься вперед, надевшись на клинок, только бы дать остальным шанс нанести смертельный удар.
Альтсин машинально парировал очередные удары, даже не пытаясь контратаковать. Парень боялся и каким-то образом сопротивлялся Силе, которая до того запросто контролировала действия Праведных. За его спиной еще пара головорезов взошла на мол. Последняя двойка встала у самого берега, словно желая убедиться, что никто не сойдет с берега без их позволения.
Смерть ударила в них сзади, без предупреждения.
Она выплыла из переулка, перетянув на себя внимание вора настолько, что очередной удар полуторника едва не отрубил ему руку. А прежде чем упал следующий, двое Праведных, следящих за спуском с мола, оказались уже мертвы.
Молодой мужчина, хотя возраст его было непросто определить, вошел меж ними бесшумно и ударил двумя одинаково изогнутыми клинками. Уколы оказались столь быстры, что чудилось, будто темные острия прошили воздух, а не живые тела. Праведные упали замертво еще до того, как достигли земли.
Альтсину казалось, будто человек шел не сам, будто что-то его подталкивало. Дрожание воздуха, гасящего все Силы и разбивающего все аспекты. Вор видел, как это нечто тянется к Праведным и как поддерживающая их Сила гаснет. Внезапно они перестали быть марионетками и снова сделались обычными людьми.
Слыша шум от падающих тел, остальные Праведные как по команде повернулись.
Убийца остановился у мола. Смотрел на Альтсина, и только на него, будто пятеро вооруженных мужчин между ними не значили ничего. Свободные одежды песочного цвета не позволяли понять, худ ли он, массивен, гибок или широк в кости, но на самом деле это не имело никакого значения. Вор был готов поспорить на собственную руку, что это он убил ту двойку, на которую Альтсин успел натолкнуться на крыше. Его мечи подходили к ранам, будучи несколько короче привычного клинка, чуть искривлены, лезвия блестели чернью вулканического стекла.
Все замерли, словно само время споткнулось и остановило свой вечный бег.
Праведные были превосходными рубаками, но, когда помогающая им Сила исчезла, они вновь стали обычными людьми. Умели много, но здесь этого не хватило бы им даже в том случае, будь их пятнадцать, а не пять. Потому что для чужого воина они представляли собой лишь мелкое препятствие, столь не важное, что он даже на них не глядел. Он кивнул вору и печально улыбнулся.
А потом принялся убивать.
Двинулся, делая быстрые маленькие шажки, словно бежал по тропке, выложенной углями. Первого противника он убил на полушаге, вор даже не заметил удара, отрубившего мужчине руку вместе с плечом, в воздухе лишь мелькнул темный клинок, а жутко искалеченный дворянин плюхнулся в реку и тотчас же исчез под водой.
Со следующими Праведным воин обменялся двумя ударами, а потом раздался мокрый посвист, и убийца внезапно оказался за спиною противника. Не сбиваясь с ритма, он приближался к следующей паре. Мужчина, которого он миновал, стоял еще миг-другой с поднятым вверх мечом, словно готовясь к последнему, страшному удару, после чего оружие выпало из его руки, а сам он упал на колени, согнулся напополам, ткнувшись лбом в доски, и тихо заскулил. Тело его дернулось в единичном спазме. Он сделался неподвижен. Вода, текущая из-под мола в том месте, где он корчился, окрасилась в багрянец.
Парень, атаковавший Альтсина, отступил к остальным, еще живым, Праведным, а кончик меча, который он держал в руке, явственно подрагивал. Без стоящей за ним Силы был он лишь обычным молокососом, испуганным и понимающим свою смертность.
Один из Праведных внезапно опустил меч, поднял руку и выдавил из себя:
– Погоди… я не…
Убийца не позволил ему закончить, ударил левым клинком сверху, блокируя его меч, правой же хлестнул по шее, а потом выполнил красивый, изящный пинок, отправивший дворянина под ноги подбегающего товарища. Мягкий уход с линии атаки – и кончик клинка, словно черный клык вырастающий из спины Праведного, завершили битву.
Самый молодой остался в одиночестве. Встал спиною к реке, миг-другой отчаянно переводил взгляд вправо-влево, от убийцы к вору, словно раздумывая, кого выбрать. Внезапно развернул меч, упер рукоять в доски и кинулся вниз. Клинок вошел в подвздошье. Парень кашлянул, захрипел и свалился в воду, а река моментально милостиво поглотила тело.
Они остались одни. Альтсин взглянул незнакомцу в глаза и не заметил в них ни гнева, ни мрака, ни бессмысленной ярости. Только равнодушное спокойствие.
– Она тебя искала. – У чужака был странный, мягкий акцент. – Искала тебя вот уже месяц. Я уж думал, что мы покинем город.
– Тех ублюдков на крышах – это ты?
– Нет. Мы. Я и она. Пятерых.
Короткая арифметика показывала, что граф нынче лишился всех своих любимцев. Убийца не отводил взгляда от вора.
– Если бы ты не проявился нынче, завтра мы бы покинули город.
Вор кисло ухмыльнулся.
– Выглядит так, что мое купание в реке привлекло к себе всю пену из окрестностей. Будь я грудастой шестнадцатилетней жрицей Владычицы – еще мог бы понять. Но так?
Во взгляде чужака появился холод. И внезапно пришлец кинулся вперед, а мечи его превратились в размытые полосы. Альтсин принял оба удара, справа и слева, так быстро, что клинок его выглядел словно полупрозрачный щит, и контратаковал сверху, с нерушимой уверенностью зная, что убийца парирует удар левой, а правой попытается выпустить ему кишки в глубоком выпаде. Как будто тело противника наперед говорило ему, каким будет его следующее движение.
Вор вышел противу этого удара, сокращая дистанцию и развернувшись боком, а черное острие на ноготь разминулось с его животом. Теперь…
Ударит сильно, сверху – не клинком, но рукоятью, – и весящий более трех фунтов меч расколет череп мужчины. Потом он легонько оттолкнет его, спокойно разрубит ему грудь и…
Пойдет в город…
Станет убивать людей графа…
А потом найдет самого аристократа и выпустит тому кишки…
А потом отправится в Храм Меча и…
Нет.
Он ударил сбоку, сдержав руку в последний миг, хотя все равно заставил противника пошатнуться. Упер свободную руку тому в грудь и толкнул в сторону берега, отбрасывая убийцу на добрых десять футов. Мужчина приземлился на запятнанных кровью досках, пошатнулся, но не упал, моментально вернул себе равновесие и пригнулся, словно перед атакой.
Альтсин оторвал от него взгляд. Разжал пальцы, медленно, с немалым трудом, как ему показалось, будто одной силой воли пытаясь отделить от тела собственную руку. Наконец, через миг, растянувшийся в вечность, меч зазвенел о мол. Вор сделал шаг назад, потом еще один, что-то потекло у него по лицу, железистый привкус наполнил рот, и внезапно доски закончились, а он полетел вниз.
Вода была холодна, куда холоднее, чем ранее.
Он нырнул вслепую, в полную темноту, направляемый инстинктом, лишь бы только поближе ко дну, лишь бы подальше от окровавленного мола. Десять, двадцать, тридцать ярдов.
Он вынырнул, хватанул воздуха и завертел головой в поисках противника. Полагал, что тот прыгнет тоже, что теперь плывет следом, желая завершить схватку, кривые мечи против голых рук. Даже в воде это был бы короткий бой.
Убийца стоял на конце мола, свободно опустив оружие и всматриваясь в поверхность реки с непонятным выражением на лице. Он казался… совершенно равнодушным. Ни удивленным, ни разочарованным, ни злым. Как будто в миг, когда Альтсин оказался в воде, все дело перестало его интересовать.
Наконец их взгляды встретились. Мужчина кивнул и поднял мечи в салюте. Потом стряхнул с них кровь и одним движением вложил в ножны.
Она вышла из-за его спины. Словно стояла там все время, словно сопровождала его в битве. И внезапно все остальное перестало иметь значение. Ниже мужчины почти на голову, темноволосая, щуплая, она легко дотронулась до плеча убийцы и указала на вора. Воин улыбнулся одними глазами и, не глядя на нее, обронил несколько слов.
А Альтсин, хотя слух его наполнял грохот собственного сердца, понял эти слова, будто стоял в шаге от них. «Не умею плавать», – сказал тот, и похоже, что если какой-то бог присматривал за произошедшим, то наверняка был он сукиным сыном с извращенным чувством юмора.
А потом девушка взглянула прямо на вора.
Несмотря на темноту, он видел ее столь отчетливо, словно она стояла на солнце. Большие глаза, маленький носик, пухлые губы. И улыбка, словно нож в открытой ране. Жестокость.
Сущность в его голове взвыла. Вор никогда не думал, что можно испытывать нечто подобное. Ненависть? Раз или два в жизни ему казалось, что он кого-то ненавидит и желает им смерти. Это было лишь тенью того, что он ощущал нынче. Внезапно он перестал чувствовать холод, вода сделалась почти горячей, сердце, стучавшее, словно молот, едва не остановилось, чтобы через миг рвануть бешеным галопом. Прежде чем он пришел в себя, сделал несколько гребков – и оказался уже на половине дороги от мола.
Нет! Нет! Нет!
Альтсин остановился, вода заволновалась. Он изо всех сил воспротивился тому, что его захватывало. Сделал глубокий вдох и снова нырнул. Добрался до дна, воткнул ладони в ил и стиснул их на первой же вещи, которую почувствовал под пальцами. Старая веревка. Молниеносно окрутил ее вокруг запястья, затянул, завязав петлю.
Сущность внутри его головы обезумела. Альтсин услыхал вой, рык лопающегося неба и…

* * *

Кай’лл ведет своих людей на север, где вроде бы появились новые враги, а он смотрит и молчит. Как и она. 
Ее называют Немой. 
У нее лишь две тысячи человек, но это лучшие из лучших. Он запретил ей вступать в сражения, она должна лишь проверить, кто такие те пришлецы и каковы их намерения. 
Ей придется пройти восемьдесят миль опустошенными, безлюдными землями, где нет ни единого поселения. 
Некогда… 
Некогда она проходила бы мимо городов и селений, в которых обитало до полумиллиона людей. 
Нынче их кости белеют на полях тысяч битв. 
А конца войне не видно. 
Он же, во имя тех, кто погиб, должен сломать тех, кто более не желает сражаться… 

* * *

– Они красивы. 
Солнце прячется за линией холмов, подсвечивая багрянцем старого вина низко висящие тучи. Нет ветра, что холодил бы кожу, однако под вечер температура несколько снижается. Жара последних дней утомила всех. 
Если не спадет, придется выкапывать новые каналы и отводить несколько ручьев по направлению к полям на южных склонах. Иначе виноград засохнет. 
– Говорю, они красивы. – Голос рядом спокоен, но в нем можно ощутить и раздражение. – Достойны, мудры, полны уверенности. Благородны. Поклонились Владыке как истинному богу. 
– И потому-то они мудры? 
«Животные, – думает он, – нужно забрать животных с лугов у леса. Овцы и козы как-то еще справляются, но для коров воды маловато. Пруд усох почти наполовину и начал подозрительно пахнуть. Еще немного, и звери начнут болеть. 
И колодец надлежит углубить. Уже дважды за этот год обнажалось илистое дно». 
– Нет. Но их умения… необычны. Они не пользуются привычной Силой, потому что вокруг них нет и следа ее. И все же они могут совершать удивительные вещи. 
Голос все еще тих. В нем чувствуется… напряжение. 
Завтра следует собрать людей и осмотреть запруду на Абэине. Реку взяли в оковы несколько лет назад, создав озерцо, наполняющее их столы свежей рыбой, однако низкий уровень воды обнажил несколько трещин в верхней части плотины. Когда придут осенние грозы, лучше бы, чтоб все не обрушилось. 
И дети… Кто-то опять видел, как та банда сорванцов плещется в заливе. Надо бы им надрать уши. Берега сделались болотисты и опасны. Кто-то может и утонуть. А казалось ведь, что его троица достаточно рассудительна. 
– Это дело Господина и его слуг, – отвечает он наконец. – Я ему полностью доверяю. 
Проклятие, не удалось произнести это достаточно равнодушным тоном. Каждое слово будто бы на месте, последовательность их – должная, но на самом деле он прошел в ногте от границ святотатства. 
– И он об этом знает. Потому, чтобы не подвести твоего доверия, решил снова сойти меж своих людей. 
Мир трескается и распадается со звуком миллиона стеклянных осколков, падающих на каменный пол. Пришествие. Одержимость Объятиями. Воля, которая повелевает, ломает и давит, изменяя любого мужчину, женщину и ребенка. 
Он поворачивается и смотрит на сидящего рядом. Покрывающие его тело рисунки должны быть лишь украшениями. Должны лишь напоминать. Лишь создавать возможность. Сосуды должны оставаться пустыми, а боги должны странствовать своими царствами, довольствуясь молитвами и жертвами смертных. Теперь же сушь, виноград, животные и дамба не имеют больше значения. Если бог прикажет, все они покинут долину и пойдут туда, куда их погонит его каприз. Свобода – это иллюзия. 
– Когда? – спрашивает он наконец. 
– Ох… – Улыбка старшего брата словно каменный наконечник стрелы, воткнутый в глаз. – Он уже здесь. 
И в глубине его глаз становится виден Бессмертный. 

* * *

Болит. Жжет. Рвет. Горит. Он знает уже все оттенки страдания, какие можно причинить телу. Некоторые из красителей ядовиты, они должны убить нервы, избавить кожу от чувствительности, превратить ее в мертвый панцирь, неприступный для боли. Кое-кто из подверженных Отмечанию не переживет татуирования, другие сходят с ума, третьи теряют конечности, когда приходит заражение. 
Он переносит украшение тела так же хорошо, как и брат. Даже не слишком сильно кричит. 
Из-за боли он не сумел бы уснуть без отваров из зелий, отупляющих разум и гасящих сознание. 
Ему они нужны. 
Когда в последний раз он видел Онуве’ю, та шла в первом ряду лучников. Обрезала волосы, шрамы от ожогов, под которыми исчезли ее веснушки, уже не выглядели так жутко. 
Она не желала помощи целителей, которые могли бы это убрать. 
Не желала и Прикосновения Господина, хотя его брат сделал такое предложение от чистого сердца. 
В каждой битве она становилась в первом ряду, а у пояса ее висел кусочек обугленного дерева. 
Больше от их дома ничего не осталось. 
Его выбрал Господин. Нужны были сосуды, ибо пламень войны разгорался, пожирая все и всех. 
Брат удивительно хорошо перенес вплетение в Узел, а значит, должен справиться и он сам. 
Он благодарил Его за это, особенно за отвары из зелий, которые притупляли сознание. 
У него не было достаточно сил, чтобы сойти на самое дно долины и обыскать пепелище. 

* * *

Он лежит и не может вздохнуть поглубже, как будто на грудь ему уселся великан. 
Наконец он отвратительно и тяжело откашливается и вдруг слышит их. Других Бессмертных. Они приближаются медленно, по одному. 
«Ты слишком потерялся на этой войне, Воитель». 
«Нет уже для тебя иного пути». 
«Некоторые могут остаться, но не ты». 
«Мы их не сдержим. Не без барьера». 
«Уберем тебя за него». 
«Мир заслуживает своего шанса». 

* * *

Он просыпается, почувствовав ее присутствие. Это лишь далекое эхо, но он узнал бы ее всюду. 
«Корабли Странников покидают восточное побережье. Мы захватили два. Горят». 
Вместе со словами приходят образы. Борт высотой в сто футов, мачты словно лес, бак будто пристроившийся на вершине скалы замок. Все в багрянце, простреленном нитями золота. И почти нет дыма, что свидетельствует: сломан барьер, оберегающий гигантский корабль, а источник пожара – в Силе. 
«Куда они поплыли?» 
«Неизвестно. Ушли за мир». 
Он улыбается. Странники уже не представляли собой серьезной угрозы, они редко заходили в глубь суши, но вот уже десяток лет главенствовали на всех морских путях на востоке. Теперь наконец-то можно будет перебрасывать войска кораблями вдоль побережья. Можно будет ударить в Страну Тумана с моря и вернуть утраченную землю. Но теперь… его ждали переговоры. Приглашение было странным и таинственным. Поколебавшись минутку, он решил не говорить пока ей об этом. 
«Я рад. Что-то еще?» – спрашивает он, поскольку чувствует, что дело не только в Странниках. 
«Да. Я беременна». 

* * *

Убейте их. 
Он не говорит вот уже какое-то время. Не хочет, не должен говорить. Указывает цель и концентрирует Волю, а его отряды отправляются туда, куда он желает, и убивают. Штурмуют города, не желающие ему поклониться, уничтожают селения чужаков, даже тех, кто никогда против него не сражался. Ровняют с землей села, отдельные хаты и землянки. 
Все. 
Его гнев и боль – словно тлеющий под слоем пепла жар. Этот жар уже передался Копью Гнева и Поцелую Покоя, которые поддерживают его в священном походе. В мире не должно остаться ничего, кроме пепелищ. 
А казалось, что их уже ничто не соединит… 
Лааль, Галлег, Кан’на и несколько прочих непрерывно шлют к нему гонцов. Он убивает тех без мига раздумий. Видел уже достаточно на том проклятом поле битвы… А потому проследит теперь, чтобы весь мир превратился в такое же место. 
Пусть наполнят его кровь и пирующие на трупах вороны. 
Ему все время приходится навязывать своим людям Волю. 
Иначе ни один приказ не был бы исполнен как следует… 

* * *

Что-то ухватило его за волосы, дернуло вверх, вытягивая на поверхность. Прежде чем он сумел заорать, сила та втащила его в лодку, потом он получил мощный удар в солнечное сплетение, захлебнулся воздухом, захрипел и сблевал на доски.
– Если хочешь помереть, парень, – донеслось до него за много миль, – то сделай мне приятное и не порти реку. Кроме того, ты ненароком мог бы разрушить город, а я его, как бы оно ни было, все же люблю. Он почти настолько же интересен, как и предыдущий.
Вор узнал голос, хотя вспомнить имя потребовало усилия. Явиндер. Нынче он с ним сражался. Нынче или сто лет тому назад. Какая разница? Кажется, ему не повезло, и умирать еще не время.
– Смерть. Интересное дело. Знай ты, что она такое на самом деле, ты бы к ней не поспешал. Дыши. Медленней, а то снова облюешь мне лодку. И не рассчитывай на милосердие. После ее вычистишь. Тщательно.
Плеснули весла, они поплыли. В сторону мола. Альтсин лежал на заблеванных досках и не шевелился. В этот миг ему было все равно.
Девушка отозвалась первой:
– Кто ты? Так легко меня оттолкнул… Ах, это ты… Мы уже как-то встречались, помнишь?
Говорила она спокойно, с таящейся в голосе улыбкой. Был у нее акцент горожанки, жительницы прибрежных кварталов, дочки капитана корабля или купца средней руки. Заговори она с ним на улице, он пробормотал бы что-то в ответ и пошел бы дальше – настолько привычным был этот акцент. Городской.
– Я никогда тебя не встречал. – Явиндер остановил лодку в нескольких ярдах от мола.
– Правда?
– Да. Но уже знаю, что не хочу видеть тебя в моем городе. Уезжай. С рассветом.
– Почему? – В вопросе таился кокетливый трепет ресниц. – Я ведь помогла тебе прибраться. Знаешь, что может случиться? Через несколько лет он может украсть у тебя и город, и людей. Отдай его мне. И мы закончим все уже сегодня.
– Нет.
– А может, я должна взять его себе сама?..
Вор застонал, словно ему кто вылил горшок кипятка между лопаток. Сила? В сравнении с чарами городских магов и жрецов было это словно шторм против пердежа. Он стиснул зубы.
Пропало. Медленно, будто волна отступающего отлива. Фырканье ясновидца прозвучало словно фырканье довольной выдры.
– Ты и правда хочешь помериться со мной силами? Здесь? В устье реки? Когда стоишь на моле чуть ли не посредине нее?
Шум воды, потрескивание досок, испуганный вскрик. Кашель и отплевывание.
– Твой товарищ не умеет плавать. Мне его забрать? Тебе тогда будет проще или труднее? А ты? Станешь ли сражаться за него изо всех сил? Рискуя собственным… существованием?
Голос Явиндера изменился. Теперь он доносился отовсюду. Словно бы шептала река.
Вор приподнялся, не глядя на ясновидца, свесился за борт и умыл лицо. Потом прополоскал рот, хотя и казалось ему, что на сегодня воды уже достаточно.
Двое пришлецов продолжали стоять на моле. На том, что от него осталось. Столпы искривились, бо́льшая часть досок исчезла. Оба они вымокли, а убийца снова держал мечи в ладонях. Было нечто жалостливо-бессильное в этом его жесте.
– Так как? – Река шептала вокруг, а Альтсин поспорил бы на собственные руки, что ясновидец даже не утруждался открывать рот. – Ты и вправду желаешь за него драться?
– Если так, – ответила она, – то умрет достаточно людей.
– Именно. Оттого я и спрашиваю. Ты правда хочешь?
Тишина.
– Понимаю.
Вор дотронулся до Явиндера, и, когда тот повернулся, глаза его были цвета речной воды по весеннему паводку.
– Нет, – Альтсин покачал головой. – Не таким образом. Ты не утопишь его, словно котенка.
– Почему же?
– Он этого не заслужил.
– Имей он шанс, убил бы тебя, словно бешеную собаку.
– Может. Но – в бою. Лицом к лицу. – Вор чихнул. – Есть в этом городе пара людей, которых я бы и сам охотно утопил. Утром передам тебе список. А его – отпусти.
Тишина. А потом – шум. Ручеек, бегущий горным склоном, речушка, вьющаяся по лесным полянам, маленький водопад, простреленный радугой. Радость. Река смеялась.
– Только ты, – отозвался через минутку ясновидец. – Никто, кроме тебя, не умеет так меня позабавить. Он еще не понимает, насколько ему повезло наткнуться на тебя. Может, еще поймет.
Старик повернулся к молу.
– Вы должны покинуть город до рассвета. Если не сделаете этого, я за вами приду. Ты понимаешь это, моя дорогая?
– Понимаю. И запомню, Йавердосом.
– Хорошо. Ну, парень, хватайся за весла. Мы плывем домой.

* * *

До рассвета они сидели в хибаре ясновидца и пили. Чтобы кости согреть, как пояснил Явиндер. Он вытянул откуда-то маленькую глиняную фляжку, наполненную темным, пахнущим можжевельником и дымом костра напитком, развел огонь посреди комнаты и, когда осталась от того лишь горсть теплого пепла, выгреб в нем ямку и сунул туда сосуд. Четверть часа спустя – разлил в пару кубков.
– Одним махом, – приказал он.
Альтсин прикрыл глаза и выпил теплый напиток. На вкус было настолько отвратительно, насколько он и ожидал, но каким-то чудом желудок его не отреагировал непроизвольными судорогами.
– Что это?
– Наливка из нескольких зелий. Нынче уже мало кто сумеет такое сделать, да и никто не знает, как ее пить.
– Кроме тебя.
– Кроме меня. Что там произошло в кварталах?
– Резня.
– Цетрон выжил. Собирает людей. Я уже послал к нему гонца, чтобы он успокоился. Граф отступил, из его Праведных не выжил ни один. Лига победила. Пока что.
– И он послушается?
– Ага. Если хочет остаться в этом городе.
Сидели они прямо на земле, разделенные лишь пеплом и торчащей из него фляжкой. Или – соединенные ими, это как кому захочется, подумалось вору. Нет смысла тянуть дальше.
– Кто ты такой?
– Река.
– Эльхаран? А ты не должен быть побольше, помокрее и пахнуть илом? И не назвала ли она тебя как-то иначе?
Улыбка ясновидца скрылась в тенях.
– Некогда, прежде чем к нам прибыли чужаки, река текла в сотнях миль отсюда. Устье ее находилось далеко на юге от этого места. Она давала жизнь большой равнине, ежегодно разливалась, затопляя тысячи миль, принося плодородный ил, одаривая людей урожаями и надеждами на лучшее завтра. Ты удивишься, что она дождалась почитателей? Что те приносили ей жертвы? В лучшие годы из благодарности, в худшие – чтобы усмирить гнев. В месте у ее устья, где пересекались торговые пути всего мира, выстроили сто храмов, которые никогда не пустовали.
– Твои?
– Нет. Того, кем я тогда был. Говорили обо мне тогда: Йаверд’осомэ – Добрая Река. А потом пришли они. Нежеланные. Принесли собственную Силу, собственные законы и собственное видение мира. Однако, когда вспыхнула война, я к ней не присоединился. Не хотел класть жизнь собственного народа на алтарь чужого тщеславия. И меня ранили. Подло, в месте, где я не мог защититься. Безумная богиня взгромоздила горы, чтобы защитить отступление своей армии, а меня отрезали от Источника. Буквально. Я умирал, метался по всей равнине, разливаясь болотистыми прудами и высыхая под лучами безжалостного солнца. На протяжении одного дня я понял, что сила моя – лишь мираж. Было меня шестеро, когда из умирающего города, полного испуганных людей, я отправился на юг в поисках реки. Добрался сюда один. Остальные не смогли.
– Авендери. Ты – авендери бога, у которого даже нет имени. И нет почитателей.
– Нет почитателей? Ты вырос поблизости от реки, парень. Разве дважды в год молодежь все еще не пускает по воде лодочки из коры, что должны донести их просьбы до моря? Разве девушки на выданье не сплетают венки, которые поверяют реке, чтобы в плеске услыхать имя своего будущего мужа? И в первый день лета разве женщины не приносят сюда детей, рожденных в последний год, чтобы тех обходили несчастья? А в первый день жатвы – хороший хозяин разве не бросает в реку горсть зерна, чтобы поблагодарить за урожай? – Ясновидец улыбнулся. – Я все это получаю, Альтсин. Все. Просьбы о счастье, молитвы за новорожденных, благодарения за выросшие на полях злаки. Обычаи, истоков которых никто уже не помнит. Именно потому этот город и эта река – мои. Выросли они из смешения крови, языков, традиций. Пришельцев, друзей, мигрантов и грабителей. Но традиции остаются: обогащенные, модифицированные, но стержень их – неизменен. Те, кто связал свою судьбу с рекою, чувствуют к ней почтение и одаряют ее верой. Всегда и всюду.
Он налил. Они выпили. Альтсин подождал, пока минует ощущение, что его напоили дегтем для смоления кораблей. И надеялся лишь, что в следующий раз вкус будет лучше. Что ж, говорят, человек учится всю жизнь.
– Но я, – кашлянул он, возвращая себе голос, – я ведь тебя победил.
– Да-а. Я все еще не могу перестать удивляться. Хотя от Владыки Битв непросто было бы ожидать чего-то другого.
– Владыка Битв? Реагвир? А что он-то здесь делает?
– Кроме того, что ступает нынче по земле в теле смертного? Ничего. Знаешь, как Реагвир сходил меж людей?
– Как?
– Меч – это ключ. Тот, в подземельях храма. Он – истинный Меч Бога. Часть его самого. Врата его души. Он появился еще до того, как Реагвир впервые лично сошел в мир. Его авендери соединялись с Владыкой Битв именно через него. Через то, что ранили себе руку и втирали кровь в рукоять. Ты не рассказал мне, что случилось несколько лет назад в подземельях храма. – Явиндер глядел на него, прищурившись. – Может, оно и к лучшему, потому что тогда… я бы наверняка попытался тебя убить.
Вор глянул на руку. Шрам выглядел словно риска красным мелом по коже.
– Откуда ты знаешь, что там случилось?
– Река… вымыла из тебя воспоминания не только тысячелетней давности. А я их получил. Так действует моя Сила. Всякий, кто погружается в Эльхаран, проплывет им, напьется воды… В городе все колодцы, фонтаны и акведуки соединены с рекою. Соединены со мной.
– Значит, ты знал, что они делают с Мечом? Что там умирают люди…
– Давай без этого благородного гнева, парень. – Голос Явиндера отвердел. – Последние десять лет Цетрон послал на дно примерно столько же человек, сколько убили жрецы. Его я тоже должен оценить? Ведь делал он это ради денег и власти. Река – не судья, она дорога, которая несет к цели. Или мне посчитать все трупы, которые оставил за собой ты?
Альтсин кивнул. Это могло ему не нравиться, но была в том некая справедливость.
– А Меч? Если он не оружие, то – что?
– Проход. Именно для этого он и возник. Не оружие, но врата меж царством Реагвира и нашим миром. Об этом ритуале позабыли уже во времена Войн Богов, а для того, кого ты нынче носишь, существовал лишь один шанс – что некто из жрецов поранится клинком, а потом случайно ухватится за рукоять. Однако даже он не мог предвидеть, что люди сделают с Мечом. Как сильно его исказят. Много лет на этом клинке умирали новые и новые жертвы. А он их поглощал. Ты должен понять, что Денгофааг, хоть и был куском души бога, не обладал собственным сознанием. Ты ведь не требуешь этого от двери, верно? Чтобы перенестись в царство Реагвира, нужно было умереть от того острия. Меч забирал твою душу и переправлял ее на другую сторону. Именно это он и пытался долгие годы делать, его Сила исцеления появилась исключительно как побочный эффект. Но Мрак обрезал контакт с царством Владыки Битв, а потому Меч просто накапливал души несчастных, что умирали на нем. Пока наконец сквозь врата, из-за Мрака, не ворвалась Сила, которую провел один глупец, а Меч пробудился. В нем нынче существует часть души бога – и воспоминания страданий сотен жертв. И он ищет верных.
– Граф и Праведные, верно?
– Они тоже. Но не только. Хе-хе. Если бы жрецы знали, что это путь к освобождению бога и к пробуждению его в новом облике, наверняка закопали бы Меч в ста ярдах под землей.
Альтсин кисло усмехнулся:
– Отчего бы жрецам страшиться собственного бога?
– А зачем им бог? Вдруг он пожелает проверить, как исполняются его заветы? А потом появился ты, молодой и глупый вор, который не знал, когда следует отступить, и добрался туда, куда не должен был дойти. Шесть лет назад ты открыл путь Кулаку Битвы Реагвира – не самому богу, но проклятому всеми куску его души, изгнанному, который не должен был вернуться. Безумному сукину сыну, утопившему в крови половину континента. И после твоего поступка барьер разрушился. Возникла дыра, которая увеличивается с поразительной скоростью, а сквозь дыру идут чудовища. Происходят странные вещи, Альтсин, возникают расстройства в аспектах, дыры во Мраке. Есть немалая вероятность, что из-за тебя мы все погибнем. Как ты с этим справишься?
Вор оперся спиною о стену, которая некогда была бортом ладьи. Прикрыл глаза.
– Я спрашиваю… Почему ты улыбаешься?
– Я не Маленькая Ливка.
– Что?
– Маленькая Ливка была портовой девкой. А в порту, у Длинной набережной, враждовали две банды, Авера-лоф-Бенеха и Гонера Чахи. Мне тогда было одиннадцать… нет, двенадцать лет. Главари ненавидели друг друга, как бешеные псы, а Ливка оказалась слишком глупа или нерассудительна, чтобы выбрать меж ними, а потому она крутила с обоими сразу. Проделывала это так ловко, что никто не догадывался, даже ее опекунша, но однажды она что-то перепутала и, вместо того чтобы отправиться к Аверу, пошла на свидание с Чахой. Поняла свою ошибку довольно быстро, однако Гоннер был настолько рад, что она уже не сумела от него уйти, а в это самое время Авер и его люди искали ее по всему порту. И нашли. Скажем так, в самое время. Ворвались в пристанище Чахи с ножами и палками, пролилось много крови. Цетрон был в ярости и говорил, как и все, что это вина глупой девки.
Альтсин чувствовал, как ясновидец устремляет на него свои закрытые бельмами глаза.
– О чем ты болтаешь, парень?
– Видишь ли, все говорили, что люди Авера и Чахи порезали друг друга из-за Маленькой Ливки. А я уже тогда задавал себе вопрос, что было бы, обмани их Ливка и будь они при том друзьями? Полагаю, тогда бы ничего не случилось, парни надавали бы друг другу по морде, а потом сумели бы честно разделить дни. Ливка была лишь предлогом, маленьким, худым и сопливым предлогом. Понимаешь?
– Не слишком.
– Я об этом думал. О моих снах. Прошлое ли это – или видения будущего? О странных людях, которые появляются из ниоткуда. О крови на досках мола. Никто из тех, кто погиб нынче ночью, вовсе не должен был оказаться там, где он сегодня был. Войны не начинаются из-за того, что портовая шлюха перепутала любовника, как и из-за того, что некий вор окажется не в том месте и не в то время. Войны начинаются, потому что пара людей предельно ненавидит друг друга, или оттого, что кто-то пожелает больше денег, власти или удовольствий и не сумеет их раздобыть другим образом. Потому, не вытри я тогда ладонь о рукоять, чудовища все равно пришли бы. Если не нынче, то через пять, десять, через сто лет. Я прав?
Он поднял ресницы и взглянул прямо на ясновидца. В глазах старика танцевала река.
– Я уже говорил, – зашумели окрестные воды, – что ему повезло. Очень. Возможно, никогда за свое существование он не встречал такого, как ты, Альтсин. Его авендери всегда отбирались среди самых горделивых верных, тех, кто готов без сопротивления сделаться сосудом для души бога. У него никогда не было среди них друга. Партнера.
– Я не буду сосудом.
– Возможно, у тебя не окажется выхода. Он все еще спит и зализывает раны. Но придет день, когда ему понадобится это тело. Он – лишь частица души бога. Он много утратил во время Войны, однако она для него не закончилась. Когда он восстановит силы, он заберет у тебя тело – захочешь ты этого или нет.
– Не пугай меня, Явиндер. Я знаю рассказы об авендери. Я должен на это согласиться и принять его добровольно, иначе сражение душ уничтожит нас обоих.
– Да? Тогда почему раны твои затягиваются моментально? Почему ты сражаешься, будто мастер фехтования, одержимый демоном? Каким чудом ты победил меня, Праведных, того убийцу из пустыни, наконец? Захоти – ты распластал бы его на кусочки. Поверь мне. Богу нет нужды получать от тебя письменное разрешение. Хватит и того, что ты окажешься в ситуации, когда тебе придется сражаться за свою жизнь. Он предлагает тебе свои умения, а ты пользуешься ими, и все сложнее будет тебе обойтись без этого. Потому что сила и мощь искушают. Пока однажды ты не начнешь думать как он и чувствовать как он. И тогда…
– Я скорее умру. Он и я. Не поддамся ему.
Шум реки звучал ласковым смехом.
– Я едва тебе не поверил. Да, ты упрям. Нынче ночью ты чуть не утопился, чтобы только не позволить ему овладеть твоим телом. Знаешь, что тогда бы произошло?
– Что?
– Вы умерли бы оба, но его погибающая душа освободила бы такую Силу, что могло исчезнуть полгорода. Я едва успел.
Вор снова смежил глаза, вздохнул:
– Наложишь на меня путы, старик? Что ты пытаешься мне сказать – что я не могу с ним сражаться, когда поблизости есть люди? А если мне нет дела до их судьбы? Ты говоришь, что у меня нет выхода, что он в любом случае меня поглотит. Но я скорее соглашусь на уничтожение целого мира, чем на это.
Через миг-другой он услышал тихое хихиканье.
– Ты говоришь со мной или с ним? А, парень? Кого ты хочешь убедить?
– Может, себя? Как было его имя? Того авендери?
– Кулак Битвы. Был… был он лучшим воином и тактиком из тех, кого Реагвир объял своею душой. Но разделение… Видишь ли, некоторые авендери носили в себе куски души бога годами. И фрагменты эти врастали в них, соединялись с их душами. Когда разрежешь дождевого червя, то из каждого куска зародится новый. Когда поделишь на части душу, то через годы каждая из тех частей сделается отдельной сущностью. Отдельным сознанием. Когда закончились Войны Богов, оказалось, что нашим Бессмертным непросто, скажем так, собраться в кучу. Порой доходило до настоящих войн между теми, кто родился из их авендери.
– Как у Сетрена?
– Да. Он был первым. Поэтому Бессмертные отказались объявляться между людьми таким образом. Не только потому, что могут умереть, но и из боязни, что поделятся на части, которые потом не сумеют собрать.
– Вырастет ли из такого фрагмента – когда-нибудь – бог?
– Как знать.
– Я не позволю этому случиться.
– Хе-хе-хе. Снова со мной говорит уличный воришка. Наглый и упрямый. Знаешь, откуда взялись приливы?
– Нет, но полагаю, ты сейчас расскажешь. Некоторые что-то говорят о луне.
– Да. Идиоты. Давным-давно не было ни приливов, ни отливов. Моря и океаны стояли недвижимо, лишь иногда тронутые штормами. И обитал на берегу океана один дурак вместе с маленькой дочкой в домике, подобном этому; жили они со сбора того, что волны выбросят на песок. Дочка его любила море, каждый день в нем купалась. Но однажды вечером она вышла из дому, чтобы поплавать, – и не вернулась. Дурак искал ее всю ночь, после чего кто-то рассказал ему, что девочка заплыла слишком далеко и утонула. Знаешь, что он сделал?
– Извел всех глупыми россказнями?
Явиндер не обратил внимания на подколку.
– Поклялся, что заставит море отступить от ее тела. Вошел в волны по пояс, вынул нож и принялся колоть воду. Раз за разом. День за днем, месяц за месяцем, год за годом, десятилетие за десятилетием. Все вокруг приходили на берег посмеяться над дураком, но однажды на глазах удивленных зевак море отступило, открывая шельф, на котором лежал скелет его дочки. Оно уступило напору человека. Так вот в мире появился первый отлив.
Альтсин поднялся с земли и взглянул на ясновидца:
– А мораль?
– Истинная сила может тебя уничтожить, но не согнет тебя, если ты будешь упрям. Он, этот кусок души бога, пока что спит. Просыпается он, лишь когда возникает угроза твоей жизни, как во время поединка с бароном или драки в городе. Но делает он это все проще и быстрее. А потому, всякий раз, когда он пытается занять твое тело, коли его ножом. Сопротивляйся. Избегай опасностей, беги, найди спокойное место, где тебе не придется сражаться за жизнь. Иначе однажды ты можешь проснуться именно в том кошмаре, что тебе снился.
– Нет, – вор покачал головою. – Ты знаешь, что это ничего не даст. Просто желаешь выпереть меня из города. Но они пойдут за мною – тот убийца с мола, люди графа, всякий, кто чувствует призвание сражаться за мир. Полагаю, уже нет такого места, где я мог бы укрыться.
– Я знаю этот взгляд, парень. У тебя есть очередной безумный план?
– Безумный? Возможно. Одна сеехийская ведьма должна мне услугу. Она обитает далеко отсюда и не использует магию, связанную с аспектами прочих Бессмертных. Если кто-то и может помочь мне вырвать того сукина сына из головы, то только она. Ну и, – Альтсин безрадостно усмехнулся, – благодаря этому я исчезну из города, что для тебя, кажется, чрезвычайно важно.
Явиндер засмеялся, а вместе с ним засмеялась река.
– Умник. Сеехийка, да? Сто Племен? Остров, который даже северные пираты огибают стороной? Да ты безумец.
– Возможно.
– Что такого ты сделал для этой ведьмы? Спас ей жизнь?
Вор широко оскалился – на этот раз совершенно искренне:
– Нет, дружище. Я убил ее мать.